Равенства нет: Линия льда

Данила стоял в парке ещё долго после того, как Юра ушёл. Листва шелестела над головой, вечер стягивался прохладой, но он не двигался. Только взгляд оставался потухшим, пустым. Он медленно опустился на ближайшую скамейку и провёл руками по лицу. Сердце колотилось в груди, но билось уже не от злости, а от той глухой, невыносимой боли, которая накрывает после потери. Грудь сдавило так сильно, что захотелось заорать, но вместо этого он лишь наклонился вперёд, уткнувшись лицом в ладони, и тяжело, рвано задышал. Над ним медленно сгущались сумерки. Сквозь влажный воздух лилась сиреневая мгла, запахи травы и прелых листьев тянулись от земли, где ночами держалась сырость. Вдалеке, за деревьями, горели редкие фонари, а где-то на соседней улице лаяла собака. Всё вокруг жило своей размеренной, спокойной жизнью, и только в нём бушевала буря. Он поднялся, чувствуя, как ноют колени от долгого сидения. Шёл вдоль парка, тяжело ступая, и мысли в голове звучали гулко, как удары сердца: "Юра… Юра… Юра…" С каждым шагом злость, которую он сдерживал, только крепла. Он не знал, куда её деть. В груди пульсировала обида, а в висках звенела бессилием. Ноги сами несли его по дороге, освещённой жёлтыми фонарями, к дому. Он почти дошёл, когда из двора ближайшей пятиэтажки донёсся пьяный гогот. Несколько парней, лет по двадцать, стояли у лавки, курили, кто-то пил пиво, кто-то держал в руке пластиковую бутылку с мутной жидкостью. Один из них с гитарой на плече орал какую-то песню в полголоса, сбиваясь на смех. Даня замедлил шаг, взгляд зацепился за них. Злость внутри булькнула и закипела. Он свернул к ним, хотя сам толком не понимал, зачем. Парни даже не обратили на него внимания – до тех пор, пока он не подошёл почти вплотную. — Чё орёте, блядь? — хрипло сказал он, сжав кулаки. Голос был низкий, срывающийся. — Раздражаете, нахуй, своим пьяным воем. Парни переглянулись. Тот, что с гитарой, хмыкнул: — Ты кто вообще? Иди своей дорогой, малой. — Сказал, заткнитесь, — выкрикнул Данила, и в голосе его прорвалась такая боль, что парни на секунду опешили. Но потом один, высокий, с бритьём двухдневной давности и бутылкой пива в руке, ухмыльнулся. — Ты чё, самый смелый что ли? — он шагнул ближе, запах алкоголя и дешёвых сигарет ударил в лицо Даниле. — Пизды хочешь? — Попробуй, — прошипел Даня, сам удивляясь, как спокойно прозвучал его голос. — Если думаешь, что справишься. И первый удар прилетел так быстро, что он не успел даже закрыться. Сухой хруст в носу, глаза заслезились от резкой боли, в голове зазвенело. Он попятился, но тут же, с коротким рывком вперёд, врезал кулаком в челюсть тому, кто ударил первым. Тот отлетел назад, спотыкаясь. Второй бросился на него, но Даня успел встретить его локтем в живот, выпрямившись и резко толкнув плечом. Он держался сколько мог – ярость толкала вперёд, удары были резкие, точные. Но их было больше. Один сзади схватил за воротник и дёрнул, а потом ударил коленом в грудь. Даня рухнул на асфальт, ударившись локтем, в глазах потемнело. Сквозь шум крови он слышал только пьяный ржач и чьи-то слова: — Бля, придурок, он чё, реально хотел, чтоб его отпиздили?.. Потом всё стихло. Когда Данила открыл глаза, парней уже не было. Он лежал на боку у лавки, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое и липкое. Попытался вдохнуть глубже, в груди кольнуло так, что его вырвало прямо на траву рядом. Он поднялся, шатаясь, опёрся о лавку, отдышался. Ноги дрожали, голова кружилась. В носу стоял запах крови и ржавчины. Он вытер лицо рукавом, посмотрел на алую мазню и горько усмехнулся. "Сам виноват… сам…" Шёл домой медленно, держась за стенки. Открыв дверь, вошёл в коридор. Мать стояла на кухне, резала зелень для ужина. Услышав его шаги, обернулась, и нож выпал из её руки. — Господи… Даня… — голос её дрогнул, она подбежала, взяла его за лицо холодными пальцами. — Что с тобой?! Кто это сделал?! Сейчас же вызываю полицию! И скорую! — Не надо, — прохрипел он, с трудом улыбнувшись. Губы распухли, губа лопнула, зубы были в крови. — Мам, не надо. Всё нормально. — Какое нормально, Даня?! — она уже рыдала, бегая по кухне, доставая перекись, бинты, ватные диски. — Кто это сделал? За что? Господи, что с твоим носом, ты видел себя?.. Он сел на табурет, прикрыл глаза, чувствуя, как к голове жгуче липнет кровь. Она промывала ему раны, прижимала ватные диски к рассечённой брови, шипела, когда он стонал от боли, и всё повторяла, как молитву: — Господи, за что мне это… За что… Такой хороший мальчик… Что ж ты творишь, Даня… Он не отвечал. В груди всё было пусто. Только когда она закончила и отнесла окровавленные ваты в ванну, он прижал лицо к прохладной столешнице, оперся лбом о её деревянную гладь. Он сидел так, не двигаясь, будто тяжёлый камень придавил спину и не давал подняться. Внутри было глухо и холодно. Сердце билось где-то далеко, безразлично, как у чужого человека. Казалось, что если сейчас заглянуть в его грудь, там будет только туман и пустота – ни злости, ни боли, ни страха. Только глухое, тупое нежелание жить этот вечер дальше. Он медленно вдохнул, чувствуя, как пахнет тёплым деревом столешницы, лаком и чем-то домашним. Но этот запах не давал покоя, наоборот, ещё сильнее резал изнутри. Потому что хотелось почувствовать тепло, а не получалось. Хотелось заплакать, но слёзы застряли где-то в горле, мешая дышать. В глазах стояла темнота, и всё тело сковал ледяной оцепеневший покой, в котором не было места ни надежде, ни вере, ни даже отчаянию.

