От слова "трогать"

Говоря, что Арсений трогательный, Антон не имеет в виду то, как он заправляет за ухо выбившуюся волнистую прядь или быстро-быстро моргает, услышав комплимент. Это не о том, что Арсений мило смущается и пошло шутит, чтобы скрыть неловкость. Не о том, как тот любит дурачиться, или наваливается на него, если его что-то рассмешило. Не о кривоватой, но искренней улыбке, не о морщинках у ярких глаз, не о высоком смехе, который он совсем недавно перестал прятать. Нет, Антон имеет в виду нечто совершенно иное. Его «трогательный» — от слова «трогать». — Не своди ноги, — негромко просит он, нарочито медленно ведя кончиками скользких от смазки пальцев по шву на поджавшейся мошонке. Кожа теплая, мягкая, с редкими светлыми волосками. Пальцы соскальзывают ниже и упираются в не менее скользкое и податливо расступающееся. Антон вводит средний палец на фалангу, не больше, внимательно глядя при этом в раскрасневшееся лицо. Широко расставленные бедра подрагивают, живот втягивается, обнажая четкий контур мышц, на разрумяненной груди блестит пленка пота. Антону красиво. Он переводит взгляд выше, на подпрыгивающий кадык и приоткрытые губы, ненадолго замирает, наблюдая за быстрым мазком языка, оставившим влажный след на коже, и наконец упирается в глаза, обрамленные слипшимися от влаги ресницами. Арсений смотрит уязвимо, с подставной покорностью и затаенным азартным любопытством, желая узнать, что будет дальше, не меньше самого Антона. «На что тебе хватит смелости в этот раз?» — интересуются блеск в его глазах и излом четко очерченных бровей. «Глядите-ка, командует», — мягко усмехается уголок подрагивающих губ. «Давай еще», — просят его руки, послушно лежащие рядом с широко разведенными бедрами, только иногда перехватывают ткань покрывала покрепче, чтобы не сделать чего-то, что не вписывается в установленные правила. Пристально глядя на Арсения, Антон въезжает внутрь уже двумя пальцами — на этот раз до конца, раздвигая ими сокращающиеся стенки, и с удовлетворением наблюдает, как яркие губы беззвучно округляются буквой «о», а между бровей появляется глубокая складка. Антону очень хочется наклониться и слизать с его скул кляксы румянца, неровные, нежные и вызывающие. Хочется прижать свободной ладонью лежащий на животе напряженный член с яркой головкой, обхватить, сжать, сдвинуть натянутую крайнюю плоть, вытягивая из Арсения вздохи и сдавленные постанывания — а тот уже на той стадии, когда добиться этого практически ничего не стоит. Вместо этого Антон сгибает внутри пальцы и широко гладит потное дрожащее бедро, доползает ладонью до сжавшейся ягодицы и гладит ее тоже. Арсений съезжает по подушке вниз, подается ближе и насаживается плотнее, пытаясь свести колени — едва ли осознанно. — Арс, — тихо зовет Антон. — Арс, ноги. — М-м, — невнятно отзывается тот, жмурясь. — Подрочи мне. — Потом. Антон еще не натрогался. Поэтому он вытягивает из Арсения пальцы, гладит сомкнувшиеся мышцы, и тот разочарованно мычит, запрокинув голову на подушку. Лежит — весь напоказ, весь для Антона, не пытаясь что-то спрятать или скрыть, сплошная обнаженная откровенность. Дышать становится сложно, за ребрами сжимается. Антон подсаживается ближе, поднырнув своими бедрами под бедра Арсения, еще немного — и упрется головкой под яйца. Тот больше не пытается торопить, смотрит из-под опущенных ресниц. — Ну хоть так погладь, — посмеивается он, заводя длинные сильные руки за голову, потягивается, демонстрируя гармоничную красоту тренированного тела. — Тебе же хочется, по лицу вижу. Как будто Антона надо подталкивать — у него руки дрожат от желания смять, обхватить, сжать. — Прямо-таки видишь? — усмехается Антон, нависая над ним. — Может, тебе глаза завязать? Лукавый взгляд бьет наотмашь концентрированной нежностью, и Антон как никогда ясно осознает, что все это — про то, что ему позволяют. Что Арсений смотрит на его дальнейшие действия, как на все в этом мире — с огромным предвкушением и любопытством. — Может, в другой раз, — покладисто соглашается он. Антон не сдерживается — сцеловывает с его губ ласковую улыбку и крадет прерывистое дыхание. Хитрые, намеренно беззащитно заведенные за голову руки быстро превращаются в капкан, ловя Антона за шею и не давая отодвинуться. Арсений целуется увлеченно, жадно, едва позволяя дышать — получается, крадет дыхание в ответ. Губы быстро начинают гудеть, как и обожженный о чужую щетину подбородок, согнутая спина отзывается напряжением, и Антон опускается на Арсения всем весом, приглаживает влажные от испарины волосы. В живот тычется мокрой головкой член, и Арсений изгибается, чтобы притереться плотнее. — Ну все, все, — шепчет Антон ему в губы между поцелуями. — Все, а то мы так и закончим. — Кончим, — эхом отзывается Арсений, не желая отпускать, и Антон выпутывается из