Кровь надежды

Шаг за шагом в бездну

Воздух в просторном зале для реабилитации вибрировал от напряжения. Не от громких команд или стука тренажеров, а от тишины, прерываемой лишь тяжелым, прерывистым дыханием Ки Хуна и еле слышным скрипом его костяшек, вцепившихся в холодные металлические поручни. Он стоял. Стоял сам. Без корсетов, без ремней, без слияния с Ин Хо, как в том вальсе. Только его собственные, предательски слабые ноги на прохладном противоскользящем покрытии пола. И два шага вперед казались непреодолимой пропастью. — У меня не получается, — голос сорвался в почти жалобное мяуканье, лишённое привычной даже для его нынешнего состояния сдержанности. Пот стекал по вискам, смешиваясь с каплями, повисшими на ресницах. Каждый мускул в его теле горел огнем не столько от усилия, сколько от унизительной немощи. Он чувствовал, как дрожат бедра, как колени подкашиваются, словно сделанные из желатина, а ступни стали чужими, тяжелые глыбы, не желающие слушаться приказов мозга. Полный отчаяния взгляд, стыдливо метнулся к Ин Хо, стоявшему в трех метрах, у зеркальной стены. Не для помощи. Для свидетельства. Для суда. Для любви. Ин Хо не шевелился, являясь перед глазами статуей из темного камня — черные брюки, черная футболка, подчеркивающая рельеф плеч и рук, скрещенных на груди. Лицо — маска ледяного спокойствия. Только в глубине темных, как бездонные колодцы, глаз, бушевал ад. — Ты не стараешься, вот и не получается, — усмешка, прозвучавшая в ответ, сухая, почти злая. Но истинной злобы в ней не было. А было нечто более страшное — провокация. Вызов. Он видел, как Ки Хун сжимается от этих слов, как искра гнева вспыхивает в его глазах, обычно таких усталых или покорных. Ин Хо поймал себя на мысли, что хотел этого гнева. Хотел, чтобы та ярость, что когда-то сделала Ки Хуна опасным соперником в Играх, прорвалась сквозь слой апатии и боли. Чтобы она стала топливом для мышц, волей, двигающей эти предательские ноги. Он нуждался в этом упрямстве, как в воздухе. Потому что только оно могло заставить Ки Хуна чувствовать себя живым, а не жалким инвалидом. Любовь и поддержка — хорошо, но они делают человека изнеженным. И потому, это упрямство было направлено во вне, на преодоление физической немощи, а не во внутрь, на копание в темницах памяти. Ки Хун закусил губу до крови. Слова Ин Хо вонзились под ребра острой иглой. Не стараешься. После самых первых месяцев боли, страха, унизительной зависимости? Он впился взглядом в точку на стене напротив — крошечную трещинку в штукатурке. Его точка опоры в этом шатком мире. Сознание сузилось до туннеля: поручни под ладонями, холодный металл, проникающий сквозь кожу; пол под ногами, твердый и неумолимый; и эта точка. Перенес вес на левую ногу. Мышцы бедра дрогнули, став подобны струне, готовой вот-вот лопнуть. Колено дрожало, пытаясь согнуться под непривычной нагрузкой. Нависло знакомое, тянущее ощущение в пояснице — эхо сломанных позвонков, напоминающее о своей хрупкости. Но гнев, подогретый словами Ин Хо, пульсировал в висках, горячей волной затмевая боль. Не стараюсь? Страшное усилие. Мысленный приказ, крик, брошенный в немые мышцы: Держись! Правая нога оторвалась от пола. Невыносимо медленно. Казалось, прошла целая вечность прежде чем он протащил ее по воздуху, чувствуя каждую микроскопическую дрожь, каждое сопротивление ослабленных нервов. Стопа поставилась на пол впереди. Неуверенно. Пятка коснулась первой, потом — подушечки стопы. Вес начал переноситься. Тело качнулось вперед, инерция