Дом, в котором ты остался

Он не касался меня.

Но я помню каждую тишину, в которой он не ушёл. Комната казалась тёплой от летнего зноя и какого-то непередаваемого уюта, который бывает только в детстве. Сквозь приоткрытое окно струился вечерний ветер, колыхая занавески — выцветшие, в мелкий цветочек, словно у бабушки. Воздух пах полевыми травами, жареным хлебом с маслом и чем-то ещё — чем-то тёплым и домашним, что невозможно было назвать. Может быть, счастьем. Ни-Ки лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Простыня под ним была шероховатой, сшитой из старого постельного белья, которое мама переделала ещё до своего ухода.  На полу — мягкие тени от лампы и полураспакованные коробки: они только что переехали. Комната всё ещё пахла чужим жильём, но с каждым днём становилась всё больше их. — Ты не спишь? — раздался рядом тихий голос. Сестра лежала на боку, облокотившись на руку. У той были усталые, но всё такие же добрые глаза, и волосы заплетены кое-как, так, как она всегда делала перед сном. Ни-Ки не ответил сразу. Он думал. Слова вертелись на языке, словно новая конфета, которую боишься разгрызть — вдруг невкусная. — Сиён… — прошептал Нишимура, всё ещё не поднимая головы. — А если… если я не такой, как надо? — Что значит «не такой»? — голос не стал ни холоднее, ни строже, но тело девушки заметно натянулось. — Ну… Я просто… иногда думаю, что, может быть, мне нравятся не девочки, — Рики сглотнул, громко, словно признался в убийстве человека. — Я не хочу, чтобы так было. Это плохо, грешно. Сестра замолчала. Ни-Ки ждал удара — словом, взглядом, хоть чем-то. Но вместо этого — прикосновение. Тёплая ладонь легла ему на спину, как крыло. — Ты не плохой, Ни-Ки, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты это просто ты. — Но папа бы… — Папа не здесь. — Сиён шумно выдохнула, сжав плечо Нишимуры. — А я здесь. И я тебя люблю. Всегда буду. Рики заплакал.

Первая трещина в стене, которую потом придётся выстраивать заново.

Прошло пятнадцать лет. Июнь в маленьком городке был не столько тёплым, сколько липким. Воздух стоял густой, как парное молоко. Жара наползала с асфальта, с крыш домов, из душных автобусов, где пахло потом, пылью и дешёвыми ананасовыми освежителями. Ни-Ки стоял у кухонной раковины и отжимал тряпку, лениво наблюдая, как вода капает в стальную чашу. Он почти не чувствовал запахов — усталость заглушала всё.  Утро началось ровно в 6:40, когда Минхо проснулся с подушкой на голове и требовал вафли. Вафли, которых не было. Затем — спешка, рюкзак, бутылка воды, непонятный рисунок с синим медведем и слёзы из-за того, что пуговица на рубашке была «не та». Минхо уже был в школе. Ни-Ки сидел за столом, разворачивая остывшую булочку с корицей, которую всё же прихватил по пути домой из пекарни. Кофе, сваренный в турке, остывал в любимой чашке с трещиной — подарок от сестры, теперь уже пожелтевший от времени. Квартира была маленькая, но чистая. Вся в светлых тонах, с книгами в каждой комнате — привычка, оставшаяся с детства. На стене висела рамка с фотографией: Сиён и пятилетний Минхо. Сестра держала сына на руках, смеясь в камеру. Снимок был сделан за два месяца «до». Ни-Ки не любил смотреть на неё слишком долго. Лицо сестры там было слишком живым. Он не думал, что останется с ребёнком. Он не думал, что у него получится. Но когда стоял у кроватки, наблюдая, как Минхо спит, свернувшись клубком — понял, что выбора нет. Потому что любовь, несмотря ни на что, жила где-то глубоко — неяркая, упрямая, как корень под тяжелым камнем. И вот теперь — библиотека, работа, тихие вечера, разговоры с Минхо про оранжевых динозавров и космос, походы в супермаркет по субботам. И школа. Чёртова школа. — Доброе утро, господин Нишимура, — с чрезмерной вежливостью произнёс голос, который Ни-Ки начал узнавать по одному вдоху. Сону. Учитель Минхо.  Слишком улыбчивый, слишком тёплый, слишком… правильный. Ким стоял в дверях с коробкой сока в руке и открытой папкой в другой. На нём была мятая светло-голубая рубашка, немного потные виски и безумно живые глаза.  Ни-Ки ощущал к учителю стойкую смесь раздражения и чего-то ещё — более опасного. Того, что он старательно прятал где-то глубоко под кожей. — Ваш племянник забыл ланчбокс, — сказал Сону, поднимая контейнер с изображением кота. — И я подумал… ну, заодно передать. — Спасибо, — коротко ответил Ни-Ки, не встречаясь взглядом. — Он вчера сказал, что вы умеете делать «макароны с характером». Это комплимент, я надеюсь? Рики впервые за утро хмыкнул — коротко, устало, но с искрой. Сону не ушёл сразу. Он остался стоять, словно что-то ждал. Приглашение¿  Ни-Ки чувствовал на себе взгляд. Всё внутри сжималось — от страха, раздражения и желания, которое он не имел права испытывать. — Если вам когда-нибудь будет нужна помощь или просто поговорить… я рядом. Не из вежливости, — голос Сону был мягким. Даже слишком искренним. — Мне не о чем говорить, — Ни-Ки посмотрел на него впервые. И тут же пожалел — в глазах не было ненавистной жалости. Лишь старое доброе тепло. Он вмиг закрыл дверь, даже не попрощавшись. И ещё долго стоял, опершись лбом о прохладное дерево, слушая, как сердце глухо бьётся где-то в груди.

