Кровь надежды

Стены

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и нелепая, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. «Мне нужны друзья.» Ин Хо медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой силы, поднял глаза с сводок о грузоперевозках на планшете. Ки Хун произнес это с такой тяжелой, прерывистой одышкой, будто не просто выговорил слова, а вытолкнул их из глубины грудной клетки, спровоцировав где-то далеко новое торнадо. — Друзья? — Голос Ин Хо звучал ровно, слишком ровно, выдавая лишь легкий налет ледяного недоумения. Внутри же что-то сжалось в холодный, твердый ком. Друзья? Кому? Зачем? Здесь есть все. Есть я. Есть Лин. — Представь себе, — кивнул Ки Хун, пока пальцы нервно теребили край мягкой ткани, покрывавшей его ноги на подставках коляски. Он подъехал ближе к креслу, где сидел Ин Хо, тихо шурша колесами по паркету. — Мне надоело сидеть дома. Буквально — сидеть. — Он подчеркнул слово, и в карьих глазах, обычно смиренных или усталых, мелькнула искорка давно забытого вызова, почти отчаяния. — Хочу с кем-то говорить. Видеть других лица. Слышать другие голоса, кроме… — Он запнулся, не закончив. Кроме твоих и детского лепета. Но это висело в воздухе. — Говори со мной, — возразил Ин Хо, откложив планшет на журнальный столик. Мягко, но под мягкостью явно чувствовалась стальная нить. Движение было плавным, но планшет лег с чуть более громким щелчком, чем требовалось. То, что Ки Хун ищет общения вне этих стен, вне его контроля, категорически не нравилось Ин Хо. Будучи человеком, привыкшим держать все нити в кулаке — от теневых схем до расписания кормления Лина, — это стремление партнера к независимости вызвало в нем бурю. Ревность, острую и нелепую. Страх, холодный и знакомый. И гнев — на себя, на обстоятельства, на эту проклятую коляску, которая делала Ки Хуна уязвимым, а значит, нуждающимся в постоянной, неусыпной охране. Охране, которую мог обеспечить только он, Ин Хо. — Моя работа… — начал он, собираясь выстроить логичную защиту из графиков, рисков, невидимых угроз. Работа, из-за которой у нас есть эта квартира, врачи, терапия, безопасность. Работа, о которой ты не должен знать, которую ты, не дай бог, вспомнишь… — Знаю, — резко прервал Ки Хун и сжал подлокотники кресла до побеления костяшек, — Но я не о том. Просто… — Он перевел дух, взгляд его упал на дверь детской, откуда доносилось мирное посапывание. — Лину ведь скоро исполнится годик… И я бы хотел, чтобы он провел его не только с нами. Чтобы вокруг были другие дети. Смех. Шум. Чтобы он… не чувствовал себя лишним. Не рос в этой… тишине. Ин Хо замер. Слова «лишний», «тишина» ударили неожиданно остро. Он встал. Медленно, с грацией большого хищника, обошел коляску и опустился на корточки прямо перед Ки Хуном. Паркет давил прохладой под коленями дорогих брюк. Он взял руку Ки Хуна в свои — осторожно, но твердо. Кожа под пальцами ощущалась прохладной, гладкой, но кисть казалась хрупкой, как птичья косточка. Поднял взгляд, заставив Ки Хуна встретиться с ним глаза в глаза. Темные, глубокие озера Ин Хо изучали лицо партнера, выискивая малейшую тень сомнения, манипуляции. Внутри Ин Хо бушевал шторм смешанных чувств. С одной стороны — понимание. Глухое, давящее понимание. Ки Хун был заперт в этих роскошных апартаментах, как в позолоченной клетке. Сейчас, весь его мир сузился до комнат, терапевтического центра и бассейна для реабилитации. Даже редкие прогулки в парке с Лином в коляске происходили только по выходным Ин Хо и только после изматывающих процедур, под его неусыпным взглядом. Он сидел. День за днем. Месяц за месяцем. Сначала — прикованный к постели, потом — к инвалидному креслу. Его общение — это Ин Хо, врач, няня