чуть не вырвала руки из хватки на поручнях. Он вскрикнул — коротко, сдавленно — и вцепился в металл мертвой хваткой. Сердце колотилось, как бешеное, ударяя по ребрам. Первый шаг. В зале повисла напряженная тишина. Даже ассистенты, двое молодых ребят, готовых в любой миг броситься вперед, замерли, затаив дыхание. Ин Хо не моргнул. Скрещенные руки сжались сильнее, ногти впились в бицепсы сквозь ткань. Внутри бушевал ураган. Гордость — острая, жгучая, почти болезненная — смешивалась с леденящим душу страхом. Он сделал это. И тут же, как ядовитая змея, выползала мысль: Сильнее — значит ближе к тому, чтобы вспомнить. Вспомнить падение. Вспомнить мою руку, толкнувшую его. Вспомнить Игры. Кровь. Смерть. Ему вдруг с ужасающей ясностью представилось, как тот же самый гнев, что двигает Ки Хуна сейчас, обратится на него, когда память вернется. Как ненависть загорится в этих глазах. Ин Хо почти физически ощутил, как что-то сжимается в его груди, холодное и тяжелое. Было бы лучше… проще… если бы он оставался в коляске. Безопаснее. Для него. Для меня. Мысль была предательством, грязью, но она была. — Еще, — прошипел Ин Хо сквозь зубы. Голос был хриплым, чужим. Он не мог остановиться. Ему нужно было видеть, как Ки Хун борется. Как он преодолевает. Как он его преодолевает, даже не подозревая об этом. И ему нужно было подпитывать свой страх, свою паранойю, этим зрелищем выздоровления. Ки Хун услышал. Услышал и этот тон, и вызов в нем, и подняв голову, встретился взглядом с Ин Хо. В этих глазах уже не было жалобы. Была ярость. Чистая, животная. И решимость. Он снова перенес вес. На этот раз на правую ногу, которая только что сделала шаг. Мышцы горели огнем, сухожилия натянулись до предела. Левая нога оторвалась. Движение на сей раз оказалось чуть менее мучительным, чуть более плавным. Всего на миллиметр. Но это был прогресс. Шаг. Еще один. Он поставил ногу, перенес вес. Теперь он стоял, оторвав обе руки от поручней! На долю секунды. Тело закачалось, как тростник на ветру. В глазах мелькнула паника. Ассистенты рванулись вперед. — Нет! — Рык Ки Хуна прозвучал неожиданно громко, полный такой свирепой силы, что парни замерли на месте. — Я сам! — Он не смотрел на них. Смотрел только на Ин Хо. Смотрел с вызовом. Видишь? Я сам. Ин Хо увидел. И в момент страх внутри него достиг апогея. Эта сила, эта воля… Она была прекрасна и ужасна. Она принадлежала тому Ки Хуну. Игроку. Бойцу. Человеку, который не сломился в аду Игр. Человеку, которого он предал. Его пальцы впились в собственные руки так, что побелели костяшки. Он кивнул, резко, дав разрешение ассистентам отступить. Внутри же по прежнему что-то кричало: Останови его! Он упадет! Сломает что-нибудь! Но другая часть, темная, одержимая, жаждала продолжения. Хотела видеть, как далеко может зайти Ки Хун на этом вулкане гнева и упрямства. Ки Хун сделал третий шаг. Потом четвертый. Дыхание его менялось с хриплым свистом, пот заливал глаза, спина горела адским пламенем. Каждый шаг был пыткой, триумфом и актом отчаяния. Он не думал о технике, о правильном переносе веса, о чем говорили терапевты. Он думал только о том, чтобы дойти. До конца этой черты на полу. До Ин Хо. Чтобы стереть с его лица эту ледяную маску, эту усмешку. Чтобы доказать. Себе? Ему? Миру? Он шагал. Словно по битому стеклу. Каждый раз, отрывая ногу, он чувствовал, как земля уходит из-под него, как равновесие висит на волоске. Мышцы корежило от судорог, но гнев был сильнее боли. Он видел лицо Ин Хо — все ближе, все четче. Видел