Скрип-скрип. Клац-клац-клац

Сашенька сидит дома одна. И скучает. Тётя Наташа привела её из школы, разогрела суп и велела учить уроки до возвращения мамы. А сама ушла. И дверь заперла. Потому что Сашенька уже убегала из дома, когда ей надоедало сидеть одной и ждать маму. Мама вернётся только вечером, а сейчас всего три часа — Сашенька умеет узнавать время по часам со стрелками, которые висят на кухне, — поэтому ждать ещё очень долго. Она плюхает ложкой по тарелке, куриный суп разбрызгивается на клеёнку. Если не вытереть, то останутся жирные пятнышки. Сашенька задумывается, но решает оставить так — пусть мама сама убирает, раз её целыми днями нет дома. Суп всё равно невкусный, с кусочками склизкого тошнотно-сладковатого лука. Только от одного запаха Сашеньку начинает выворачивать. Она столько раз просила не класть лук в суп, но мама делает это нарочно, поэтому Сашенька всякий раз вылавливает полупрозрачные комочки и складывает их на ободок тарелки, а суп к тому время остывает и есть его становится невозможным, что с луком, что без. Сашенька идёт в туалет и выливает суп в унитаз. Но есть всё равно хочется. Она проверяет шкафы, холодильник — нигде даже самой засохшей печеньки. Накатывает обида на маму. Почему нужно запирать её в квартире на полдня? Почему нужно заставлять есть суп? Почему у них никогда нет ничего вкусного? Тарелку Сашенька ставит в раковину и мыть даже не собирается. Какой-то странный тихий звук. Сашенька застывает, осторожно поворачивает голову. Как будто шуршит или тихонечно поскрипывает что-то. В тишине пустой квартиры звук кажется странным, ненастоящим. Сашенька озирается, на цыпочках идёт в зал — но там никого и ничего. Никогда нет никого. Сашенька всё время одна, потому что мама боится за неё. Хотя с Сашенькой ничего не может случиться, потому что к ней никто никогда не подходит и не разговаривает. Скучно. Уроки учить неохота. Сашенька уже в пятом классе и ей совсем не нравится ходить в школу, но мама будет ругаться за двойки. Пусть ругается. Сашенька включает телевизор, без интереса тыкает кнопки. Все нормальные каналы заблокированы. Только дурацкие мультфильмы для тупых малолеток. Сашенька знает, что у других детей есть игры, есть много каналов телевизора, есть интернет. Мама не разрешает ей сидеть в интернете. Сашенька стыдно перед другими, что она ничего не знает, не видела, не в курсе. Лёжа на диване, Сашенька пялится в экран. Поют какое-то старьё, наверное, маме это нравится. Сашенька задумывается, не покрасить ли ей волосы, как у тётки в клипе. Она рассматривает прядку — светлая, вьющаяся. Сколько раз просила маму купить ей нормальный фен, чтобы выпрямлять волосы, но та не соглашается. Ругается, что денег нет. А Сашенька каждый день страдает, когда вынуждена идти в школу с дебильными кудрями на голове. Ужасно бесит! Надо взять и отрезать. Или покрасить. И пусть мама вопит. Но денег на краску всё равно не даст. Но Сашеньке хочется помечтать. Снова звук. Сашенька вздрагивает от неожиданности, потому что звук как будто внутри её головы, это там что-то скребётся. Такое скрипучее шуршание, как если провести пальцем по сухому пенопласту. Противно до отвращения, хуже, чем варёный лук. Сашенька даже трясёт головой, потому что вдруг понимает, что это могла поздняя осенняя мошка залететь в ухо и теперь там ползает. От мыслей, как жуткая тварь перебирает своими ножками внутри уха, прогрызает вход всё глубже в голову до самого мозга, Сашенька начинает прыгать и лупить себя по уху. Она боится сунуть палец в ухо, чтобы не протолкнуть мошку ещё дальше. Был такой фильм, и Сашеньку трясёт от ужаса, она бьёт и бьёт себя по голове, пока перед глазами всё не расплывается, не начинает вращаться. Сашенька падает на пол, осоловело смотрит в пустоту. Что-то щекочет на щеке, в испуге Сашенька хватается руками, но это струйка крови из уха. Сашенька надеется, что это она раздавила мошку. И кажется, шороха больше не слышно. У Сашеньки колотится сердце, она тяжёло дышит, вытирает слёзы, с надрывом кашляет, но через несколько секунд успокаивается. Видимо, всё обошлось. Нужно бы