Лина на пару часов в день, да экран телевизора и книги. Социальная изоляция. Врач говорил о ней не раз. Говорил, что социализация, новые впечатления, контакты — это важно. Для психики. Для восстановления. Для возвращения памяти. И вот это «но» било по Ин Хо, как молот. Холодный, липкий страх поднялся из самого нутра. Возвращение памяти. Врач предупреждал и об этом. Травма, амнезия — вещи непредсказуемые. Новые люди, новые ситуации, сильные эмоции — все это могло стать спусковым крючком. Могло вернуть Ки Хуну то, что Ин Хо отчаянно молил все силы сил неба оставить погребенным навсегда. Картины башни. Падение. Отчаяние игроков. Плохие вещи. Очень плохие. Вещи, за которые он расплачивался каждый день этой каторгой заботы и контроля, этой мучительной одержимостью. Одержимостью, которая только усилилась после той ночи две недели назад. После того, как стена между ними рухнула не в гневе, а в страсти. Он вкусил Ки Хуна снова. Принял его отклик, его тепло, его хрупкую силу под своими руками. И с тех пор жажда обладания, физического подтверждения того, что Ки Хун его, живой и здесь, стала почти невыносимой. Настолько, что заставляла Ин Хо ловить запах Ки Хуна на своей подушке, искать его взгляд чаще, чем раньше. Прикосновения стали чуть дольше, чуть ощутимее. Но показывать эту одержимость наглядно, эту жажду? Никогда. Это было его крестом и его тайной. Его наказанием и его наркотиком. — Поэтому, — голос Ки Хуна вырвал Ин Хо из водоворота мыслей, — Лина можно отдать в ясли. Через год. Там есть специальные программы для малышей, с ними будут заниматься, играть… научат общаться. Социализироваться. — Он произнес последнее слово чуть неуверенно, словно заимствуя у врача. Ясли. Ин Хо невольно сжал руку Ки Хуна чуть сильнее, прежде чем ослабить хватку. Ясли означали не только социализацию для Лина. Это означало регулярные выходы Ки Хуна из дома. Знакомства с другими родителями. Матерями. Отцами. Разговоры. Обмен номерами. Возможно, встречи. Целый новый пласт жизни, куда Ин Хо, со своей «работой», вписаться не мог. Где он не мог контролировать каждое слово, каждый взгляд, брошенный в сторону Ки Хуна. Где кто-то мог невзначай сказать что-то, зацепив зарытое глубоко воспоминание. Где Ки Хун мог… увлечься. Найти того, кто не связан с болью, с падением, с грехом Ин Хо. Найти нормальность. — Только не говори, что хочешь начать общаться с американскими мамашами? — спросил Ин Хо, с не простой насмешкой, а с лезвием ледяной тревоги, замаскированным под сарказм. Большой палец непроизвольно провел по тыльной стороне ладони Ки Хуна, по тонким, синим венам. Жест почти ласковым, но невольно излучающий напряжение. — Не совсем, — Ки Хун отвел взгляд, и пальцы снова забегали по подлокотнику. — Хотя… почему бы и нет? Если они нормальные. Просто… — Он снова посмотрел на Ин Хо, и в его глазах снова мелькнула мольба, смешанная с тем самым давним упрямством. — Хочу, чтобы Лин не был лишним. Чтобы у него было… больше мира. И чтобы я… — Он замолчал, сглотнув. — Чтобы я мог выйти за пределы этих стен без чувства, что я… пациент на прогулке. Хотя бы на время, пока он там. Ин Хо молчал. Он продолжал сидеть на корточках и держать руку Ки Хуна, пока взгляд скользил по знакомому лицу — по бледной коже, по темным кругам под глазами (бессонница опять?), по тонким губам, сжатым в тугую ниточку, и видел одиночество. Видел тоску по обычной жизни. Видел отчаянную попытку быть отцом не только в четырех стенах. И этот вид разрывал внутренности на части. Потому что Ин Хо понимал. Потому что он правда хотел дать Ки Хуну все. Абсолютно — Все. Кроме свободы, которая могла его разрушить. Или, что намного хуже — отнять. Внутри вновь схлестнулись два