не гордость, не радость. Видел… страх? Нет, не страх. Что-то более сложное. Голод? Боль? Предвкушение краха? Ки Хун не понимал. Он только шагал. Пятый шаг. Шестой. До Ин Хо оставалось меньше метра. Ки Хун почувствовал, как последние силы покидают его. Ноги превратились в вату, зрение поплыло. Он закачался, пытаясь удержать равновесие руками, но поручней уже не было. Мир накренился. Он падал. Не вперед. Вбок. Прямо на жесткий пол. Рука. Сильная, железная, обхватила его под грудью, резко, почти грубо, притянув к себе. Другая рука легла на спину, поддерживая. Ки Хун вскрикнул от неожиданности и остаточного страха. А потом понял, что уткнулся лицом в грудь Ин Хо, когда ощутил под щекой жесткую ткань футболки и стук бешеного сердца — не своего, а его. Дыхание Ин Хо, горячее и прерывистое, обжигало собой макушку. Запах — мыло, пот, что-то неуловимо мужское и знакомое — ударил в ноздри. Он дрожал мелкой дрожью, как лист, цепляясь руками за бока Ин Хо, переминая под пальцами напряженные мышцы пресса. — Видишь? — Голос Ин Хо прозвучал прямо над его головой, низкий, вибрирующий, странно хриплый. — Получилось. Шесть шагов. — В его тоне не было ни торжества, ни укора. Была… усталость? Облегчение? Или что-то еще, темное и невысказанное? Его рука на спине Ки Хуна не отпускала, пальцы впились в ткань футболки, будто боясь, что он рассыплется. — Но упрямство — не всегда добродетель. Иногда оно приводит к падению. — Он слегка отстранился, чтобы посмотреть Ки Хуну в лицо. Зрачки сверкали невероятно темными, бездонными бликами. В них Ки Хун прочитал что-то, от чего по спине пробежал холодок: не гнев, не разочарование. Почти… сожаление. О чем? О падении? Или о том, что он встал? Ин Хо помог ему, почти на руках, добраться до инвалидного кресла, стоявшего рядом. Движения были эффективными, бережными, но без обычной, почти ритуальной нежности. Когда Ки Хун опустился в кресло, обессиленный, но с тлеющим огоньком победы в глазах, Ин Хо отступил. Его лицо снова стало непроницаемым. — Завтра повторим, — сказал он просто, поворачиваясь к выходу. — С меньшим героизмом и большей осторожностью. Ки Хун смотрел ему вслед, тяжело дыша. Он узнал сладкую, знакомую боль в мышцах — боль достижения. Он сделал шесть шагов! Сам! Радость, горячая и чистая, как родник, била в нем ключом. Он поднял руку, разглядывая белое золото кольца на пальце. Оно блестело в свете ламп, как маленькая награда. Я могу. Я смогу. Он не видел, как Ин Хо остановился в дверном проеме, опершись плечом о косяк. Не видел, как тот сжал кулаки, закрыв глаза на мгновение. Лицо Ин Хо исказила гримаса мучительного противоречия. Гордость разрывала его изнутри: Он силен. Он борется. Он мой. Но страх был сильнее, холодный и липкий: Каждый шаг — это шаг к пропасти. К памяти. К правде. К концу всего. Мысль о том, что было бы проще, безопаснее, если бы Ки Хун оставался беспомощным, вернулась с удвоенной силой. Это было предательство, грязное и низкое, но оно было частью его. Частью той одержимости, что пожирала его изнутри, требуя сохранить Ки Хуна любой ценой. Даже ценой его свободы. Даже ценой его ног. Ин Хо глубоко вдохнул, выпрямился и вышел, не оглядываясь. Он оставлял Ки Хуна наедине с его маленькой победой и с кольцом — символом связи, слежки и невысказанного ужаса перед тем днем, когда эти первые шаги приведут их не к новой жизни, а к старой, проклятой правде. В зале пахло потом, болью и хлоркой от недавней уборки. И надеждой, которая для Ин Хо пахла самым настоящим страхом.

