shut up and stay close

Шум воды режет темноту кухни, словно игла проводит по коже. Горячая струя бьёт по тарелке, отскакивает, так быстро, что Сонхва не успевает моргнуть. Капли летят то на стол, то на пол — рисуют мелкую, случайную карту на облезшей плитке. Его футболка уже липнет к ключицам, но он даже не думает стирать её — просто играет струей воды, пока ум не взорвётся. — …Ты прикалываешься, — выдох вырывается сквозь зубы, как искра из напряжённого провода. Пауза. За спиной — щелчок дверцы шкафчика. Затем другой. И почти сразу — холодильник, закрывающийся с глухим хлопком. Хонджун, вальяжно чешущий шею, стоит у него, словно всё происходящее — лишь фон для его собственной постановки. — Ты сковородку не мыл? — Сонхва не оборачивается и бросает вилку в раковину. Глухой звук — как чья-то усталость. — Хм? — Хонджун медленно оборачивается, доставая банку с соусом. — А это не тот самый легендарный сковородный шедевр, что ты сломал пять часов назад? — Это тот, что покрылся углём и твоим необъятным эго, — Сонхва наливает воду пораньше, чтобы перекрыть любые намёки на умиротворение. — Принадлежит тебе. — Ну, тогда не трогай, — отвечает Хонджун, но тоном, из которого прёт вызов. Ставит банку столе — глухо, будто хочет выйти на арену. Сонхва резко ломает воду в раковине — струя разбрызгивается, стекает по краю, сбивает столешницу и летит прямо в сторону… не важно куда. Главное — ударить не самого Хонджуна, но задеть на грани — будить. — Ты же говорил, что сегодня готовишь, — голос резче лёжа на нерве. Это уже не сарказм — это маска надрывной усталости. — Я и готовил, — Хонджун не отводит взгляд. — Только пять часов назад. Пока ты не вошёл с тренировок и не начал прокачивать своё BPD — Бурную Повседневную Депрессию. — Ты меня доведёшь, — слова Сонхвы жгут, как слеза на горячем теле. — Ты это делаешь специально? — Конечно. Это мой маленький kink — раздражать соседей, стоящих у раковины с мокрыми руками, — он приподнимает брови. Улыбка — каменная, дерзкая. Ненавистная, но притягательная. Сонхва берёт тряпку — плотную, грубую. Хватает её, словно нож. Идёт к столу — тихо, но шум его шагов ощущается во всем. Мокрая футболка прилипает к поясам. — Ещё слово — и я залью тебя жиром из этой сковородки, — его голос ровный, но дрожь выдаёт желание действительно это сделать. — О, романтика в воздухе, — мурлычет Хонджун, разваливаясь на столешнице. — Мне осталось только подкрутить свечи и легко потерять сознание от твоей доминации. Свет от единственной лампы — жёлтый, кривой, резкий. Режет их силуэты. Сонхва — напряжённый, готовый взорваться. Хонджун — спокойно прижатый, почти вызов. — Отойди от меня, — тихо. Почти ультиматум. — А то что? — Хонджун не двигается. Остаётся на месте, глядя вверх. Сонхва делает полшага. Выдох — густой, тяжёлый. Он настолько близко, что улавливает тепло ладоней, запах геля на коже, едва ощутимый аккорд пота и специй. — Давай удиви меня, — голос Хонджуна мягче. Без сарказма. Тень сомнения. Сонхва сжимает тряпку. Капли стекают по запястью — ледяной контраст с внутренним голодом. Он пододвигается. Тело подчиняется, будто по окончании слов, а не наоборот. Грудь Сонхвы буквально распирает. Плечи жёстки, но легки в напряжении. Глаза, привычно горящие злобой, скользят вниз — на губы Хонджуна, потом дальше — по шее, ключицам. Свет вырисовывает плавный изгиб, чуть колышущийся в неосвещении. — Хочешь, чтобы я реально разбил тебе лицо? — хрипло, как будто он не уверен, кого защищает — себя или эту чертову близость. — Хочу, чтобы ты определился уже, — тихо и спокойно отвечает Хонджун. Голову рисует второй полукруг. — Ты