Что если любовь — не грех?

В классе пахло пылью от маркерной доски, яблочным соком из коробочек и старыми учебниками, оставшимися от предыдущих учеников. Лёгкий аромат детства витал в воздухе, словно растворённый в солнечных лучах, что просачивались сквозь жалюзи. Вечернее солнце делало помещение невыносимо светлым, словно всё здесь — от стульев до мелочей в ящиках парты — было выставлено напоказ. Ни-Ки сидел у стены, сложив руки на груди, чувствуя, как под кожей медленно разрастается беспокойство. В зале уже было около двадцати родителей. Кто-то привёл с собой младших братьев и сестёр учеников, кто-то приволок ноутбук и лихорадочно что-то печатал. Несколько женщин болтали у окна — кажется, они знали друг друга с садика. Люди смеялись, переглядывались, обсуждали летние кружки, планы на каникулы. Рики чувствовал себя чужим. Словно был не в помещении, а по другую сторону стекла. Он пришёл в рубашке, выглаженной наспех, и джинсах, которые уже давно начинали терять цвет. Волосы были аккуратно зачёсаны, а под глазами — тень, которую не скрывал никакой сон или консилер. Минхо остался дома с соседкой, перед уходом долго хныкал, спрашивая, будет ли папа долго. Ни-Ки не был ему отцом.  Но каждый раз, когда мальчик так говорил, сердце болезненно сжималось и делало переворот в 360°. Дверь в класс распахнулась, он вошёл. Сону. Учитель. Светловолосый, в рубашке цвета топлёного молока и с лёгкой, почти небрежной улыбкой. Ким поздоровался со всеми сразу, взгляд скользнул по рядам, чуть замедлившись, когда встретился с Ни-Ки.  Нишимура быстро отвёл глаза. — Добрый вечер, уважаемые родители! — голос у Сону был удивительно звонкий, но не резкий, а тёплый, обволакивающий. — Рад, что вы нашли время. Знаю, вы заняты, у вас семья, работа, но эти встречи для нас очень важны. Он говорил легко, свободно. Рассказывал об успехах детей, показывал на доске их рисунки, включал короткое видео, где весь класс пел песню на корейском и пускал мыльные пузыри на школьном дворе. Смех, шорохи, несколько вздохов умиления — и опять тишина, нарушаемая только голосом учителя. Ни-Ки слушал, не слушая.  Он изучал линию плеч Сону, то, как тот жестикулировал, не стесняясь. Ким говорил искренне, словно верил, что даже один ребёнок может изменить мир. Наивно. Больно. Привлекательно. Собрание закончилось. Родители начали вставать, кто-то ждал очереди к Сону, чтобы задать личный вопрос. Ни-Ки не хотел задерживаться. Рики поднялся, перебросил через плечо куртку и уже почти дошёл до двери, когда позади раздался знакомый голос: — Господин Нишимура, подождите, пожалуйста. Он обернулся. Хотел соврать — сказать, что спешит. Но не смог. Лицо Кима не выражало ни требования, ни давления. Только просьбу. Спокойную, почти мягкую и детскую. Кажется, Минхо точно с таким же лицом выпрашивает шестую конфету. Они остались в классе вдвоём. И тут стало неуютно по-другому. — Минхо стал гораздо увереннее, — начал Сону, перелистывая папку с оценками. — Он начал общаться с ребятами, больше смеётся. Сегодня он рассказал, что вы с ним делали «тест на лучшую лапшу». Знаете, когда он говорит о вас, он всегда улыбается. Ни-Ки нахмурился и отвёл взгляд. — Это моя обязанность, — тихо ответил он. — Заботиться о нём. — Это не только обязанность. Это любовь. Я вижу, сколько вы в него вкладываете. Он вам благодарен, даже если не может сказать это прямо. Неловкая пауза. Слишком много света. Слишком близко. Слишком внимательные глаза. — Простите, — произнёс Ни-Ки холоднее, чем хотел. — У меня нет времени на лишние разговоры. — Иногда разговоры — это не лишнее, — Сону немного улыбнулся, чуть наклонив голову. — Особенно, если вы всегда молчите. Нишимура сжал кулаки. Не от злости — от того, как точно его задели и сделали царапину. Словно кто-то посмотрел внутрь и сказал: «Я всё вижу». — У вас слишком много вопросов, — выдохнул он. — И слишком мало прав на них. Сону не обиделся. Лишь кивнул. Пауза повисла между ними, почти что тёплая, как плед в холодную ночь. — Тогда так. — Сону открыл шкаф у доски и вытащил оттуда ланчбокс. Синий, с наклейкой кота, испачканной в томатном соусе. — Минхо опять забыл. И да… он рисовал вас сегодня. У вас было лицо супергероя. Строгого, но доброго. Ким протянул коробку, Ни-Ки аккуратно взял её, стараясь не коснуться пальцев Сону.  Касание было бы слишком.  