Плотина из Голубой Пыли

Три лунных цикла внешнего затишья. Три месяца, когда Ки Хун, окрепший мускульно от плаванья, начал совершать путь к доктору Ли без сопровождающей тени. На бедрах, прежде украшенных жестокой акварелью синяков от шприцов, эпидермис теперь отливал нежным перламутром возрожденной плоти. В гостиной царил знакомый полусвет. Лин, убаюканный двумя отцами, вальяжно спал в кроватке под звуки колыбели. Ин Хо под абажуром симулировал погружение в планшет. Сам Ки Хун, укутанный в клетчатый плед, подушечкой пальца водил по холодноватой глади обручального кольца из белого золота. В грудной клетке тлел привычный клубок: признательность, сплетенная с болезненной привязанностью к стенам этой роскошной клетки. Но сейчас доминировала иллюзия безмятежности. Дом. Безопасность. Покой. Казалось, так будет всегда. Эти девяносто дней Ин Хо был необычайно пунктуален с «витаминными добавками». Маленькие, лазурные драже в хрустальном флакончике. «Специально разработанный нейрорегенеративный комплекс, Ки Хун», — звучал его бархатистый, но не терпящий возражений голос, сопровождаемый протягиванием бокала с чистейшей водой. — «Доктор Ли дала благословение» — Ин Хо знал темные коридоры мира. Контакты, отшлифованные в мрачных коридорах глобальной сети Распорядителей Игр (где человеческая кончина была зрелищем, а интимные тайны — разменной монетой), открыли ему доступ к фармакологическим призракам. Сильнодействующие нейролептики последнего поколения, способные не просто усмирять боль, но и вытравливать саму память, подавляя гиппокамп как ненужный сорняк. Их он преподносил как витамины. Ежедневно. Три месяца. Ради мнимого покоя Ки Хуна. Ради сохранения их карточного домика счастья. Ради собственного, Ин Хо, выживания. Ложь во имя блага покоя: Каждое утро, пока Ки Хун был под душем, Ин Хо совершал ритуал. Из потайного отделения сейфа, замаскированного под том классической поэзии, он извлекал крошечный контейнер из черного титана. Пинцетом, будто обращаясь с взрывчаткой, он изымал одну голубую пилюлю — холодную, почти невесомую. Настоящие витамины доктора Ли (невинные желтые шарики) безжалостно смывались в канализацию. Голубой призрак занимал их место в нарядном флаконе. Ин Хо наблюдал, как Ки Хун глотает ее, как доверчиво запивает водой. Каждый раз в его глотке стоял ком ледяного страха. Не сработает. Раскроется. Но три месяца голубая пыль усыпляла демонов памяти. До этой ночи. Сначала — не тошнота, а вселенское смещение центра тяжести. Ки Хун проснулся от ощущения, будто внутренности внезапно превратились в жидкий свинец, рвущийся наружу под чудовищным давлением. Он едва успел перекатиться, спасти постель, прежде чем желудок изверг бурлящую лаву полупереваренного ужина на паркет. Кислотный смрад мгновенно пропитал воздух. Он лежал ничком, сотрясаясь в ознобе, пытаясь втянуть в спазмированные легкие хоть глоток воздуха. Каждая клетка звенела тревогой. И тогда…Оно вонзилось. Не постепенное наступление. А катаклизм. Фантомная боль атаковала с яростью загнанного зверя, с силой, забытой со времен кровавого кошмара ампутации. Глухая, выворачивающая, костная агония в призрачных конечностях взорвалась каскадом жгучих, электрических молний, прожигающих несуществующую плоть и нервы насквозь. Ки Хун взвыл. Не стон — низкий, протяжный, животный вой, вырвавшийся из самой глубины диафрагмы. Тело скрутилось дугой на оскверненных простынях, судорожные толчки швыряли его, как тряпичную куклу. Пальцы впились в матрас, ногти гнулись, грозя сломаться. Казалось, невидимые раскаленные тиски сжимали ноги, вытягивая, выкручивая кости. Мир сузился до алого тумана страдания. Ин Хо ворвался в спальню, ведомый хаосом звуков — хлюпающей рвотой, глухими ударами тела о кровать, тем