Твои шрамы - мои грехи

Погода была прохладной. Девушка сильнее куталась в свою кофту, натягивая рукава как можно дальше — до самых кончиков пальцев. Ночной Сеул… Далеко не тихий. Шумный город не замирал даже глубокой ночью — из-за множества открытых баров и караоке. Охотница искала тихое место, чтобы всё обсудить, но на каждом углу их заставали врасплох то пьяные подростки, то совершенно беспардонные парочки, обжимавшиеся, не дожидаясь, пока пройдут мимо люди. А самое противное для Руми было то, что именно в это время, через пробоины в Хонмуне, демоны пробирались в мир людей и пожирали души невинных. До скрежета зубов бесило. Она бы хотела оставить Сеул таким, каким знала его раньше. Пусть не идеальным — но живым. В это время Джину смотрел на неё. Его не интересовали люди вокруг, он не мог отвести взгляда от этого маленького комочка нервов. Девушка всё время оттягивала капюшон, выглядывая из-под него, чтобы её не узнали, не заметили. Демон подмечал каждую деталь: как она оглядывалась и прикусывала нижнюю губу, как сжимались её кулачки, когда они бродили по городу уже довольно долго, но всё не могли найти уединённого места, как цокала языком и закатывала глаза при виде каждой парочки. Ему нравилось наблюдать. Даже такое времяпрепровождение наедине с ней приносило внутренний покой. Может, Джину понял это не сразу, но рядом с Руми его сердце замирало. Внутри он был словно кот, что наконец нашёл своё место — там, где его не тронут, не прогонят, не испугаются. Он нашёл — как бы ни звучало это странно — свой дом. Вот почему внутри всё горело болезненным огнём при её взгляде. Холодном. Отстранённом. Всегда хотелось схватить её за плечи и встряхнуть хорошенько — чтобы перестала хмурить брови, когда смотрит в его сторону. Чтобы перестала наставлять катану ему в грудь. Чтобы, наконец, заметила: он — перед ней. Открыт. Беззащитен. Весь в её распоряжении. Всегда здесь. Всегда рядом. — Что-то совсем плохо с уединёнными местами в Сеуле, — Джину поправил свой пиджак и стряхнул несуществующую пыль с плеча. — Я так давно не выходила на улицу не ради убийств, а просто прогуляться… Что уже и забыла, каково это — жить обычной жизнью. — Тогда, миледи, позвольте показать вам все возможности демонической силы, — Джину подошёл к её спине, одной рукой осторожно обнял за талию и открыл портал. Девушка даже пискнуть не успела, как они уже исчезли.

***

— Где это мы?.. — Руми растерянно оглядывалась, совершенно забыв, что его рука всё ещё на её талии. — Это что… Океанариум?! Они стояли посреди огромного зала. По обеим сторонам вздымались высокие аквариумные стены, уходящие куда-то вверх в полумрак. Над их головами начинались прозрачные купольные тоннели, по которым свободно скользили скаты, акулы и косяки сверкающих рыб. Повсюду — стекло и мерцающие отблески воды. Джину щёлкнул пальцами — и всё пространство вокруг вспыхнуло мягким, чарующим светом. Тысячи огоньков от подводной иллюминации затанцевали на стенах. Сине-голубые переливы заиграли живыми красками, отражаясь в глазах охотницы. Маленькие медузы плавали рядом, будто в воздухе. Аквариум был закрыт для посетителей, и внутри царила глубокая, почти нереальная тишина. Лишь негромкое бульканье воды и приглушённое пение китов из аудиосистемы создавали ощущение, будто они действительно под водой. — По-моему, это самое тихое место для того, чтобы обсудить всё, — демон опустился на лавочку посередине зала и мягко похлопал по свободному месту рядом с собой. — Что ж, думаю, теперь мы могли бы перейти к главному. Я долго размышлял… Ты ведь знаешь, почему шрамы так важны для демонов? — А разве они действительно важны? Просто напоминание о том, кем вы стали, когда продали свои души Гви-Ма. — Если бы всё было так просто… — демон откинул голову назад, на мгновение закрывая глаза. — Шрамы — это не только знак