Это всё — уже слишком. Он кивнул и ушёл. Почти сбежал. И только выйдя на улицу, понял, что дышит слишком часто. Ветер тянулся с запахом липы и школьного песка. Небо темнело, над крышами дома таяли последние облака, как ягодное мороженое на солнце. Нишимура шёл медленно, чувствуя, как внутри что-то растёт. Не чувство — угроза. Опасность. Та самая трещина, которая когда-то появилась в детстве, сейчас угрожала превратиться в разлом. И всё же, несмотря на страх и грубый голос из прошлого, твердивший: «Это грех», Ни-Ки не мог выбросить из головы то, как Сону сказал: «Я вас вижу». Ключ повернулся в замке с привычным, чуть тугим щелчком. Дверь слабо скрипнула, впуская Ни-Ки в полутемную квартиру. Пахло пиццей — сырной, тёплой, с хрустящей корочкой — и ещё чем-то домашним, почти забытым.  Детством. Или уютом. Или чем-то, чего ему давно не хватало. — Рики! — звонкий голос пронёсся из глубины комнаты, секунду спустя в коридоре показался Минхо — в пижаме с динозаврами и носках в горошек. — Мы с тётей Чо сделали ужин! Специально для тебя! Угадай, что? — Пахнет как… пицца с карамелизированным луком? — хрипло улыбнулся Ни-Ки, снимая обувь и чувствуя, как с плеч постепенно спадает дневная тяжесть. — Ты угадал! — воскликнул Минхо, обняв парня за талию, словно не видел вечность. — Я сам выкладывал сыр. Но тётя сказала, что если съесть всю моцареллу сразу, тесто обидится. Из кухни выглянула соседка — тётя Чо, женщина средних лет с вечно усталыми, но добрыми глазами и бесконечным терпением. Она кивнула с лёгкой улыбкой, указывая на стол. — Мы подождали тебя. Пицца ещё тёплая, я только что вытащила её из духовки. В столовой царил мягкий полумрак: горела одна лампа над столом, на скатерти — две тарелки и маленькая миска с салатом, нарезана совсем небрежно. Точно Минхо резал. Ваза с мятой, принесённая сыном «в подарок», стояла в самом центре. Ни-Ки машинально подвинул стул, сел. И только тогда понял — в груди всё ещё сжимает. Но уже чуть меньше. Словно возвращение домой, даже в таком несовершенном виде, имело свой смысл. Минхо жевал с удовольствием, смачно и уронив на пижаму кусочек сыра. Он болтал — о том, как сегодня кто-то в классе пытался нарисовать крокодила, но вышла лампочка. О том, что учитель Сону показал им песню про планеты, и теперь он точно знает, что хочет быть астрономом. Или поваром. Или драконом.  Ни-Ки слушал краем уха, кивал, иногда улыбался. Пока не раздался вопрос. Простой. Детский. Разящий до корня. — А мама любила пиццу? Нишимура замер, не глядя на ребёнка. В комнате повисла тишина, словно воздух сгустился. Тётя Чо уже начала собирать посуду, но замедлилась, словно поняла: это не её место. Ни-Ки поставил чашку с газировкой на стол. Осторожно. Слишком осторожно. — Да, — сказал он наконец. Голос прозвучал каким-то чужим. — Особенно с ананасами. Но делала вид, что не любит, потому что муж считал это «извращением». Минхо хихикнул. — А я бы ел только с ананасами. И с оливками. И с кукурузой. Она была весёлая? Ни-Ки посмотрел на него. Глаза мальчика были огромные, распахнутые, полные искреннего любопытства.  Минхо не помнил свою маму, его сестру — не так, как следовало бы. Память ребёнка беспощадна. Всё стирается быстрее, чем кажется. Ни-Ки каждый день боролся с этим ластиком, проливая чернила на блокнот всё гуще и больше. — Очень, — выдохнул он. — Она пела тебе песенки, когда ты не мог уснуть. Знала сто глупых анекдотов и заставляла всех наряжаться в хэллоуин. Даже меня. — Надеюсь, ты был в костюме тыквы! — с полной уверенностью заявил Минхо. Ни-Ки слабо усмехнулся. В груди что-то снова болезненно сжалось — от любви, от утраты, от невозможности вернуть. Он потянулся и пригладил волосы ребёнка. — Почти. Был злой пират. Без бороды, но с мечом. Минхо обнял его за талию, как делал всегда, когда чувствовал и хотел сказать «я люблю тебя», но ещё не знал, как это говорить вслух. Тётя Чо ушла. Минхо уже спал, свернувшись клубком в своей кровати. Ни-Ки стоял у окна, облокотившись на подоконник. За стеклом — мягкий свет фонарей, редкие машины, пульсирующее дыхание города. Внутри — тишина. Тепло одеяла на плечах. И фотография Сиён на полке. Рики думал о том, что всё делает неправильно. Что никогда не будет нормальным. Что каждый раз, когда кто-то вроде Сону смотрит на него так… с интересом, с участием, с опасным вниманием — внутри раздаётся голос из прошлого: «Ты знаешь, что это грех. Ты знаешь, куда ведёт слабость». Но Минхо был счастлив. А Сону… просто был рядом. Без требований. Без вопросов. Просто был.