чудовища: одержимость — жажда сохранить Ки Хуна здесь, рядом, в относительной безопасности неведения и зависимости — и мучительное осознание, что эта изоляция душит его. Что врач прав. Что Ки Хуну нужен воздух. И что этот воздух может быть отравленным для них обоих. — Ясли, — наконец произнес Ин Хо, и слово прозвучало как приговор. Он поднялся с корточек плавным движением, но Ки Хун все равно почувствовал, как рука в его ладони на мгновение напряглась, как тетива. Ин Хо не отпустил ее сразу. Он стоял над ним тенью, и его фигура теперь виделась еще массивнее в полумраке комнаты. — Это… требует обсуждения. И тщательной проверки. Самых лучших. Самых безопасных. — Он сделал ударение на последнем слове. Безопасных для тебя. Для твоей памяти. Для нас. Его взгляд упал на дверь детской. Лин. Ради Лина. Ради его будущего. Может быть… это цена. Риск, который придется взвесить. Контроль, который придется ужесточить. Наблюдение. Возможно, няня, которая будет сопровождать Ки Хуна и Лина, станет его глазами и ушами. Он отпустил руку Ки Хуна, но пальцы еще секунду повисли в воздухе, словно не желая терять контакт. Потом медленно отступил на шаг. — Мы подумаем, — сказал Ин Хо, и это было не обещание, а отсрочка. Отсрочка перед лицом неизбежного. Перед лицом страха, который был сильнее любой его одержимости — страха увидеть в глазах Ки Хуна не мягкость и зависимость, а ледяное узнавание и ненависть. — Я изучу варианты. Но никаких поспешных решений. Понятно? Его голос был мягок, но в нем звучала сталь. Сталь человека, который привык командовать. Сталь человека, который боится потерять единственное, что у него осталось. Он смотрел на Ки Хуна, ожидая подтверждения, но в глубине темных глаз горело только одно желание: чтобы стены, которые он так тщательно выстраивал, не рухнули, погребя под обломками хрупкое счастье, купленное ценой лжи и вечного страха.

Точка опоры

Прекрасно понимая, что Ки Хуну нужно больше пространства и свежего воздуха, а также что-то, наполняющее жизнь смыслом помимо заботы о Лине, Ин Хо почти сразу начал искать варианты. Но не просто хобби — а оружие. Оружие для тонкой войны с призраками прошлого. Если Ки Хун жаждет социализации, значит, нужно предложить альтернативу, которая привяжет его сильнее, чем любые стены. Которая соткёт в новой памяти паутину из ярких, исключительно хороших воспоминаний, связанных с Ин Хо. Чтобы любая тень из прошлого, если и вырвется из подкорки, разбилась бы об эту сияющую стену. Чтобы само желание искать что-то вне было вытеснено тотальной, сладостной зависимостью от того, что давал только он. Вариантов было множество, но они казались Ин Хо либо унизительно-жалкими (группы рукоделия для инвалидов с их натужно-вежливыми беседами), либо смертельно скучными (аудиокниги, виртуальные экскурсии). Ки Хуну требовалось нечто иное. Масштабное! Великолепное! Нечто, что заставило бы его кровь петь, а душу — жаждать. Жаждать прикосновений, контакта, самой фигуры Ин Хо сильнее, чем когда-либо. Один раз их тела уже вспыхнули — вспышка страсти в темноте спальни. Не было проникновения в классическом смысле, однако Ин Хо помнил абсолютно все. Помнил, как его губы, язык, пальцы доводили Ки Хуна до исступленного трепета дважды, и дважды помогали услышать заветные звуки. Помнил, как руки Ки Хуна, сначала неуверенные, потом отчаянные, вцеплялись в его волосы, скользили по спине, пока не находили места, от которых перед глазами плясали белые искры и хотелось рычать от нахлынувшей мощи ощущений. Это была близость катарсиса, освобождения, но и новой путы. Именно в тот момент Ин Хо приобрел истинную власть, более глубокую, чем контроль над передвижениями — власть над удовольствием. И теперь