***

На следующий день он почти не вставал с дивана. Мама варила ему суп, поставила рядом воду, попросила поесть хоть что-то, но тот просто молчал. Отец вернувшись под утро с работы, узнав что произошло, пытался разговорить сына: — Даня… — голос отца был тихим, с хрипотцой, уставшим после ночной смены. Он сел рядом на диван, чуть наклонившись к сыну, глядя на него своими тёмными, полными усталости глазами. — Сын… что случилось-то, а? Кто это сделал? Ты сам влез или зацепили?.. Парень молчал. Лежал, не шевелясь, глядя в одну точку перед собой. В глазах его ничего не было — ни злости, ни страха, ни желания отвечать. Лишь пустота, вязкая и глухая, как чёрная вода. Отец тяжело вздохнул, опустил взгляд на его руку, сжатую в слабый кулак. — Скажи хоть что-нибудь… Я ж волнуюсь, Даня. Но тот так и не проронил ни слова. Лишь медленно закрыл глаза, отвернувшись к спинке дивана. И отец больше не спрашивал. Только сидел рядом молча, пока мог, прежде чем уйти спать в свою комнату. Данил думал о Юре. Каждый день. Каждую минуту. Ночами лежал, глядя в потолок, слыша стук собственного сердца в синяках на груди. Закрывая глаза, видел его лицо – злое, обиженное, уставшее. "Я больше не собираюсь перед тобой оправдываться…" Однажды днём он услышал, как мать разговаривает по телефону. Она раскатывала тесто для пирога, прижимая телефон плечом к уху, чтобы не отвлекаться от работы. — Да, Наташа… ой, да что ты говоришь… Уже в Питере?.. В смысле прямо в тот же день уехал?.. Господи, а мы думали, что он останется на каникулы… У Данилы зазвенело в ушах. Он молча вернулся в комнату, уже передумал выпить воды, и сел на диван, уставившись в пол, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Всё внутри похолодело. "Уехал…" И вечером в тот же день он зашёл к матери на кухню и тихо сказал, глядя в окно: — Мам… Я обратно поеду. В Питер. Она молчала, стояла к нему спиной, помешивая варенье в кастрюле. Лишь через минуту сказала: — Делай, как знаешь, Данюш. Только береги себя, слышишь?

***

Питер встретил его сыростью и моросящим дождём. Он поднялся в квартиру, открыл дверь. Тишина. В прихожей стояли только его ботинки. Юриных ботинок не было. Он прошёл на кухню и замер. На столе лежали ключи. Юрины. С резиновой биркой. Он взял их в руку. Холодный металл больно впился в ладонь. Медленно сел за стол, уставившись в одну точку перед собой. Плечи дрожали, дыхание сбивалось. Он опустил голову, положил лоб на скрещённые руки, потом чуть сдвинул их в сторону и лёг грудью на столешницу, сгорбившись, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Горячие слёзы катились по лицу, скапливаясь под щекой, но он не всхлипывал и не издавал ни звука. Только тихие редкие вдохи и тяжёлое, прерывистое дыхание выдавали, что он плачет. Слёзы текли сами, и остановить их он не мог.