первобытным воем. Картина ударила по сознанию: Ки Хун, извивающийся в луже собственных извержений, лицо, искаженное до неузнаваемости мукой, взгляд, затянутый белесой пленкой нездешнего ужаса. Смрад ударил в ноздри. — Ки Хун! — Голос Ин Хо сорвался, потеряв всю привычную властность. Он ринулся к постели, не глядя на мерзость под ногами. Ладони впились в дрожащие плечи партнера, пытаясь пригвоздить бешено дергающееся тело, предотвратить дальнейшии увечья. — Воздух! Вдыхай! Это спазм! Он отступит! Но Ки Хун уже был в ином измерении. Боль сливалась с чем-то древним и чудовищным. Сквозь хриплый вой и булькающие всхлипы прорывались ошметки речи, бессвязные, но насыщенные леденящим первобытным страхом: —… Три… вось… восемь… — голос захлебнулся, словно невидимая петля затянулась на горле. — Три-восемь-восемь! Душно… Воздух… Нет…воздух…мне…возду-ух… Слово «388» прозвучало как гильотинный нож, рухнувший в гробовую тишину. Ин Хо остолбенел. Лицо, секунду назад отражавшее тревогу и попытку управления, превратилось в маску из белого мрамора. Зрачки расширились, вобрав весь ужас комнаты. Цифры. Игры. Номер 388. Тот парень. Щуплый, с нервным тиком. Которого Ки Хун… Ледяная игла вошла Ин Хо в сердце. Собственное дыхание сперло. Помнит. Он помнит удушение. — Только боль! — выкрикнул Ин Хо, голос хриплый, лишенный силы. Он потряс Ки Хуна, не соизмеряя усилий. — Фантом! Больше ничего! Слышишь?! Но Ки Хун пребывал в аду. Физическая пытка сливалась с панической асфиксией из глубины кошмара. Он рвал ворот пижамы, обнажая синеющую яремную ямку, глаза закатывались, белки налились кровью. В них читался чистый, нефильтрованный ужас перед цифрами, выжженными огнем в подкорке. Он ощущал чужие пальцы на своей собственной шее — свои собственные пальцы, душившие 388-го. Ощущение было осязаемым, отвратительным — шершавая ткань куртки жертвы под ногтями, хриплый предсмертный хрип в ушах, запах дешевого пота и панического страха. Ин Хо осознал: голубая пыль предала. Химический барьер рухнул под напором телесного бунта и рвотных спазмов. Прорыв. Трещина стала пропастью, поглощающей все. Его кисть, все еще держащая чужое плечо, дрожала мелкой дробью. Он увидел, как мутный, залитый слезами взгляд партнера на миг зацепился за него — и в нем не было ничего, кроме немого, звериного вопрошания и… осуждения. — Препарат! — проскрежетал Ин Хо, отдернув руку, будто от раскаленного металла. Он метнулся к тумбочке, к потайному отделению за зеркалом. Ватные и непослушные пальцы нащупали холодную сталь шприц-ручки — не витамины, а тяжелый наркотический арсенал на крайний случай. Экстренная мера. Цена — глубокая пропасть забвения. Он вернулся, грубо закатал рукав пижамы Ки Хуна. Кожа под пальцами уколола мертвым-холодом, скользким от испарины и рвотных брызг. Игла вошла в дельтовидную мышцу резко, без прелюдий. Он не смел встретиться взглядом. Ки Хун не сопротивлялся. Сейчас он являлся просто пустой оболочкой. Химическая волна накрыла с головой. Судороги ослабли, вой сменился тихим, безучастным постаныванием. Сознание потонуло в вязком, ядовитом тумане. Боль отступала, унося с собой пылающие цифры «388», оставляя только леденящую пустоту и отголоски удушья в глубине души. Но ощущение чужих пальцев на своей шее — своих пальцев на чужой — осталось. Как клеймо. Наблюдая, как яд исполняет свою миссию Ин Хо стоял над ним. Собственное дыхание стало прерывистым, сердце колотилось, как атакующая пулеметная очередь. Взгляд скользнул по гладким, розовым бедрам Ки Хуна — следы прошлых инъекций исчезли, но плата за это кажущееся благополучие оказалась монструозной. Он уставился на белое золотое кольцо. Символ власти. Символ неусыпного надзора. И символ его собственной, Ин Хо, грандиозной, трусливой лжи.