он жаждал больше. Но для этого Ки Хун должен был гореть изнутри. Быть эмоционально заряженным, открытым и невероятно жаждущим. Идея пришла внезапно, как озарение: танец. Но не просто танец. Парный танец. Там, где они станут одним целым. Где Ки Хун, лишенный возможности стоять самостоятельно, обретет крылья через тело Ин Хо. Где каждый жест, каждый поворот будет диктоваться им, но ощущаться Ки Хуном как собственное движение. Где физическая близость станет неотъемлемой частью процесса, воздухом, которым дышат. Это был рискованный, почти безумный план. Но Ин Хо видел в нем совершенство. Он нашел студию, специализирующуюся на адаптивном танце, заплатил за полную приватность и разработку индивидуальной системы креплений. И вот сейчас идея материализовалась в просторном, залитом мягким светом зале, где зеркала были занавешены, а единственными свидетелями являлись двое ассистентов с лицами профессионально-бесстрастными. — Уверен, что… это сработает? — Голос Ки Хуна дрогнул еще тогда, когда Ин Хо только озвучил замысел. Но сейчас, когда в комнату вошли ассистенты с набором широких, мягких, но прочных ремней и полужестким корсетом, по лицу Ки Хуна пробежала настоящая паника. — Ин Хо… это… — Просто доверься, — улыбнулся Ин Хо, и в этой улыбке проявилась не только ободряющая мягкость, но и та самая, знакомая Ки Хуну, стальная уверенность, не оставляющая места для возражений. Рука легла на плечо Ки Хуна, теплая, тяжелая, успокаивающая и одновременно утверждающая власть. — Я не уроню. Никогда. Работа началась с точностью хирургической операции. Ассистенты помогли Ки Хуну перенести вес с коляски и встать, поддерживая под руки. Ослабленное долгим сидением тело дрогнуло, ноги подкосились бы, не будь крепких рук. Ин Хо шагнул вперед, подойдя критически близко. Вплотную. Оказалось, разница в росте играла им на руку. Ки Хун был чуть выше. Теперь он мог смотреть на Ин Хо сверху вниз, а руки, инстинктивно искавшие опоры, естественным образом легли на мощные плечи партнера, пальцы сцепились на широкой, твердой шее. Это был их первый контакт, глубокий, доверительный. Ки Хун уловил под пальцами тепло кожи, биение пульса у основания шеи Ин Хо, напряженную твердость мышц. Запах — чистый, с оттенком дорогого мыла и чего-то неуловимого, сугубо мужского, Ин Хо — ударил в ноздри. — Держишь? — спросил Ин Хо тихо, почти коснувшись своими губами виска Ки Хуна. — Пока… да, — выдохнул Ки Хун, уловив в месте с тем то, как дрожь в ногах немного утихает от этой точки опоры, от этого массива надежности перед ним. — Отлично. Расслабься. Сейчас они закрепят ноги. Ассистенты опустились на колени. Один осторожно приподнял правую ногу Ки Хуна. Она была легкой, почти невесомой в его руках, лишенной привычного мышечного тонуса. Ки Хун невольно напрягся, инстинктивно пытаясь помочь, но Ин Хо мягко сжал его руки на своей шее: — Не мешай им. Доверься. Мне. Нога была поставлена… на ногу Ин Хо. Вернее, на специальную платформу, жестко закрепленную поверх его собственной обуви — изящных, но прочных танцевальных туфель. Платформа повторяла форму стопы Ин Хо, но была удлинена вперед, создавая устойчивую опору для стопы Ки Хуна. Она напоминала не ласту, а скорее… продолжение. Ассистент зафиксировал голеностоп Ки Хуна мягкими, но тугими ремнями к платформе. Затем то же самое проделали с левой ногой. Ощущение было странным: ноги стояли на чем-то твердом, но не чувствовали пола, лишь давление ремней и… движение подошвы Ин Хо под ними. Затем ремни охватили икры, бедра — широкие ленты с мягкой подкладкой, затянутые ровно настолько, чтобы обеспечить жесткую фиксацию без пережатия. Они шли крест-накрест, создавая надежный каркас. Наконец, полужесткий корсет