попить водички, но Сашеньке так неохота идти на кухню. Она заползает на диван, болтает ногами и снова переключает каналы. Скучно, скучно, скучно, но мелькание ярких картинок и обрывочных фраз выглядит хотя бы забавно. Резкая смена цвета заставляет Сашеньку вздрогнуть. Экран становится белым, вспышка чёрного, будто что-то ударилось о ту сторону монитора. Шелестящий голос: «Гроб на колёсиках уже едет к тебе». Но палец на автомате успевает нажать на кнопку. На другом канале снова кто-то поёт. Сашенька выдохнула, сглотнула. На всякий случай быстро перелистнула ещё несколько каналов, чтобы уйти подальше от того, странного, остановилась на двух скучных стариканах. Самой непонятно, почему кадры из какого-то ужастика её так испугали. Убавила звук, чтоб стариканы просто бубнили себе тихонечко, не давали тишине распространиться. Взяла телефон. Сашенька листает, листает, пока не понимает, что давно не смотрит на экран. Мысли её где-то внутри, прислушиваются к звукам. Уже не шорохи в голове, другое. Скрип-скрип-скрип-скри-и-и-и-п. Как будто маленькие колёсики крутятся, тащат что-то тяжёлое. Одно колёсико разболталось, всё время вихляет. Сашеньку тошнит. Ей не нравится, что она не может просто заткнуть уши и не слышать этого. Это уже не звук — а зуд. Он гуляет по всему телу, то подкатывает к горлу, то комкуется в животе. Как будто сама тревога обрела плотность и не даёт сосредоточиться. Хочется выцарапать её из-под кожи, выбросить в окно, чтобы она пугала кого-то другого. Старикан в телевизоре поворачивается к Сашеньке и медленно дребезжащим голосом говорит: — Скрип-скрип-скрип. Гроб на колёсиках ищет твой город. И тут же снова бубнит как ни в чём ни бывало. Сашенька не может вдохнуть, горло перехватило, стиснуло. Комната вдруг кажется тёмной, по углам расползаются пятна теней, а стены приблизились, давят. Ступни ног холодеют, Сашенька стремительно подбирает под себя ноги, старается не оставить пугающему пространству ни единого шанса уцепиться за неё, утянуть под диван. Мысль, что там прячется нечто, — глупая и жуткая одновременно. Сашенька уже слишком большая, чтобы верить в страшилки, но где-то в глубине скрипучим колёсиком крутится незыблемая уверенность, даже знание: если представить что-то слишком отчётливо, то оно окажется правдой. Поэтому Сашенька всеми силами гонит от себя любые видения, как из-под дивана высовывается желтоватая рука-кость, хватает за щиколотку и тянет к себе. Мысли упорно лезет в голову, с каждым разом становятся всё более яркими, Сашенька уже может различить каждый щёлкающий сустав на руке, каждый ноготь. Она кричит, трясёт головой — мигом всё опять расплывается перед глазами. Но это хорошо, если голова будет гудеть, то страшное видение не вернётся. Сашенька сидит и сидит на диване, поджав под себя ноги, стараясь не высовывать голову из-за спинки. Она должна быть прикрыта со всех сторон, даже на пол пальца нельзя высунуться, чтобы не схватили. В квартире слишком тихо, слышно даже как тикают часы на кухне, те самые, со стрелками. Надрывно загудел холодильник, Сашенька вздрогнула, но этот звук был привычен. А она прислушивается, ищет в тишине и боится найти снова то странное скрипение, которое вызывает такую тоску и тревогу. Скорее бы мама вернулась. Но мама всегда на работе. Мама злится, когда Сашенька просит остаться дома. Когда вообще о чём-нибудь просит. Потому что всё — нельзя. Сашенька мечтает скорее уйти из дома. На телефоне время: половина четвёртого. Как же медленно тянется день. Сашенька осмелела и осторожно спускает с дивана ноги — не думай, не представляй — нарочито медленно идёт на кухню. Всей спиной ощущает на себе взгляд стариканов, которые перестали бубнить, сверлят глазами между лопаток. Сашенька резко оборачивается — стариканы успевают отвернуться и снова что-то обсуждают, как будто она не знает об их подлости. Надо бы выключить телевизор, но пульт лежит на диване, а Сашенька не хочет возвращаться — рука-кость ждёт и схватит, потому что Сашенька всё равно не может перестать о ней думать. На кухне намного светлее, холодильник ворчит совсем добродушно, не