его осьминожьих объятий, отсаживаясь обратно. Смотрит на него, красного, довольного, улыбающегося — и не верит сам себе. — Лежи спокойно, — просит он — Арсений бы сказал «командует». — Дай хоть руки занять, — посмеивается тот, и Антон с притворной суровостью хлопает его обеими ладонями по широко расставленным бедрам. Звук выходит озорной. — Если я дам тебе занять руки, то кончу через минуту, — бурчит он, оглядываясь в поисках презервативов и смазки — уже потерялись в складках постельного белья. — Придется доебывать пальцами. Или, вон, хочешь, я твой резиновый хуй принесу... — Чего это мой, — обиженно отзывается Арсений, — когда наш. — Ты его Дрочеславом назвал — значит, твой, — открещивается Антон. — Принести? Арсений качает головой и перестает тянуть к нему руки — видимо, все же Дрочеславу сегодня не перепадет. Антон понимает, что торопится. Когда они начинали, он думал, что все пойдет по другому сценарию. Он не планировал долго мучить Арсения, но все же хотел посмотреть на него, обессиленного от ласки и податливого, на то, как тот будет вздрагивать от каждого прикосновения, какой будет мягкий внутри, с какой готовностью примет его. Не учел только одного — себя и того, какое сокрушительное воздействие имеет на него Арсений. Поэтому Антон торопится. Широко гладит мокрые от пота бедра, сжимает твердые бока, ведет пальцами по коротким волосам под пупком, трогает ребра и соски. Арсений подается навстречу его рукам, кусает улыбающиеся губы и сладко вздыхает, так явно наслаждаясь, что Антону должно стать либо стыдно, либо лестно. Антону — нежно. А еще ему мало. Была бы его воля — он бы Арсения сожрал. Сначала намял хорошенько, а потом обкусал сверху донизу, просто потому что иначе эта жажда так и останется в нем до конца жизни. Видимо, в его взгляде что-то отражается, потому что Арсений вдруг выворачивается из-под его рук, отползает и встает в коленно-локтевую, ни капли не смущаясь откровенной, открытой позы. — Давай, — хрипит он, прогибается в пояснице и ложится грудью на матрас, отпихнув в сторону подушку. — А то не успеешь, мне там совсем чуть-чуть остается. Антон смотрит в обманчиво беззащитный затылок, на красиво развернутые плечи, на широкую длинную спину в родинках — и обессиленно закрывает глаза. В нем так много всего, внутри ворочается примитивное желание присвоить, захватить, грубо смять и спрятать, борясь с немыслимой нежностью. — Не успею, говорит, — ласково тянет Антон, нависая над ним, и, не сдержавшись, целует мокро под выставленной лопаткой. — Когда это я не успевал. Арсений мягко гнется под его губами, вздыхает — любит, когда ласкают спину. Расставляет бедра еще шире, притирается, и Антон неохотно отстраняется. — Куда?.. — Презик потерялся, — с досадой отзывается Антон. — Где-то тут валяется наверняка... смазка у меня под рукой, а презик... — Да забей. — Арсений снова качает задницей, и Антон на миг залипает на влажно поблескивающую остатками смазки промежность. — Точно? — он возвращает руки на Арсовы ягодицы, гладит ямочки. — Точно, — подтверждает тот. — Только если кончишь внутрь, я откушу тебе жопой член. — И тогда частичка меня навсегда останется в тебе, — умиляется Антон, похлопывая по одному полупопию. — Так романтично. Красивая спина вздрагивает от смеха, Арсений утыкается лбом в простыню. Пользуясь разрешением, Антон добавляет смазки и мягко въезжает внутрь, придерживая Арсения за бедра. Тот одобрительно что-то бормочет, но его голос срывается на протяжный всхлип, и это определенно звук удовольствия. — Ну как, хорошо тебе? — уточняет Антон, сползая ладонью на напряженный мокрый живот. — Нежненько, — выдыхает Арсений, покачиваясь навстречу. Поначалу удается сохранять неторопливый, почти ленивый темп, но вскоре Антон нащупывает измученную влажную головку, сжимает в мокрой от смазки и пота ладони — и они перестают сдерживаться. Арсений падает, содрогаясь, на живот, и Антон едва успевает выйти — начинает кончать раньше, и в итоге вся задница и частично спина Арсения оказываются в его сперме. Он додрачивает, едва удерживаясь на дрожащих ногах, а потом все же валится рядом. Арсений пихает его в бок коленкой: — Неси салфетки, а то с меня сейчас на простыню натечет, — осипшим голосом требует он, и Антон кладет на эту его коленку ладонь. — Ты уже на нее накончал, — вяло отбивается он. — Ща вытру тебя, дай отдышаться. У меня тут сердце выпрыгивает. — Бедненький, — с притворным сочувствием вздыхает Арсений, подползает чуть ближе и тычется губами в висок. — Что же с тобой лет через десять будет. — Ой, хватит. Антон собирается с силами и наползает на Арсения сверху, наплевав на остывающую сперму — все равно мыться. Арсений крякает от тяжести, но затихает, довольно улыбаясь в сторону. Антон утыкается носом в мокрый взъерошенный затылок и выдыхает. Ему хорошо.