охватил талию и нижнюю часть живота Ки Хуна. Он не сковывал дыхание, но плотно облегал, создавая ощущение кокона. От корсета шли ремни через плечи Ин Хо, как лямки рюкзака, и крепились у него на поясе сзади, распределяя вес. Еще два ремня соединили их бедра на уровне таза, создавая единый центр тяжести. Они стояли, грудь к груди, бедра к бедрам, ноги Ки Хуна — продолжение ног Ин Хо, его таз — точка опоры для Ки Хуна. Вся конструкция была продумана до мелочей: вес Ки Хуна приходился не только на ноги Ин Хо через платформы, но и распределялся через систему ремней на его корпус, снимая излишнюю нагрузку. Ки Хун не висел, он опирался всем телом на Ин Хо, чтобы ощущать каждую его мышцу под одеждой, каждое микродвижение. — Ты не говорил, что умеешь танцевать… — усмехнулся Ки Хун в глупой попытке скрыть нарастающую панику под маской бравады. Из любопытсва, тот попытался пошевелить ногой — ремни мягко, но неумолимо держали ее на платформе. Он был прикован. Но не к коляске. К нему. — Только вальс, — ответил Ин Хо, прозвучав прямо у уха Ки Хуна. Губы почти коснулись мочки. — И какое совпадение. Именно его мы сегодня и разучим. Его руки быстро нашли свои места: одна легла плашмя на переднюю поверхность корсета, чуть ниже солнечного сплетения Ки Хуна, у самой талии, пальцы широко растопырены, охватывая, чувствуя каждый вдох. Другая рука взяла правую руку Ки Хуна, отведя ее в сторону в классической танцевальной позиции. Ладонь в ладони. Пальцы Ин Хо сомкнулись вокруг кисти Ки Хуна, не сдавливая, но весьма ощутимо. — Расслабь спину. Прижмись. Дыши в такт мне. Твоя задача — чувствовать. И… позволять. Музыка полилась из скрытых динамиков — не запись, а живой рояль где-то за зеркалом. Первые, робкие аккорды вальса. Штраус. «Сказки Венского леса». Нежный, лиричный, но с проблесками страсти. — Итак… — прошептал Ин Хо. И пошел. Механика Чуда: Первое, что почувствовал Ки Хун — это толчок. Не грубый, а волнообразный, идущий снизу вверх через тело Ин Хо в его собственное. Это была не просто работа ног. А включение полностью всего мышечного корсета Ин Хо. Он начал с небольшого шага левой ногой вперед. Ки Хун почувствовал, как платформа под его левой ногой плавно скользит вперед вместе с ногой Ин Хо. Ремни на бедрах и талии мягко, но властно направляли таз, следуя движению таза Ин Хо. Корсет и ремни через плечи заставляли корпус неотрывно следовать за корпусом партнера. Когда Ин Хо перенес вес на левую ногу, Ки Хун ощутил, как его собственное тело, прижатое к груди Ин Хо, естественно наклонилось вперед, следуя импульсу. Никаких усилий с его стороны. Только полное доверие и… следование. Затем — шаг правой ногой в сторону. Опять же, платформа под правой ногой Ки Хуна плавно поехала вбок. Ин Хо чуть развернул корпус, и ремни мягко, но неумолимо повернули таз Ки Хуна, задавая направление. Рука Ин Хо на его животе слегка надавила, подсказывая легкий наклон в сторону движения. Ки Хун ахнул — это было похоже на скольжение по льду, только лед был живой, дышащий, он. Третий шаг — приставной, левой ногой к правой. Плавное сведение. Вес снова равномерно распределился. И тут Ки Хун неождиданно для себя понял: он стоит. Не просто зафиксирован. Он стоит на своих ногах, пусть и через посредника, пусть и управляемый. Но это были его ноги, ощущавшие движение, вес, инерцию. Слезы навернулись на глаза от внезапного, оглушительного чувства нормальности, смешанного с невероятной, почти экстатической зависимостью от человека перед ним. — Дыши, — прошептал Ин Хо, заметив, как тело в его объятиях напряглось от эмоций. Рука на животе Ки Хуна слегка погладила бок, успокаивающе, властно. — Это только начало. Музыка набирала силу. Ин Хо повел его в