388

Цифры прожигали мозг сильнее любой боли. Это был не сбой памяти. Это было воскрешение кошмара. Плотина из голубой пыли обратилась в ничто. Ин Хо стоял посреди опоганенной спальни, вдыхая коктейль из рвотного запаха и всепоглощающего страха. Он чувствовал себя не кукловодом, а пауком, попавшим в собственную липкую паутину, слушая тяжелое, наркотическое дыхание человека, которого он методично травил ради спасения себя. Ожидая следующего взрыва. Ожидая новых цифр из прошлого. Ожидая неминуемого финала своей игры. Холодное стекло кольца на его собственном пальце вдруг стало весить тонну.

И все же…он не отдаст его…нет. не сейчас. Все слишком хорошо… Жизнь уже однажды забрала у него одного человека и дитя. Теперь, ей не удастся повторить с ним туже же шутку вновь.

«Опора из Черного Дерева»

Тишина после той ночи была густой, липкой, как не высохшая кровь. Она висела в роскошных комнатах, пропитанных едва уловимым химическим запахом антисептика, смешанным с остаточным смрадом страха. Ки Хун существовал в полумраке сознания, отгороженный от мира тяжелым занавесом экстренного препарата и последствий катаклизма, перемоловшего нервную систему. Доктор Ли, осмотрев его после кошмарного эпизода, нашла новые повреждения. «Раздражение, перегрузка нерва… возможно, микротравма на фоне экстремального спазма,» — ее голос звучал профессионально-сочувственно, но для Ин Хо каждое слово было гвоздем в крышку гроба их иллюзий. «Длительное вертикальное положение будет вызывать сильнейший дискомфорт, жжение, прострелы. Возможно, необратимо. Нужна опора.» Ин Хо воспринял приговор как вызов и… возможность.

Подарок.

Ин Хо пришел днем, когда Ки Хун, бледный как восковая фигура, сидел в кресле у окна, уставясь в серое небо за стеклом. Физическая боль отступила до тлеющих углей, но нерв в правом бедре жил своей жизнью. Мерзкое, жужжащее неистовство под кожей, похожее на рой ос, готовых в любой момент выпустить жала. Любая попытка встать ровно, перенести вес на протезы, даже просто стоять под душем более десяти минут — вызывала волну жгучего электричества, прошивавшего тело от бедра до кончиков пальцев на руках, и глубокого, ныряющего сверления в костях. Он чувствовал себя разбитым кораблем, севшим на мель собственной плоти. Ин Хо подошёл беззвучно. В его руках был длинный, узкий футляр из черной кожи, безупречно гладкой, холодной на вид. — Ки Хун, — голос неестественно мягкий, словно приглаживающим острые края. — Доктор Ли говорила о… сложностях. Я нашел кое-что, что должно помочь. Дать немного свободы. Он открыл футляр. Внутри, на черном бархате, лежала трость. Но не медицинская уродливая трубка. Это было произведение искусства и инженерии. Ручка — извилистая, идеально ложащаяся в ладонь, выточенная из тяжелого, почти черного дерева, отполированного до зеркального блеска. Основание — не резиновый наконечник, а изящная, но прочная металлическая лапа из матового титана, гарантирующая сцепление с любым покрытием. Линии ее были аэродинамическими, хищными, одновременно сильными и утонченными. Дорогая. Исключительная. Как все, что окружало Ин Хо. И как все, что он дарил, — двусмысленная. Ки Хун медленно перевел взгляд с неба на предмет. В глазах вспыхнула живая благодарность. Но внутри все равно промелькнуло лишь глубокое, унизительное понимание. Опора. Костыль. Новое