жалуется, а приветствует. Сашенька снова заглядывает в него, вдруг там на радостях появилось что-то вкусное. Но там только кастрюля с супом, полная лука, пакет с грязной морковью, три яйца и почти выдавленная, скрученная пачка майонеза. Мама говорила, что до зарплаты ещё три дня, но не может же быть, чтобы совсем не было денег? Сашенька давит остатки майонеза на кусок хлеба, торопливо жуёт. Лучше, чем ничего. Но хоть бы колбаски. Пачку швыряет в мусорку, но, подумав, вытаскивает и кладёт обратно в холодильник. Мама будет ругаться, что Сашенька всё съела, а так — будто бы ещё что-то осталось. Может, и правда, уроки поучить? Все соцсети в телефоне всё равно заблокированы, написать некому. Иногда Сашенька посто ненавидит маму, что та не даёт ей ни с кем общаться. Разве это она виновата, что в пятом классе нет продлёнки, что у них опасный район, что мама до смерти боится, если Сашенька будет общаться хоть с каким-то мальчиком. Что с соседями они не ладят, потому что у них долги за квартиру. И что у них всегда нет денег. Разве в этом есть её вина? В коридоре темно, а лампочка перегорела. Сашенька волочит тяжёлый рюкзак по полу; лямка хлипкая, еле держится, но Сашенька нарочно дёргает сильнее. Пусть порвётся, чтобы так и пришлось покупать новый. Почему же в коридоре так темно, ведь с кухни должен падать свет из окна? Сашенька поднимает голову, но до кухни внезапно так далеко, как будто несколько метров. Но у них ведь нет такого длинного коридора — всего пять шагов. Сашенька идёт вперёд, но дверной проём не приближается. Оглядывается — позади жгучий мрак. Из памяти вылезает костяная рука, тянется сквозь тьму к Сашенькиным щиколоткам. Сашенька отчётливо ощущает, какие у неё беззащитные щиколотки, с хрупкими косточками. В каком-то фильме, просмотренном тайком от мамы, человеку перерезали щиколотку, его ноги стали ватными, неживыми. Это место начинает ныть, словно Сашеньку тоже полоснули бритвой. Сил нет стоять, но как повернуться и бежать вперёд? Сашенька прижимается спиной к стене, боком ползёт к кухне. Обо что-то спотыкается, чуть не падает, но рюкзак не выпускает, и не смотрит по сторонам. Отвернуться нельзя и прямо смотреть нельзя. Почему так темно? И в темноте тоненько и противно и уже заметно громче — скрип-скрип-скрип. Сашенька втягивает воздух, но никак не может вдохнуть, будто горло перекрыто. Сашенька царапает кожу, пытается вскрикнуть, позвать на помощь, хотя знает, что никто не придёт. Скрип-скрип-скрип. Клац-клац. Слёзы текут по щекам, голова снова кружится, в ней что-то пульсирует, щёлкает. Сашенька слушает приближающийся скрип. Хлопает дверь в подъезде, чьи-то голоса, в квартире наверху слышится торопливый цокот. Мама вечно ворчит, что соседи ходят по ламинату на каблуках, а Сашенька сейчас очень этому рада — привычные звуки хоть немного разбивают страх и тьму. Обычный коридор, нет никаких рук, никаких скрипов. В ванной капает кран, на кухне снова судорожно урчит холодильник, на улице надрывно взвыла и тут же заткнулась автомобильная сигнализация. Сашенька чувствует себя глупо из-за желания бегом броситься на кухню и закрыть дверь в коридор. Она наливает наконец воды, жадно пьёт, морщась от боли в горле. На коже остались царапины, мама замучает её расспросами, будет кричать, что Сашенька, наверное, сделала что-то ужасное и мерзкое. Мама никогда не говорит прямо, всё называет мерзким. Учебник математики на удивление кажется таким родным и спокойным. Сашенька касается его страниц, ощупывает неровный корешок — как будто осязание способно придать сил и уверенности, раз уж слух и зрение так подводят. А на улице уже темнеет. Сашенька удивлена, вот же только что было всего половина четвертого, но сейчас часы показывают шесть. И точно — из зала доносится звук вечерних новостей. Сашенька переворачивает страницу, на ладонь ей выпадает клочок бумаги, какая-то записка. Рука на мгновение застывает. А что, если это снова гадости? Сашенька выбрасывает такие записки, не читая, чтобы не плакать. Теперь ей их почти перестали подсовывать, отстали. Раньше было много: уродина, нищенка, зассыха. Надоело