настоящем вальсе. Основной шаг — раз-два-три. Вперед-вбок-приставить. Назад-вбок-приставить. Вращение. Все продумано. Когда Ин Хо делал шаг назад правой ногой, платформа под правой ногой Ки Хуна ехала назад. Ремни на бедрах мягко тянули таз Ки Хуна назад, синхронизируя с движением Ин Хо. Его корпус слегка отклонялся, и Ки Хун, прижатый к нему грудью и животом, следовал этому отклонению, чувствуя, как крепкие мышцы плеч Ин Хо принимают его вес. При поворотах Ин Хо чуть сильнее нажимал рукой на живот Ки Хуна, задавая центробежную силу, а ремни через плечи и на бедрах обеспечивали плавный переход, без рывков и ненужных разворот их единого «тела» вокруг общей оси. Ки Хун решил закрыть глаза. Он летел. Пол под ногами уплывал, стены закручивались в спираль. Мышцы Ин Хо в работе: напряжение бедер при толчке, мощь спины, удерживающей их обоих в равновесии на повороте, упругость пресса под его ладонью. Идеальный симбиоз. Абсолютное слияние. Ин Хо был не просто ногами — он был волей, двигателем, самой силой тяжести и центробежной силы для Ки Хуна. Эрос в Движении: Именно в этом слиянии родилось нечто большее, чем просто танец или терапия. С новым поворотом, с новым скользящим шагом, физическая близость, навязанная конструкцией, переплавлялась в нечто иное. Горячее. Глубинное. Таз Ки Хуна жестко привязан к тазу Ин Хо ремнями. При движении вперед Ки Хун представлял, невольно для самого себя, как ягодицы Ин Хо напрягаются под тонкой тканью брюк, как мощные мышцы бедер работают у него за спиной. При наклоне назад его пах плотнее прижимался к этим бедрам. При повороте оба терлись друг о друга через слои ткани, создавая ритмичное, навязчивое трение. Жар от тела Ин Хо, обычно сдержанный, сейчас пылал, как печь. Он слышал его учащенное дыхание у своего уха, чувствовал, как расширяется грудная клетка под его руками, обвивающими шею. Рука Ин Хо, лежащая плашмя на его животе, казалось, прожигала ткань рубашки насквозь вместе с кожей. Большой палец иногда совершал едва заметные круговые движения чуть ниже пупка, там, где начинался чувствительный низ живота. Касание было случайным? Или намеренным? Ки Хун не знал. Знало только его тело, отвечающее на эти прикосновения волной тепла, стекающей приятной прямиком вниз. Собственная рука в руке Ин Хо — их пальцы сейчас не сплетены, но ладони прижаты плотно, став влажными от пота. Ин Хо иногда, правда, слегка сжимал его кисть, и это сжатие отзывалось эхом где-то глубоко в животе Ки Хуна. Музыка лилась, все более страстная. Теперь Ин Хо вел его увереннее, смелее. Он добавил легкие подъемы на полупальцы на сильных долях, и тогда, собсвенное тело Ки Хуна тоже чуть приподнималось. И всего на одно мизирное мгновение могло воспарить. Полностью зависящий от силы и баланса Ин Хо, Ки Хун инстинктивно вжимался в него сильнее, ища опоры, и чувствовал ответное сжатие руки на животе, словно Ин Хо говорил: Я здесь. Я держу. Всегда. Ки Хун открыл глаза. В зеркале напротив (одно было открыто, видимо, для контроля) получилось увидеть двоих. Слитых воедино странным, но вдруг ставшим прекрасным механизмом. Свое лицо — раскрасневшееся, с блестящими глазами, полуоткрытыми губами. Лицо Ин Хо в профиль — сосредоточенное, влажное у висков от усилия, но с тем самым, редким светом в глубине темных глаз. Светом удовлетворения, власти, и… чего-то еще. Горячего. Голодного. Ки Хун увидел, как Ин Хо смотрит на их отражение, как его взгляд скользит по лицу Ки Хуна, по шее, открытой из-за откинутой головы. И в этом взгляде не было жалости или снисхождения. Было восхищение. Обладание. Жажда. То самое, что Ки Хун чувствовал в ту ночь полной наслаждения. Волна возбуждения накатила на Ки Хуна совсем неожиданно, но