А если любовь — это не слабость?

Осень всё настойчивее входила в город — не стучась, а просто растворяясь в утреннем воздухе, в лёгком холодке на кожаных рукавах куртки, в мягком запахе опавшей листвы. Ни-Ки почти не замечал этого. Просто жил в ритме, где сентябрь сменялся октябрём не по календарю, а по срокам школьных собраний, числу вычеркнутых смен на работе и частоте детских простуд. Нишимура шёл по коридору начальной школы, как всегда — чуть сутулясь, с руками в карманах и упрямо отрешённым выражением лица.  Листы на стенах пестрели детскими рисунками, разноцветными отпечатками ладошек и пожеланиями «хорошего дня!», словно мир был чем-то простым и тёплым. Ни-Ки всегда чувствовал себя здесь немного чужим. Слишком взрослым. Слишком измученным. Минхо, как обычно, остался последним. — Вот и папа, — с лёгкой улыбкой сказал Сону, когда Ни-Ки вошёл в класс. Ким стоял, присев на корточки рядом с детским столом, и рассматривал какой-то рисунок, разложенный на парте. Минхо сидел, вальяжно закинув ногу на ногу, как взрослый, и что-то горячо объяснял, размахивая фломастером. — Привет, падя! Смотри! — он протянул листок. — Я нарисовал маму! Ни-Ки застыл. На бумаге — смешная, яркая, нарочито неуклюжая фигура. Женщина в розовом платье с пышной юбкой, короной на голове, в руках — большая пицца с ананасами. Лицо — круглое, с глазами-пуговицами и широкой улыбкой. Надпись в верхнем углу: «Мама. Принцесса на Хэллоуин». — Я точно знаю, она бы хотела быть принцессой. В этом году, — важно пояснил Минхо. — С мечом. Ну, знаешь, как королева, которая всех спасает. А пицца — это для праздника. Потому что праздник без пиццы — это глупо. В груди что-то хрустнуло. Медленно, туго. Как если бы сломался ключ от давно запертой комнаты внутри. Ни-Ки не знал, как реагировать. Хотел улыбнуться — но не смог. Хотел что-то сказать — и тоже не смог. Потому что всё, что чувствовал сейчас, — это боль. Горькая, кислая, пронзительная, почти невыносимая, до хруста в легких. Сону, заметив это, встал. Ладонь легко коснулась плеча Ни-Ки — мимолётно, но с такой внимательной мягкостью, что это ощущалось почти физически. — Очень трогательно, правда? Минхо рассказал, как она пекла с ним кексы, хотя, по его словам, они «не получились, но она смеялась», — Ким говорил спокойно, сдержанно. Словно аккуратно выводил из внутреннего обрыва. — Да, — выдавил Рики, с трудом отрывая взгляд от бумаги. — Она… часто смеялась. — Ты заберёшь мой рисунок домой? — Минхо смотрел вверх, ожидающе. Ни-Ки коротко кивнул. Поднял лист, стараясь не помять его. Тот всё ещё был тёплым, словно тепло от рук ребёнка навсегда отпечаталось на бумаге. — Можно я покажу его тёте Чо? Она скажет, что это лучший рисунок в галактике, — Нишимура попытался сделать голос лёгким, но что-то всё ещё дрожало под поверхностью. Минхо кивнул с важным видом и вдруг — совершенно неожиданно — повернулся к Сону. — А вы не хотите к нам в гости? Поиграть в настолки? У нас есть такая, где можно быть ведьмой. Или медведем. Или медведем-ведьмой! Это весело. Сону слегка поднял брови — так, как делают взрослые, когда удивлены и растроганы одновременно. — Медведь-ведьма звучит слишком круто, чтобы отказаться. Ни-Ки открыл рот, чтобы возразить. Он чувствовал, как напряжение скручивает позвоночник, словно кто-то сжал его внутри: это не должно происходить, слишком близко, слишком лично.  