им что ли. Но эту бумажку Сашенька всё же переворачивает и с визгом отшвыривает прочь. Маленький нарисованный гробик катится по дороге. Всего несколько небрежных линий, но Сашенька чётко видит, что это её улица, даже можно узнать её дом. Скрип-скрип-скрип. Клац-клац. Звяк. Звуки всё ближе, всё отчётливее. Сашенька точно знает, что если выглянет в окно, то разглядит там катящийся по тротуару гроб с одним вихляющим разбросанным колёсиком. Она хватает телефон, дрожащими пальцами нервно и безуспешно водит по экрану в сеточке застарелых трещин, пока наконец не удаётся разблокировать. Последний вызов, конечно же, от мамы. Она всегда звонит, когда Сашенька уже должна быть дома, а потом перезванивает тёте Наташе, проверяет. Сашенька ей никогда не звонит сама. Но сегодня нужно. — Мамочка, поскорее возвращайся, мне страшно, — почти кричит Сашенька, как только гудки прекращаются и кто-то отвечает на вызов. Голос в ответ дребезжащий, старческий. — Гроб на колёсиках скоро тебя найдёт, он уже у твоего дома. Хрусть! Сашенька с визгом бросает телефон, вжимается в стену, сползает по ней и сидит теперь на полу. Е трясёт, Сашенька тихо воет от ужаса, захлёбывается своим отчаянием. Сквозь слёзы всё кажется размытым, Сашенька торопливо вытирает глаза, чтобы видеть окружающее. Хотя вокруг всё равно слишком темно. В первые секунды кажется, что прочный бетон может защитить её, ведь Сашенька сидит в углу, тесно прижавшись к стенам, но в следующий момент приходит понимание, что между ней и страшным приближающимся с улицы нечто — несколько сантиметров, тонкая перегородка. И воплощённый ужас сейчас может так же прижиматься к стене с той стороны. А за окном уже совсем стемнело, словно время рвануло вперёд. Комната наполняется тенями, только из зала доносится слабое мерцание работающего телевизора. Сашенька косит глазом, пытается выглянуть в окно, увидеть обычную улицу с обычными людьми. Улица пуста: ни прохожих, ни машин. Фонари горят тускло, раскачиваются; свет колышется, расслаивается на зыбкие полосы. Слабый туман глотает любое движение. И непривычно тихо. Только… Скрип-скрип-скрип. Клац-клац. Звяк-звяк. Хрусть. Как будто едет гроб на скрипучих разболтанных колёсиках и полный маленьких сухих косточек. Они перекатываются внутри, клацают друг о дружку, словно переговариваются, сплетничают в ожидании новенькой. И едет гроб за Сашенькой, потому что её косточки самые свеженькие, самые сладенькие. Звук приближается, отрывисто разгоняя тишину, не оставляет эха, будто сам тонет в тумане. Сашенька не может прекратить смотреть в окно, на тёмную пустую улицу, где фонари раскачиваются всё сильнее, приветствуя приближающийся гроб на колёсиках лучами белёсого жидкого света. Неповоротливый чёрный длинный ящик медленно выползает из-за угла дома. Тяжело и грузно катится по тротуару, словно выискивая нужный подъезд. Сашенька даже через запертые окна слышит скрипение, клацанье и хруст — размеренные, тяжёлые, веские звуки, которые не оставляют надежды. Скрип-скрип-скрип. Клац-клац. Звяк-звяк. Хрусть-хрусть. Не убежать. Не спрятаться. Не спастись. Смирись и жди. Скоро гроб на колёсиках поднимется по лестнице, растрясая косточки на каждой ступеньке. Все соседи будут следить за ним в дверные глазки: тихо, зажав рты, чтобы даже дыханием не выдать себя. Сотни глаз поворачиваются следом за натужно карабкающимся вверх гробом, провожают взглядом. Езжай мимо, езжай к другим, пусть они сегодня, а мы — завтра. Пусть гроб заберёт Сашеньку, пусть уютно уложит её косточки в своё сухое мёртвое нутро, пусть уедет и оставит их в покое до следующего раза. Резкий злой звонок домофона. Сашенька кричит от ужаса, но голоса не слышно. Нужно подойти, спросить, кто там, услышать: скрип-скрип-скрип, клац-клац, звяк-звяк, хрусть-хрусть. Нажать кнопку, чтобы открыть дверь. Сашенька ползёт в комнату, забирается на свою кровать, заматывается в одеяло. Домофон звонит и звонит. Настойчиво, нетерпеливо. Сашенька затыкает уши. Щёлк. Тонкая трель. Дверь открывается. Кто-то впустил гроб на колёсиках. Спасибо. Сашенька больше не в силах была выносить