звено в цепи его ограничений. — Попробуй, — настаивал Ин Хо, извлекая трость из футляра. Она была удивительно легкой для своей основательности, но чувствовалась плотной, надёжной. — Специальный сплав, распределение веса… Она возьмёт нагрузку, даст спине отдых, уберет раздражение нерва. — Он протянул ее, как скипетр. Ки Хун колебался. Нерв в бедре ныл тупым предостережением, напоминая о жгучем унижении попытки встать без поддержки утром, когда он чуть не рухнул в ванной, чудом сумев вовремя схватиться за раковину. Стыд тогда был почти физическим, обжигающим щеки. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он поднял руку. Пальцы сомкнулись вокруг гладкой, прохладной деревянной ручки. Текстура приятная, но сама необходимость в этом предмете жгла ладонь ядом беспомощности. Он упёрся титановой лапой в пол, подался вперед, используя трость как рычаг, чтобы подняться из глубокого кресла. Мышцы спины и живота напряглись, протезы приняли вес. И… чудо. Острая, пронзающая игла в бедре, которая обычно вонзалась при малейшем напряжении, лишь тупо заныла, словно приглушенная. Жужжание под кожей не исчезло, но стало фоновым, терпимым. Он мог стоять. Почти ровно. Без немедленного желания согнуться пополам от раздирающего сверления в костях. — Видишь? — в голосе Ин Хо прозвучало удовлетворение, смешанное с триумфом. Он видел, как напряжение спадает с плеч Ки Хуна, как выравнивается дыхание. — Это не цепь, ключ. К движению. К независимости... — Его рука легла на спину партнера, чуть выше поясницы. Прикосновение легкое, но ощутимое. Напоминание. Я здесь. Я дал это просто потому что люблю. И только где-то в глубине: Я контролирую твою свободу. Ки Хун сделал неуверенный шаг. Трость мягко амортизировала удар, титановая лапа не скользила по паркету. Второй шаг. Боль оставалась в тлеющем состоянии, жужжащий незваный гость в нерве, но не хозяин положения. Он мог идти. Медленно, осторожно, но без прежней агонии. В груди поднялась волна горького облегчения. Но он также чувствовал невероятную благодарность за передышку от боли. Это смешение чувств — жалость и признательность, стыд и облегчение — было почти невыносимым. — Спасибо, — выдавил Ки Хун, не глядя на Ин Хо. Щеки еще пылали слабым румянцем. Взгляд упал на белую золотую полоску кольца на пальце, сжимающем рукоять трости. Два символа. Кольцо. Трость. Оба — от Ин Хо. Оба — напоминание о любви и заботе. Ин Хо улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз. В них светилось что-то иное: глубокое, холодное удовлетворение хищника, загнавшего добычу в нужный угол. — Отдохни, — сказал Ин Хо, его рука все еще лежала на спине Ки Хуна. — Скоро Лин проснется. Захочет играть. — В его словах звучал намек: Ты нужен. Ты должен быть функционален. Трость поможет. А я всегда буду рядом. Ки Хун кивнул машинально и снова опустился в кресло, поставив трость рядом, как верного пса. Черное дерево и титан ловили блик света и казались почти живыми, почти зловещими. Он закрыл глаза, чувствуя, как призрачные цифры «388» шевелятся в глубине химического тумана, подогреваемые новой волной стыда, боли и осознания, что его клетка обрела еще одну, очень прочную, решетку. Свобода, купленная Ин Хо, пахла лаком черного дерева и холодом титана. Но ему было все равно. Прошлое - стерто. Сейчас перед ним настоящее.