Сону не должен сидеть за их столом. Он не должен слышать, как Минхо храпит во сне. Он не должен видеть, как Ни-Ки обнимает старую футболку своей сестры, когда плохо. Но на него смотрели двое: Минхо — с надеждой, ожиданием и тем самым особым блеском в глазах, когда ребёнок хочет показать своё сокровище. И Сону — мягко, терпеливо, явно давая выбор. И Ни-Ки — с отчаянной, внезапной, не присущей ему слабостью — кивнул. — Хорошо. На выходных. Минхо взвизгнул от радости и тут же начал перечислять, какие настолки они сыграют, и что тёте Чо надо срочно сказать, чтобы она испекла пирог с бананами, и что им нужно обязательно пропылесосить перед приходом учителя, и что нужно купить любимую яблочную газировку Кима, и что...  Сону улыбался, но не смеялся — просто смотрел на Ни-Ки. Тихо. Как человек, который знает, что этот шаг дался дорого. И был благодарен. Они вышли из школы, воздух стал чуть холоднее. Ни-Ки бережно держал рисунок в руках. Ветви деревьев гнулись от ветра, опавшие листья кружили по асфальту, словно искали, где прижиться. Рики не знал, как объяснить самому себе, почему его так скребло внутри, когда он видел, как Минхо легко смеётся с Сону. Почему хотелось оттолкнуть его, и в то же время — попросить остаться. И всё же он шёл домой. С сыном за руку. И с обещанием. Пирог. Настолки. Пылесос. Газировка. Сону. Всё это было слишком. И всё это было… невыносимо нужно. Дом в конце улицы был маленьким, со скрипучими ступенями и старыми, по-деревенски широкими подоконниками. В нём вечно пахло яблоками, тёплой мукой тоской и чем-то детским — то ли восковыми карандашами, то ли плюшевыми игрушками.  Вечер вползал в окна медленно, окутывая комнаты мягким светом фонаря снаружи, золотистыми бликами на полу и уютной тенью за занавесками. Сону пришёл вовремя, как и обещал. Он стоял на пороге с коробкой настольной игры, бутылкой яблочной газировки и каким-то смешным пакетом, в котором выглядывал хвост плюшевого медведя — маленький подарок Минхо, сказал он, чуть смутившись.  Ни-Ки впустил Кима с лёгким кивком, словно нехотя — но дверь не запер сразу. Было почти символично. Минхо носился по дому в восторге, словно праздник наступил без предупреждения. Он уже переоделся в свой «пижамный комплект супергероя», где кофта была синей, а штаны зелёные с молниями.  Они сели на ковре в гостиной — Сону, Минхо и Ни-Ки, который всё ещё держал дистанцию, даже сидя рядом. Он положил ладони на колени и смотрел на поле игры так, словно от него зависела государственная тайна.  На столике рядом стояли чашки — сок для Минхо, крепкий зелёный чай для Ни-Ки, и кружка с газировкой для Сону, которую Минхо с важным видом выбрал сам. — Ладно, если я буду медведем-ведьмой, то ты, падя, должен быть магическим кактусом, — произнёс Минхо с абсолютной серьёзностью, подавая фишки. — А учитель Сону — рыбой, которая умеет колдовать молнией. Ким рассмеялся. Рики — выдохнул сквозь нос, почти незаметно улыбнувшись. Игра пошла как-то неожиданно легко. Минхо хохотал, Сону подыгрывал, делал смешные голоса, а Ни-Ки, сам того не замечая, втянулся. Даже засмеялся вслух один раз — коротко, глухо — и сразу опустил глаза, словно боясь, что кто-то заметит, как это было приятно.  