этот звук. Забившись под одеяло, она не может дышать, только судорожно раскрывает рот, но ни капли воздуха не проходит сквозь стиснутое спазмом горло. Сашенька не может кричать — звуки скопились в груди и разрывают изнутри. Что-то болит, давит, впивается острым шипом в сердце. Сашенька тихонечко даже в собственных мыслях, как будто её могут услышать и там, просит маму вернуться, успеть до того, как гроб на колёсиках приедет в их квартиру. Скрип-скрип-скрип. Клац-клац. Звяк-звяк. Хрусть-хрусть. Он катится по коридорчику, заезжает на кухню. Слышится шуршание страниц учебника по математике. Холодильник больше не включается, не спасает своим уютным домашним гудением. Наверное, он умер. В зале невнятно бормочет телевизор. Сашенька мысленно следит, как гроб оставляет следы грязных колёстков на линолеуме. Мама снова будет кричать, что ей приходится убираться. Пусть кричит, Сашенька этого уже не услышит. Но будет ли мама скучать? Гроб въезжает в её комнату, застывает. Сашенька тоже замирает. Очень тихо и очень медленно: скрип-скрип-скрип, клац-клац, звяк-звяк, хрусть-хрусть. Тссс. Звуки окружают, Сашенька чувствует, как безглазый взгляд обшаривает комнату. Тонкая ткань одеяла отделяет её от ужаса. Там, снаружи, гроб на колёсиках ждёт Сашеньку. Прятаться нет смысла, её уже нашли. Нужно идти к нему, лечь на перину из старых острых костей. Телевизор выключается, все звуки смолкают; оказывается, тишина умеет давить ничуть не хуже. Сашенька не плачет, слёзы остались внутри где-то вместе с криком. Будет ли мама скучать? Одеяло стискивает её тело, облепляет, сдавливает. Ткань забивает горло, захлёстывает как мумию, Сашенька уже почти не может пошевелиться. Что-то поднимает её, волочит, мягко колышет в воздухе как на волнах, бережно укладывает на хрупкое жёсткое клацающее ложе. С бессердечной нежностью мягко и неумолимо закрывается крышка. Сашенька лежит в темноте — туго спелёнутая, не дышащая, но живая — смотрит в темноту и наконец ощущает в глазах слёзы. Будет ли скучать мама? Усталая женщина повернула ключ в замочной скважине, открыла дверь в тёмное нутро квартры. Лампочка в коридорчике опять перегорела. Женщина с раздражением стянула стоптанные сапоги. На кухне, прямо на забрызганной жиром клеёнке, валяется раскрытый учебник математики, грязная тарелка в раковине. В зале никого, а телевизор работает, только электричество тратит. Измученная женщина нервно пощёлкала пультом, дождалась, когда экран погаснет. Но неспокойно: в квартире совсем тихо. Почему-то пусто. На кровати Сашеньки скомканный перевёрнутый ком. Женщина разозлилась, попыталась встряхнуть одеяло, но оно такое тяжёлое, неприподъемное. Из вороха ткани на пол вывалилась со слабым стуком тонкая рука с обкусанными ногтями. В ярком свете желтоватом свете лампы мёртвым пятном застыло белое обескровленное лицо, светлые спутанные волосы, засохшая кровь возле уха. Широко раскрытые глаза навсегда заполнены слезами. Сашенькино тело теперь тёплое и такое мягкое, будто внутри не осталось ни единой косточки. А сама Сашенька где-то далеко и навечно. Обезумевшая женщина опустилась на пол, закричала в горе и непонимании. Мягко-мягко гроб катится по квартире; с осторожностью, чтобы не поломать свежие тонкие косточки, спускается по ступенькам. Сотни глаз следят за ним, провожают Сашеньку в последний путь. Снова можно дышать; гроб на колёсиках забрал то, что ему нужно и вернётся не скоро. А может, завтра. На тёмной улице никого нет, город притворяется, что спит. Гроб торжественно и бережно катит Сашеньку, переваривает её, смешивает новые косточки со старыми. Они сплетничают. Сашенька уже привыкла, вместе со всеми она ждёт новеньких. Скрип-скрип-скрип. Клац-клац. Звяк-звяк. Хрусть-хрусть. Тссс. Нельзя мешать гробу на колёсиках. Неживая женщина вернулась с кладбища. Окинула пустым взглядом квартиру. Налила себе куриного супа без лука. Не столе раскрытый учебник математики — так и остался лежать. Сашенька умирала тут в одиночестве, теперь она не одна. Вместе с другими едет в уютном чёрном гробике по тёмной улице, ищет, смотрит, ждёт. Скрипят колёсики.