бесишь — на грани взрыва. — Ты заводишься — насущно и мягко. Они замолкают. Взгляд в глаз — вызов на вызов. Секунды растягиваются. Сонхва поворачивается — чуть задевая стол. Локоть. Щелчок. Он делает полшага — и замирает у холодильника, как будто на секунду усомнился: зачем вообще пришёл? Хонджун выпрямляется, руки с коробкой соуса — расслаблены. Он хипкает шеей — победно, но мягко. — Странно, ты сбегаешь, когда злой. Обычно хлопаешь дверью. — Хочешь — услышишь хлопок, — Сонхва вырывает дверцу холодильника. Ледяной воздух сталкивается с теплом, отбрасывает пар и вызывает мурашки. На его лице холодно-яростный румянец. — Тебе бы холодный душ. — Тебе бы промолчать. Пауза. Холод. Тепло. — Или занять рот, — мягко шепчет Хонджун. Бросает это не как оскорбление — как вопрос. — Что? — Ничего, — чуть отворачивается Хонджун, плечи шире, но на грани — он не отходит. — Просто очень близко дышал. Тон — сухой, почти раненый. Хонджун смотрит, как Сонхва вынимает бутылку воды. Та отскакивает дверцей холодильника — металл глухо бумкает о стенку. Сонхва жадно пьёт. Ломая язык. Глотает без пауз — без фальши. Он не пытается выглядеть крутым. Он просто пьёт. Откровенно. Грубо. Реально. Хонджун задерживает взгляд. Медленно. Тихо. — Ты или хочешь ударить меня… или… — пытается он. — Только попробуй закончить фразу, — сдержанно, зло, он сжимает бутылку. Голос сиплый, глаза — прищур. В них — признание. В его уклонении. И снова тишина. Собственная музыка этих двух тел, смотрящих друг на друга в дыру реальности - почти не видно, но слышно. Холод от бутылки пробирает до костей, но Сонхва не отпускает её. Пьёт как в последний раз, будто это способ остаться в реальности. В голове — тишина. Но тело… Тело будто нарастает током. Секунды затягиваются, как густой сироп. Медленно. Густо. Когда он отрывает губы, капля воды срывается с подбородка. Скатится по шее. Исчезает под вырезом футболки. Хонджун всё ещё смотрит. Он притих. Но не потому что растерян. Нет. Он будто ждал. И дождался. Пауза. Один шаг. Полшага. — Ты пьёшь воду, как будто это я, — говорит он. Тихо. Спокойно. Почти устало. Сонхва поднимает взгляд. Прямо на него. И снова этот дурацкий свет — мягкий, тёплый, жёлтый. Он скользит по скуле Хонджуна, по ключицам. Делает его менее врагом. Более человеком. Более желанием. — Ты не настолько вкусный, — бурчит Сонхва. Но голос срывается. Слишком тихо. Хонджун хмыкает, не отводя глаз. — Проверь. — Хонджун… — Что? Боишься? — Я просто… — Сонхва замолкает. Потому что не знает, что дальше сказать. Потому что тело уже всё решило. Хонджун делает шаг. Один. Ближе. И теперь между ними нет воздуха. Только дыхание. Только жар. Рука Хонджуна касается его запястья — снова. Пальцы горячие. Мягкие. Сонхва не отдёргивается. Он смотрит вниз. На их руки. А потом вверх — на губы. И снова вниз. Он слышит, как капает вода из крана. Считает эти капли, чтобы не сорваться. Потом — моргает. И дышит. Резко. — Ты сейчас… — шепчет он. — Я что? — Хонджун улыбается. Слишком уверенно. Слишком близко. — Слишком… Он не заканчивает. Потому что дыхание сбивается. Потому что между словами — уже нет смысла. Только взгляд. Только дрожь. Только “ещё чуть-чуть — и я сделаю это”. И он делает. Медленно, но не осторожно. Он подаётся вперёд, как будто падает — но в чёткую точку. Губы касаются. Мягко. Горяче. Словно не поцелуй — а срыв. Как будто сдерживался годами. Как будто это не враг, а глоток воздуха. Хонджун не отстраняется. Он отвечает сразу. Жадно. Уверенно. Пальцы скользят вверх — к локтю. Сонхва ловит его за талию. Поцелуй становится глубже. Жёстче. Почти грубым. Почти как