подчинения. Это напоминание о грехе. О великом грехе, за который мы и несем это бремя мучений. Он повернулся, и его мягкий, почти печальный взгляд упал на девушку. — У меня есть один грех, за который мне не расплатиться. Но вот незадача… у тебя есть такие же шрамы. И я имею право знать — почему они у тебя. — С чего бы мне откровенничать перед тобой? — Потому что я хочу открыть тебе всего себя. Мне нечего скрывать. Я не желаю врать. Я прошу лишь одного: покажи, что ты прячешь за шрамами. Что ты прячешь внутри себя. — Он предательски близко наклонился к Руми и прошептал ей прямо в губы. — Я хочу знать больше. Я хочу помочь. Я не сделаю тебе больно. Доверься. — Его голос был тихим, тёплым — почти молитвенным. На секунду Руми засомневалась в своих действиях, мыслях, намерениях… Она не ожидала таких слов от Джину, не ожидала такого близкого контакта. Была настроена воинственно, но весь запал пропал, как только он начал говорить. Девушка поняла одно — она не могла ему отказать. Абсурд! Она его не знает, он, в конце концов, её враг! Но внутри предательски ныло, когда она смотрела в его чарующие жёлтые глаза. Дороги назад уже не было. Да и была ли она вообще? Девушка мягко поднялась со скамейки и сняла кофту, оставаясь в водолазке с коротким рукавом. Закатив рукав с правой стороны, Руми повернулась к Джину и присела обратно. Теперь они сидели лицом друг к другу. Их колени, по разные стороны скамейки, почти соприкасались, что лишь усиливало ощущение близости. — Мой грех — это я сама. Я… не должна была родиться. Я ошибка… — Не говори так про себя, — Джину положил свою руку поверх её и мягко провёл большим пальцем по костяшкам. — Ты — не ошибка. — Значит, то, что моя мама полюбила демона, тоже не было ошибкой?! — Почему вдруг слёзы… Снова эмоции захватывают её, снова… Как давно она уже не думала об этом. Старалась забыть, кто она такая, ведь если Хонмун закроется — метки исчезнут. Она сможет жить как обычный человек! — Я не считаю, что любовь — это ошибка, — тихо, почти шёпотом. Девушка не заметила, как блеск исчез из его глаз. — Это был выбор твоей мамы. Не называй его ошибкой. Если бы твоя мама не выбрала тогда твоего папу, я бы не смог выбрать тебя. Всё будто рухнуло. Внутри резко стало пусто. Руми несколько раз зажмуривала глаза, думая, что это сон. Но увы… Джину никуда не исчезал, и она не просыпалась в своей тёплой кровати. Голос разума кричал что это всё неправильно. Он — демон. Она — человек. Пусть и наполовину. Но она не такая, как он. Она не грешила — за неё всё решили родители… А сердце внутри разрывало от его слов… — Какой твой грех? — охотница старалась не показать, как её тронули его слова. Снова натягивала маску холода и неприступности. — И ты не против, если я?.. — Девушка вытянула руку из его тёплых ладоней и прижала к себе, словно защищая от его жара. Парень молчал. Его лицо помрачнело. Оставшись без ответа на своё признание, Джину расклеился. Он не верил, что человек, знающий, кем являются демоны, может так быстро перейти на их сторону. Но всё же… Задело. Резануло по живому. Без катаны. Словами. Взглядом. Молчанием. — Мой грех в том, что я бросил семью. Даже не попытался их спасти, — начал он тихо. — Совершенно забыв о чести, я самолично возжелал себе дары небесные. Деньги, еду, славу. Я был талантлив, но этого оказалось мало. Мало, чтобы прокормить мать и сестру, — губы демона задрожали. Мокрые глаза бегали, но не могли зацепиться за что-то одно, и в конце концов спрятались за чёлкой. — Я их бросил. Я не спас их. Я… даже не пытался. Мне невероятно жаль, что всё обернулось так. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы… Тепло разлилось по его телу. Обволакивало не только снаружи, но и изнутри. Руми села ближе и схватилась рукой за плечо, осторожно прижимаясь лбом к его ключице. Они сидели тесно, колени упирались друг в друга, дыхание становилось общим. Здесь не нужны были слова. Нужна была тишина. Понимание. Она знает, что такое выбрать себя, а не близких. Она знает, что значит сожалеть о собственных ошибках. Руми слабела с каждым днём из-за шрамов, которые медленно расползались от правой руки к шее. Голос пропадал. И вместо того чтобы рассказать кому-то, найти помощь — она всё тащила сама. Не подпускала никого. Не хотела, чтобы её кто-то понимал. И всё же стержень трещал. Каждый раз, когда она ошибалась. Каждый раз, когда подставляла подруг. Когда не могла защитить людей. Когда чувствовала, как груз ответственности расплющивает её. Груз, который понимал и Джину. Он — свой. Она — свой. Но боль — одна. Девушка тихо прильнула к нему. Дышала его грудью, уперевшись второй рукой в двересину лавочки. Не было слов. Были только они. И океан, мерцающий в полной тишине. Джину пододвинулся ближе, осторожно обвивая её талию, крепко прижимая к себе. Сильнее. Словно хотел сжать до хруста. Чтобы растворилась. Чтобы была всегда рядом. В его сердце. — Мы могли бы телепортироваться в другое место?.. — она просипела ему в ключицу. Голос окончательно пропал. — Как пожелает моя миледи, — щелчком пальцев Джину перенёс их в темноту, и океанариум окончательно опустел.

***

Комната встретила их тишиной и холодом. С первого взгляда было ясно — здесь не живут. Здесь прячутся. Всё в этом месте дышало отстранённостью: ровные поверхности, приглушённые оттенки, ни одного яркого пятна. Стены выкрашены в тёмно-серый цвет, будто сам воздух здесь тяжелее. Мебели — минимум: низкий матовый стол, невысокая кровать с аккуратно заправленным бельём, однотонным и непритязательным, и закрытый стеллаж у дальней стены. Ни фотографий, ни сувениров, ни следов жизни. Окна были задёрнуты плотными шторами — не из-за солнца, а скорее от мира. Единственным источником света стала неоновая полоска под потолком, мягко подсвечивающая комнату тёпло-синим цветом. На тумбе, возле кровати, стоял одинокий стеклянный сосуд — в нём была вода и белая, почти прозрачная лилия. Живая. Это было единственное в комнате, что напоминало о чьих-то чувствах. — Это моя комната, — Джину обвёл пространство свободной рукой, в то время как второй всё ещё крепко удерживал охотницу. — Темновато, мрачновато, но это место, где я могу побыть наедине с собой. Девушка сразу заметила белую лилию на тумбе. Она знала немного о символизме цветов: лилия — символ искренности, возрождения, чистоты. Даже немного… Хотя нет, всё же… Всё это казалось ей странным, неправильным, но она не хотела убегать. Не хотела прятаться. Не хотела причинять боль. Они оба уже настрадались от самих себя, и теперь единственное желание — исцелить. Помочь. Уберечь. Наверное, охотница не должна испытывать ничего подобного к демону. Особенно понимая, чем это может закончиться. Но эта лилия… В такой тёмной и пустой комнате… Она словно символизировала нечто большее, чем просто цветок. Лучик надежды во мраке. То, за что Руми цеплялась в последние дни, когда её мысли вновь и вновь возвращались к Джину. Да уж… демон из него — никакой. Охотница шагнула к кровати и застыла напротив тумбы. Осторожно, боясь нарушить хрупкую гармонию момента, она провела кончиками пальцев по лепесткам. Её дыхание сбилось. И тут — бесшумный шаг позади. Джину подошёл, мягко обняв её за талию. Его движения были осторожны, но уверены. Он прижался к ней, словно боялся, что она растворится в воздухе, как сон. Его дыхание коснулось её шеи. — Ты — моя лилия, — прошептал он прямо в ухо, с нежной хрипотцой, почти не касаясь губами её кожи. Мурашки табуном пробежали по телу. В голове, вместо слаженных мыслей, — каша. Он целовал её в плечо, чуть покусывая, а всё, что она могла — это застыть в немом стоне с покалывающим ощущением где-то внизу живота. Теперь она больше не осуждала свою