Сону заметил. И ничего не сказал. Часы шли быстро. После ужина — макароны с сыром и зелёным горошком, которые Минхо ел с поразительной сосредоточенностью, — ребёнок начал клевать носом прямо за настолкой. — Пора спать, герой, — мягко сказал Ни-Ки и, подхватив племянника на руки, понёс его в комнату. Сону остался в гостиной. Только разложил фишки обратно в коробку, поправил подушки на диване и вдруг увидел — под столом валялась пара крошечных носков. Он поднял их, улыбнулся. Тонкие, с динозавриками. Такая обычная деталь — но отчего-то тронула до самых костей. Когда Ни-Ки вернулся, комната стала тише. Теплее. Пустой посудой занимались вместе — на кухне, не договариваясь. Нишимура мыл, Ким вытирал, касаясь плеча то случайно, то намеренно. Лампа над раковиной светила желтовато, старым светом, каким-то домашним. И время словно замедлилось. — У тебя уютно, — вдруг сказал Сону. — Такой дом… в котором живут. Ни-Ки пожал плечами. — Он был её. Я просто пытаюсь сохранить, что могу. Ким ничего не ответил сразу. Протёр тарелку до скрипа, сложил в стопку. — Это видно, — сказал он спустя паузу. — Здесь чувствуется тепло. Это не всегда бывает, даже когда люди стараются. Ни-Ки опёрся на край раковины. На лице — напряжение, словно он боролся с желанием ответить или сбежать. — Знаешь… Я иногда думаю, — тихо начал Рики. — Что я делаю всё неправильно. Что он вырастет и будет помнить только, как я срывался. Или как молчал, когда нужно было говорить. Как делал вид, что не замечаю, как ему плохо. Нишимура не смотрел на Сону. Говорил в пространство. В пар, поднимающийся из чайника, в пятно на стене, в собственные мокрые руки в пене. — Мне кажется, он будет помнить, — мягко произнёс Сону, — что ты не отпустил его. Что остался. Что приходил на все собрания, даже если ненавидел это. Что читал ему сказки вслух, когда сам был на грани. Что давал ему пиццу с ананасами в день, когда он скучал по маме. И что, несмотря на всё, ты с ним. Каждый день. Ни-Ки громко сглотнул. Боль подступила к горлу неожиданно. Острая, но не разрушающая. Просто — тёплая. Слишком тёплая. — Ты хорошо справляешься, — сказал Ким тише. — Я это вижу. Каждый день. Молчание повисло между ними, густое, как тягучая карамель. Не неловкое — просто полное. Ни-Ки впервые не отпрянул. Лишь стоял рядом. Дыхание стало чуть легче. Чуть глубже. Словно слова Сону стали тем, чего он не позволял себе хотеть — утешением. Одобрением. Верой в себя, которой давно не было. Когда Ким ушёл, ночь полностью окутала холодную улицу. Ни-Ки стоял у окна и смотрел, как тот отходит от крыльца. И лишь потом заметил — рука всё ещё сжимает край футболки, в которой он стоял рядом у раковины. Сжимает — словно что-то не хотя отпускать. И сам себе не признался, что это — нечто большее, чем просто благодарность.