удар. Но в самую больную точку. И это уже не ссора. Это язык войны, переведённый на язык тел. Это «я тебя ненавижу» и «никого так не хотел» — одновременно. Кран всё ещё капает. Но его никто не слышит. Потому что в этой кухне теперь — только они. И только этот жар. Поцелуй распадается не сразу. Словно даже после — не хотят выпускать. Сонхва отрывается первым. Дыхание рваное. Лоб к лбу. Он не отводит взгляда. — Это… — выдыхает он, — …было глупо? — Это было офигенно, — Хонджун усмехается. Без понтов. Почти искренне. — Я тебя ненавижу. — Угу. Я это почувствовал. Сонхва дышит. Смотрит в пол. Потом снова — на губы. Его пальцы всё ещё лежат на талии Хонджуна. — Я не хочу, чтобы это было ошибкой, — говорит он. Низко. Глухо. Хонджун замирает. — И это… ты сейчас серьёзно? — На удивление — да. Они молчат. Долго. Словно весь мир тоже ждёт. Наконец, Сонхва отступает на шаг. — Но я не знаю, что дальше. — Тогда пусть пока будет «ничего», — говорит Хонджун. — Просто «ничего»? — Пока да. Он чуть улыбается. Не дерзко. А… по-человечески. И Сонхва впервые не хочет ударить его за это. Хонджун всё ещё стоит близко. Но атмосфера — уже не та. Не взрывоопасная. А… послевкусие. Сильное. Тянущее. Жгучее в груди. Сонхва поворачивается к раковине. Берёт тарелку. Вода всё ещё теплая — как пальцы на его шее. Он не смотрит на Хонджуна. Он просто… моет. Снова. Как будто пытается вернуть реальность. — Ну… — Хонджун откашливается. — Я могу чем-то помочь? Сонхва не отвечает. Только челюсть сжимается. — Например, заткнуться? — Например, уйти, — хрипло. Беззлобно. — Уф, романтика кончилась, — вздыхает Хонджун, делает шаг назад. Пятится, как будто комната вдруг стала слишком маленькой. — Слушай… — Не надо, — перебивает Сонхва. — Без разговоров. Пока. — Пока? — Пока я не пойму, что вообще это было. — А если я скажу — что знаю? — Тогда ты больше идиот, чем я думал. Хонджун тихо смеётся. Но голос в нём чуть глухой. Он открывает шкаф, на автомате. Закрывает. Ладонь скользит по дереву, как будто ищет, за что уцепиться. Сонхва ставит тарелку. Шум воды вдруг становится слишком громким. Он поворачивает кран, перекрывает. Остаётся тишина. Только дыхание. Только свет лампы. — Я правда не ожидал, — вдруг говорит Хонджун. — Не тебя. Не поцелуя. Не того, как… — Как ты почти сдох от него? — фыркает Сонхва. — Нет. Как мне понравилось. Пауза. Сонхва напрягается. Он не смеётся. Не колется. Просто стоит. — Я тоже не ожидал, — наконец говорит он. — И мне не хочется, чтобы ты думал, что это… просто эмоции. — Это не были просто эмоции, — отвечает Хонджун. — Это было… как будто мы дерёмся, но внутри. Сонхва поворачивается. — Да. Примерно так. Они снова замолкают. Но теперь — без напряжения. Просто потому что слов больше нет. — Пойду, — выдыхает Хонджун. Подходит к двери. И, уже на пороге, не оборачиваясь, бросает: — Ты, кстати… пахнешь вкусно, когда злишься. Хлопок ручки. Щелчок. Тишина. Сонхва остаётся один. Он не двигается. Вода в раковине — тёплая, мутная. Мокрые пальцы скользят по ткани футболки. Он даже не замечает. Свет в кухне всё ещё горит — но теперь он будто мягче. Сонхва смотрит в одну точку. Не шевелится. Губы чуть приоткрыты. Он медленно — почти задумчиво — касается их пальцами. Будто хочет убедиться, что всё было на самом деле. Не фантазия. Не перегрев. Не ошибка. — Дурак, — шепчет он. Смеётся носом. И остаётся в кухне. Под этим светом. Под этим чувством, которое теперь никуда не деть. Он не зовёт Хонджуна обратно. Но и не забывает, как пахла его кожа. И как губы дрожали чуть-чуть, прежде чем коснуться его. И это уже не конец. Это самое страшное. Это начало.