мать… Она сама упала в этот омут чувств — быстро, безвозвратно. Дальше всё было как в тумане. Джину мягко развернул Руми к себе, и его губы начали свой путь: сначала по лбу, по щекам, едва касаясь носа, затем по подбородку, скулам… Шея… Тёплые, влажные, обволакивающие. Он словно запоминал её вкус, её дыхание, её дрожь под его прикосновениями. — Могу тебя поцеловать? — прошептал он, с голосом хищника, что готов был наброситься, но всё ещё держал себя в узде. Он смотрел ей в глаза. Такой взгляд нельзя было спутать ни с чем — он сжигал изнутри. Руми молча кивнула, и в ту же секунду его губы накрыли её, будто голодный зверь, что слишком долго ждал. В страстном танце кружились их языки, её руки судорожно вцепились в его рубашку, пока внизу живота всё тянуло сильнее, плотнее, глубже… Сладкая ломота накатывала с каждой новой волной, от каждого нового прикосновения. Она пыталась отдышаться в коротких перерывах, а он в это время спускался к её шее, оттягивая ткань водолазки, целуя каждый участок открытой кожи. Всё было настолько чувственно, мягко, обволакивающе, что её ноги начали подкашиваться. Каждый вопросительный взгляд, каждое его: «можно?», — заставляли внутренности сжиматься от желания. Он подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс к кровати, аккуратно уложив на простыни. — Так будет удобнее, — его голос теперь был другим: низким, хриплым, басовитым. От него вибрировало всё тело. Глаза пылали насыщенным жёлтым светом, метки начали мерцать, и… Что-то дрогнуло в груди Руми. А что если и у неё тоже? Она судорожно схватилась за предплечья, пряча то, чего так боялась в себе. — Что-то случилось? Я сделал что-то не так? — Всё так… Просто… Метки, — выдохнула она, зажмурившись. Горло сжало, и в глазах запекли слёзы. Она снова вспомнила, как стыдилась себя. Эти шрамы были для неё уродством, клеймом, от которого она всю жизнь мечтала избавиться. Кто полюбит такую? Повисла тишина. Джину отстранился неохотно, с тревогой в глазах. Его сердце сжалось, когда он увидел, как она сама себя разрушает. Он хотел сказать что-то ободряющее, но понял: сейчас важны не слова, а действия. — Смотри на меня, — сказал он, уже на грани шёпота. В тусклом свете комнаты демон медленно снял с себя чёрный пиджак, скинув его на пол, затем начал расстёгивать рубашку. Пуговица за пуговицей, не торопясь, давая ей время прочувствовать каждое мгновение. Он не смущался, не отворачивался. Перед ней было тело — исписанное шрамами и метками, как древняя мозаика из боли и вины. Но какое же оно было красивое… Руми замерла, зачарованно следя за каждым его движением. Его грудь, плечи, живот — всё было как у скульптуры. Сила и история в каждом миллиметре кожи. — Прикоснись. Давай, — он потянул её к себе, уложив её ладонь на своё обнажённое тело. Сначала она дотрагивалась едва заметно, дрожа пальцами. Затем увереннее. Проводила кончиками пальцев по шрамам, узорам, выпуклостям мускулов. Она ощущала его тепло. Его терпение. Его чувства. — Я хочу, чтобы ты не стеснялась своих шрамов, — прошептал он. — Если тебе будет легче… считай, что твои шрамы — это мои грехи. Она резко подняла взгляд. Эти слова сразили. Да, ей была нужна такая поддержка. Это принятие. Эту силу она так долго искала. — Я… Попробую. Но заранее прости, если однажды я снова подумаю, что мои шрамы тебе мешают… — девушка опустила глаза, начиная медленно поддевать водолазку снизу, чтобы снять её. — Ты правда думаешь, что твои шрамы мешают мне? — Джину мягко остановил её, взяв за запястье. Его взгляд был тёплым. Уверенным. — Я восхищаюсь ими. Это произведение искусства. Я хочу рассмотреть каждый завиток. Каждый. — Он притянул её к себе ближе. Она упёрлась руками в его грудь, а он зарылся носом в её шею, вдыхая её аромат. — Руми… Я люблю тебя. Любой. Со всеми твоими страхами, слабостями, достоинствами. Всю