парадаксально ожидаемо. Она шла не только от трения тел, самого факта близости, и власти этих рук на нем. Она шла от самого движения, от обретенной свободы в неволе, от осознания своей притягательности для этого сильного, контролирующего человека. Его бедра, зафиксированные ремнями, непроизвольно подвинулись, ища большего контакта с бедрами Ин Хо. Его пальцы на шее партнера сжались сильнее, впившись подушечками в напряженные трапеции. Именно тогда, Ки Хун смог наконец услышать, как дыхание Ин Хо у его уха сбилось, став чуть более громче, чуть грубее. Играючи, Ин Хо сделал ответное движение, приятно подметив после, как тело Ки Хуна не просто следует за ним, а начинает отвечать. Небольшие, едва уловимые движения таза, усиление хватки на его шее, учащение дыхания в такт его собственному. И это было… восхитительно. Это было лучше любого плана. Специально увеличив амплитуду поворота, Ин Хо закрутил их быстрее. Ремни натянулись, мягко впиваясь в кожу Ки Хуна под одеждой, но тот не сопротивлялся. Только, вопреки страху, откинул голову еще больше, подставляя шею, доверяя, отдаваясь. Ин Хо наклонил голову, и его губы почти коснулись этой обнаженной кожи у сонной артерии, где бешено стучал пульс. Но не поцеловал. Просто дышал туда. Горячим, влажным дыханием на сверхчувствительную кожу. Ки Хун вскрикнул — коротко, и очень сдавленно. Его тело задрожало мелкой дрожью в ремнях. Восхитительно. Музыка однако, уже приближалась к кульминации. Но даже не думая останавливаться, Ин Хо продолжал вести их по залу широкими, размашистыми кругами. Ведь наконец-то, спустя года, они стали одним единым организмом, дышащим, движущимся, желающим и жаждущим. Каждое движение ног Ин Хо отзывалось эхом в закрепленных конечностях Ки Хуна. Каждое напряжение мышц чувствовалось через точки контакта. Каждый поворот сближал их паховые зоны, создавая волны почти нестерпимого трения. Это был танец не только тел, но и нарастающего, электрического напряжения между ними. Любовь? Страсть? Одержимость? Все смешалось в вихре движения, в хрустальных звуках вальса, в тиканье невидимых часов над их прошлым и будущим. Когда последний аккорд прозвучал и растворился в тишине зала, Ин Хо не остановился сразу. Он сделал еще один медленный, плавный оборот, замедляя ход, как останавливающийся волчок. Только после, они позволили себе замереть. Дышали тяжело, в унисон. Пот стекал по вискам Ин Хо. Щеки Ки Хуна пылали румянцем. Его руки все еще впивались в шею Ин Хо, тело все еще было прижато к нему всем весом, всем жаром. Ремни и корсет вдруг не ощущались как оковы. Они ощущались как нити, связывающие их в момент высшего единства. Ин Хо медленно повернул голову, и его губы нашли мочку уха Ки Хуна. Не поцелуй. Просто касание. Горячее, влажное. — Видишь? — прошептал он, голосом хриплым от напряжения и чего-то еще. — Ты можешь летать. Со мной. Ки Хун не ответил. Просто прижался лбом к виску Ин Хо, дабы насладиться бешеным пульсом партнера. Его тело, его душа пели от освобождения и новой, сладкой зависимости. Сейчас, он уже не думал о друзьях. Не думал о стенах. Он думал только о тепле этого тела, о силе этих рук, о музыке, застывшей в его крови. И о том, что это — его воздух. Его пространство. Его мир. Данный ему Ин Хо. И в этом мире не было места для ужасов прошлого, которые Ин Хо так боялся выпустить на волю. Была только эта точка опоры — твердая, надежная, дышащая — и бесконечный танец возможностей в ее пределах. — Поехали домой, — прошептал Ки Хун. Кончик носа потерся о чужую, горячую щеку, до того, как губы опустились на пульсирующую артерию на шее. — Ты мне нужен. Прямо. Сейчас. Ин Хо не мог сопротивляться. Никогда. Ассистенты уже спешили развязать ремни.