Ты ведь тоже человек.

Сны к Ни-Ки приходили редко, но если приходили, то были невыносимо правдоподобными. И каждый раз — возвращали в тот самый дом. Не в нынешний, с теплом и детскими рисунками, а в дом, где пахло холодом и молитвами. В дом, где шаги по коридору звучали громче, чем гром, а взгляд мог прижать к полу сильнее, чем любая рука. Этой ночью снова снилось. Ему было двенадцать. Рики сидел на краю постели, сжав ладони между колен, и смотрел в окно. Там шел снег — первый в том году. Хлопья падали мягко, кружась в свете уличного фонаря. Мир за стеклом был тёплым и добрым — в нём никто не кричал, не осуждал, не пугал. Но комната за спиной была другой. Тихой. Слишком тихой. — Ты что-то хочешь мне сказать? — голос отца звучал ровно, без эмоций, от этого становился только страшнее. Ни-Ки не ответил. Он не мог. Горло сжало, словно его обвязали верёвкой. Он даже не смотрел на мужчину — просто продолжал смотреть на снег. Словно там, в мелленном танце хлопьев, сможет спрятаться. — Я нашёл это, — голос отца стал чуть громче. — В твоём рюкзаке. Объясни. Он знал, о чём речь. Та самая вырезка из журнала. Маленькая, сложенная вчетверо — фотография двух юношей, смеющихся, касающихся лбами.  Там не было ничего непристойного. Только нежность. Но именно это и было самым неправильным. — Это не твоё. Это дьявольское, — продолжил отец. — Мы не растили тебя таким. И вот тогда тишина кончилась. Разлетелась на острые осколки, когда ремень со звоном ударил по полу. Ни-Ки зажмурился, крепко стиснул зубы. Он знал, что будет дальше. Он не закричал. Не плакал. Только сжался в себе, как улитка в раковину. И повторял про себя одну-единственную фразу, как молитву: Не думать. 

Не чувствовать. 