***

Лето шло медленно. Учёбы не было, тренировки тоже приостановили из-за ремонта бассейна. Он не знал, куда себя деть. Лежал дома, выходил только в магазин или к заливу посидеть на камнях, слушая плеск воды. Знакомые рассказали, что Юра теперь живёт в общаге. Пару раз он сам видел его издалека, когда тот выходил после тренировки, с рюкзаком за плечами, в спортивной кофте. Юра шёл, глядя в телефон и сердце Данилы каждый раз обугливалось, сгорая дотла. Он не подошёл. Не смог. Чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Шёл по асфальту, смотрел на ровные серые плиты под ногами, на свою тень, дрожащую в свете фонарей, и думал только одно: "Я всё проебал… сам…" Мысли жгли голову, глухо отдавались в груди болью, будто кто-то сжал сердце в кулак и не отпускал. Он сам. Своими руками. Своими словами. Своим страхом, злостью и ревностью. Никто другой. И теперь не знал, как это исправить… или возможно ли вообще. Дни тянулись серыми нитями. Он всё реже выходил из дома, ему было некуда деться. Правда иногда он выбирался просто пройтись по городу вечером. Но чаще проводил вечер у воды, на камнях у берега, слушая, как волны бьются о гранитную набережную. Тёплый ветер с Финского залива тянулся прохладой, но он не чувствовал её. Не чувствовал почти ничего. Однажды вечером он сидел там, у самой кромки воды, свесив руки между колен и глядя в медленно темнеющую гладь залива. Лёгкая рябь разбивала отражение редких фонарей, а слабый бриз ерошил его волосы. Он провёл ладонью по лицу, стирая соль ветра и усталость, и вдруг услышал: — Эй. Ты в порядке? Он поднял глаза и повернул голову. Рядом с ним стояла девушка в коротких джинсовых шортах и свободной светлой толстовке с капюшоном, на ногах высокие кеды. Русые волосы выбились из тонкой резинки, прядями липли к шее, глаза были внимательные, карие, с густыми тёмными ресницами. В руке она держала скейтборд, на колёсах которого прилип песок и сухая трава. — Нормально, — ответил он хрипло, отворачиваясь. — Не похоже, — усмехнулась она. Села рядом на тёплый камень, подогнула под себя одну ногу, скейт положила поперёк колен. — Ты часто тут сидишь. Я тебя вижу почти каждый вечер. Он молчал. Тишина между ними была долгой, но она, казалось, не спешила её нарушать. Только подперла подбородок рукой, разглядывая его сбоку. — Ну и чего ты тут делаешь? — спросила наконец. — Думаю, — коротко бросил Даня, глядя на темнеющую гладь воды. — О чём? Он резко повернулся к ней, в глазах промелькнула злость: — Тебе-то какая разница? Она снова усмехнулась – не обиженно, а скорее с какой-то дерзкой теплотой: — Никакой. Просто любопытно. Ты выглядишь, как человек, который держит в себе целый мир и боится его выпустить. Он шумно выдохнул, потерев переносицу. Потом поднялся. — Мне пора. — Подожди, — она встала тоже, перехватывая скейт под мышку. — Меня Лиза зовут. А тебя? Он посмотрел на неё, в её карие глаза, блестящие в тусклом свете фонаря на набережной, и вдруг сказал: — Даня. — Ну, Даня, увидимся, — она подмигнула, перекинула скейт через плечо и легко побежала по дорожке к дороге, где ждал автобус. Он думал, что больше её не увидит. Но на следующий вечер она уже сидела на тех же камнях, крутя скейт на носке кеда. Увидев его, подняла руку в приветствии. — О, мистер Молчун снова в печали, — сказала она весело. — Зачем ты здесь? — устало спросил он. — Жду тебя, — пожала плечами. — У меня сегодня тренировку отменили. Решила покататься и поговорить с тобой. — Зачем? Она посмотрела на него внимательно и вдруг серьёзно ответила: — Потому что иногда людям просто нужно, чтобы с ними поговорили. Он сел рядом, тяжело вздохнув. Они долго молчали. Лиза не задавала лишних вопросов, не копалась в его душе. Она болтала о своём: о том, как учится на дизайнера, как тренируется в скейт-парке, как давно мечтает прыгнуть кикфлип, но всё время падает. Рассказывала так живо, с огоньками в глазах, что он невольно ловил себя на мысли – она забавная девчонка. Такая простая, что ему хотелось слушать её ещё, просто чтобы не оставаться наедине со своей тишиной.

***

Так продолжалось несколько недель. Она появлялась рядом, как будто всегда знала, он придёт. Иногда приносила кофе в бумажных стаканчиках, иногда шоколадку, иногда просто сидела рядом молча, играя шнурками на своих кедах. Он по-прежнему думал о Юре. Каждую ночь, каждое утро. Лиза это чувствовала, хотя он ей ничего не говорил. Она не лезла. Только однажды, когда он встал с камня, чтобы уйти, она сказала тихо, глядя ему вслед: — Знаешь… кто бы там у тебя ни был на душе… если этот человек ушёл – это не значит, что жизнь закончилась. Ты всё ещё здесь. Он остановился, но не обернулся. Просто стоял, слушая, как её слова медленно растворяются в вечернем воздухе.