тебя. Без остатка. Воздуха в лёгких почти не осталось, сердце выбивалось из груди, а мысли растворялись в тепле его прикосновений. Девушка поддалась вперёд, мягко коснулась его губ, будто впервые пробуя на вкус то, чего так долго боялась. Поцелуи были нежными, будто хрупкими лепестками — осторожными, но полными жажды. Джину не спешил, не навязывался — позволял ей вести, поддаваться порыву, быть собой. Его пальцы сжимали её бёдра, медленно, будто в танце, оставляя на коже следы страсти. Руми застонала, не сдержавшись, и этот звук будто сорвал с него остатки самообладания. Она оседлала его, двигаясь чуть вперёд, то приподнимаясь, то прижимаясь крепче. Поцелуи сменялись укусами, ладони блуждали по его телу. Она целовала, ласкала, исследовала. Она сделала свой выбор. Словно сбрасывая с себя последние цепи, Руми спокойно сняла водолазку и мягкими пальчиками начала скользить по его груди, очерчивая линию живота, спускаясь ниже. Брюки мешали. Её взгляд, уверенный и властный, встретился с его — он понял без слов. Растегнув пуговицу, она потянула за молнию, призывая снять лишнее. Но, избавившись от оков, Джину вдруг перехватил инициативу. Резким движением он прижал её к кровати, будто больше не мог сдерживать бурю внутри. Его губы целовали её лихорадочно — шею, ключицы, изгиб плеч. Он пил её кожу, вдыхал аромат, будто хотел раствориться в ней. Она была вся его. Здесь. Сейчас. И в этом почти священном моменте он остановился. Медленно, осознанно, он начал спускаться губами ниже, к её рукам, к шрамам. Он не просто прикасался — он будто воздавал честь, уважение. Выцеловывал каждый изгиб, каждый завиток. Шрамы, когда-то ставшие бременем, в его глазах были благословением. Символом их общего пути. Он остановился у кромки её белья, задержался взглядом, тёплым и чуть лукавым. — Хочешь? Голос звучал мягко, почти нежно, но в нём жила искра — дикая, хищная. Он знал ответ. Видел его в каждом её вздохе, в дрожи пальцев, в раскрытых глазах. Но всё же спросил. Потому что для него важно было это «да». Её выбор. Её согласие. Руми кивнула, выдохнув короткое, почти беззвучное «да». И тут же ощутила его руки — тёплые, ласковые, но в тоже время сильные, властные. Она прогибалась, плавилась под его касаниями, взглядами. Он же как дикий зверь, наблюдал. Долго. Ему было важно видеть что она в удовольствии, она в моменте пика. Он играл на её струнах, доводя мелодию до правильного финала. Спускался вниз, помогая не только пальцами, но и свои юрким язычком. Он ласкал её не спеша. Томил, доводил, замедлялся, ускорялся. Руми терялась на простынях, хваталась за подушки, кричала. Она не знала как себя вести, когда желание настолько сильно… Всё что она могла — кричать и просить не останавливаться. Она в омуте, глубоком. Оттуда уже не выбраться, остаётся только падать дальше в бездну. — Я тоже хочу, — томный голос, прям над ухом. Джину уже не мог терпеть, он тёрся, просил, практически скулил. Девушка не могла ему отказать. Она смущённо сняла своё нижнее бельё и закрыла глаза. — Я хочу чтобы мы смотрели друг на друга, открой глазки, — Демон мягко погладил девушку по голове, а затем схватил её руку и переплёл пальцы.

Её боль — их боль. Её шрамы — их шрамы. Её удовольствие — их удовольствие.

Толчки плавные, не резкие. Уверенные, но мягкие. Боялся что причинит боль, разобьёт, разрушит. Поцелуи — везде, куда он только мог дотянуться, лёгкие, как весенние бабочки. Крики. Стоны. Высокие и низкие. Звонкие и хриплые. Комната была наполнена звуками их общей любви. Они прикасались друг к другу, будто залечивали старые раны, будто дарили друг другу нечто большее, чем просто тепло тела — ощущение дома, где можно быть собой. Темп ускорялся, дыхание замирало… А потом… Всё стихло. Осталась только тишина, мягкий свет из-за шторы и два сердца, бьющихся в унисон. — Я люблю тебя… Джину…