Не быть таким. Нишимура резко проснулся. Комната была тёмной и тёплой. Под боком — смятая простыня, где только что лежал, на полу — упавшая книга, которую он читал накануне. За стеной посапывал Минхо, спокойно, размеренно. Сердце билось в груди так, словно всё это — сон, а то, давнее — реальность. Нишимура спешно встал, босыми ногами ступил на прохладный пол, прошёл на кухню. Налил себе воды, выпил. Поднёс ладонь к лицу — и вдруг понял, что дрожит. Тихо, едва заметно, но всё тело словно знало, что произошло этой ночью в снах. В памяти. В прошлом, которое до сих пор цепко держало за горло. Он сжал пальцы в кулак.

Это не повторится.

Никогда. Он не будет расти так. Но уверенность быстро таяла. Потому что каждый раз, когда Минхо спрашивал о маме — он застывал. Каждый раз, когда Сону смотрел на него слишком долго — внутри загоралась та же жгучая, знакомая вина.

Ты просто должен был стать нормальным.

Голос отца всё равно жил в груди. Рики сел за кухонный стол, спрятал лицо в ладонях. Усталость наползала со всех сторон. Вдруг остро захотелось, чтобы кто-то сказал: «Тебе не надо быть сильным».  Такие слова не жили в его мире. Пока что. Был тёплый осенний вечер. Воздух пах сырой листвой, дымком и чем-то сладким — соседка опять пекла яблочный пирог и, как всегда, оставила кусочек у двери. Ни-Ки поднял его, поблагодарил мысленно, но даже не притронулся — слишком тряслись пальцы. Он не знал, почему именно сегодня — просто почувствовал, что пора. Сону сидел на скамейке у школьной площадки, прислонившись к спинке и уставившись в небо, где розовел закат.  Минхо катался на качелях, громко смеялся, смех словно держал обоих на поверхности, не давая утонуть в тишине «между». Ни-Ки сел рядом. Немного на расстоянии, как всегда. — Спасибо, — тихо сказал Нишимура. — За всё это время. За Минхо. За… терпение. Сону повернул голову. На губах была та же тёплая, ненавязчивая улыбка, с которой он всегда смотрел — словно знал, как хрупка оболочка, за которой прятался Ни-Ки. — Я просто рядом, — мягко сказал Ким. — Потому что хочу быть. Потому что ты заслуживаешь не быть один. Тишина затянулась. Где-то вдалеке пролетели птицы. Сону опустил взгляд и добавил почти шепотом: — И не только ради Минхо. Слова зазвенели в воздухе. Простой, прозрачный жест. Признание. Не требующее ответа. Не ставящее условий. Ни-Ки знал. Он давно знал. С каждой улыбкой, с каждым касанием, с каждым разом, когда Сону протягивал руку — он чувствовал: всё это может стать настоящим. Но вместо этого Рики опустил глаза. Губы сжались в тонкую линию. Он хотел сказать: «Я тоже», но что-то внутри сжалось, как в детстве. Как тогда, когда любое проявление нежности нужно было стирать из себя. — Я знаю, — сказал Сону. — Что ты боишься. Не меня. Себя. — Это не важно. — Важно. — Ты заслуживаешь лучшего. — Я не выбираю лучше. Я выбираю тебя. Ни-Ки проглотил дыхание, посмотрел прямо перед собой и хрипло прошептал: — Мне жаль. Сону кивнул. Не отстранился. Не сказал ни слова. Просто сидел рядом. Это было хуже любого крика. Потому что это была любовь — безвозмездная и глупая. Минхо подбежал к ним, с румяными щёками и счастливыми глазами. Потянул обоих за руки: — Пойдёмте! Вместе! Сону встал первым.  Мягко положил ладонь на плечо мальчика. Ни-Ки шёл сзади. Лишь смотрел на силуэты, освещённые фонарём — высокий, тёплый Сону, маленький, смеющийся Минхо.  Его семья и страх. Его невозможная, неназванная любовь. И всё, что он мог сделать — это идти за ними. Пока только так. Пока он не научится не бояться.

Ты знаешь, куда ведёт слабость.