Mazurka No. 49 in A minor

— Изуру, мы будем жить счастливо? Будем же, правда? — Да, — он не был уверен, нужен ли "счастливый конец" ему или Эношиме, но Камукура знал, что от него требуется со всем соглашаться. — Конечно. На лице Джунко расцвела улыбка, и это все, что было важно. Они ехали вторым классом на поезде до последнего города, куда Изуру хотелось бы вернуться, — в нëм он провел шестнадцать лет до того, как уехал учиться в лицей, — но у Эношимы были там свои дела, и Камукуре оставалось лишь безропотно следовать за ней. Не то что бы он видел для себя занятия получше, но в родные места он всë же предпочел бы не возвращаться. Воспоминания о них навевали Камукуре только тоску, и, кроме всего прочего, его там не ждало ничего хорошего — только те же постылые лица и расстроенные дела его имения (всë было настолько скверно, что даже Эношима не стала пытаться вытряхнуть из него последние деньги), которое досталось ему от почивших ещë в годы его учебы родителей. Упадка стоило ожидать: ни после учебы в лицее, ни после отставки (карьера у него на военном поприще сложилась умопомрачительная — едва выслужившись, его тут же разжаловали за две дуэли подряд с одним убийством, и Изуру решил, что с него хватит) он не приезжал, чтобы исправить ситуацию. Да и неважно. Всю дорогу Джунко развлекала себя и его пустым трëпом, который Изуру слушал вполуха; его спутница знала это очень хорошо, что, однако, нисколько еë не смущало. Только раз в некоторый промежуток времени Эношима спрашивала, о чем она сейчас говорила для того, чтобы посмеяться над тем, как Изуру изо всех сил пытается выдумать ответ и никак не может. Они познакомились во время того, как Камукура вëл в Петербурге жизнь откровенно насмешливую, водясь со всяким сбродом и скитаясь из угла в угол. Джунко подарила ему новую цель в жизни и еë новый смысл — следовать за ней, куда бы она ни пошла. Изуру было этого более, чем достаточно. Не то что бы тогда у него был выбор. Те же руки, которые ласкали его и бережно завязывали шейный платок по утрам, могли так же причинить ему немыслимую боль, и Камукура принимал всë с одинаковым смирением. Последние пару лет они путешествовали, нигде не задерживаясь достаточно, чтобы привыкнуть, — они катались по делам Эношимы, связанными с деньгами, в которые Изуру хватало ума не лезть. Скромный капитал, который ещë оставался после года безудержного кутежа до того, как его подобрала Джунко, она тоже употребила в какой-то свой оборот. Однако Изуру нисколько не волновался, что его могут бросить без гроша за душой, — как Эношима не сомневалась в его безоговорочной любви и преданности, так и он верил, что она его не оставит. И, кроме друг друга, у них больше никого не было. — Изуру, знаешь. Камукура вздрогнул и перевел взгляд с мелькающих за окном полей на свою спутницу. — Я хочу пожить, как настоящая светская дама из благородных воспитанных девиц, — мечтательно вздохнула Джунко. — Будем наносить визиты, ездить на светские вечера и балы, пока нам обоим это смертельно не наскучит. — Звучит уже смертельно скучно, — невольно вырвалось у Изуру; перспектива провинциальной светской жизни ни секунды его не прельщала, и он опять отвлëкся на вид по ту сторону окна. В ответ Эношима лишь заливисто рассмеялась, и Камукура незаметно для себя тоже слегка улыбнулся. По приезде в город Джунко расположилась на какой-то своей квартире, о съеме которой договорилась ещë заранее, а Изуру был отправлен прочь, — это было аргументировано, мол, здесь у него и собственное жилище имеется, и надоел он своей унылой физиономией просто немыслимо. Последнему не оставалось ничего, кроме как вздохнуть и поплестись искать извозчика до его когда-то дома. Тот до тех пор ещë не рухнул только благодаря старым слугам, которые вопреки всему не ушли и продолжали ухаживать за домом; Изуру всë же предпочел бы, чтобы он рухнул. Встреча со слугами, которые помнили его ещë совсем маленьким, не была похожа на сюжет про возвращение блудного сына, — все, что ему сказали, было тем, как сильно он изменился. Пока он бродил в потëмках по пустому дому, на ум невольно приходили воспоминания, как он бегал ребенком по этим самым коридорам. Это было неприятным чувством. Время в этих пустых коридорах и комнатах как будто замерло, — всë было ровно таким же, каким его оставил Камукура десять лет назад. Вдобавок с ощущением, словно к нему из тëмных углов тянется бесчисленное количество чьих-то рук, впечатление создавалось жуткое и гнетущее. Возможно, Джунко предвидела всë это и поэтому отослала его именно туда. Разложив свои немногочисленные вещи, Изуру заметил на столе у себя в комнате раскрытую на середине книгу с сильно пожелтевшими от времени страницами и недописанное письмо, которое он десять лет назад так и оставил. В ту ночь Камукура так и не заснул, сидя на заправленной постели и глядя куда-то в угол. *** Начать свою блестящую светскую жизнь Эношима решила прямо со следующего дня, поэтому утром послала за Изуру, слезно умоляя в записке (так и написала: "слезно умоляю") одеться как можно приличнее. После бессонной ночи Камукуре всякие твари в темных углах мерещиться не перестали, а от мысли, что его сейчас потащат наносить визиты (а ешо потащат), он хотел закрыться в погребе и больше никогда оттуда не выходить. Однако Джунко за то время, сколько они были вместе, хорошо его выдрессировала: ему сказали пойти — он пойдет. Никуда не денется. — Ты одет просто ужасно! Что я тебе написала сегодня утром? — вместо приветствия или пожелания доброго утра на него с порога тут же обрушился шквал критики, — Сколько раз я говорила тебе выкинуть этот сюртук! На самом деле Эношима ни разу не говорила ему выкинуть тот несчастный сюртук, и, кажется, он был куплен именно по еë инициативе, но Камукура подыграл ей, тяжело вздохнув и разведя руками. — Погоди, я найду тебе что-нибудь приличное, у меня должны быть твои вещи. Следующий час был потрачен на то, что Изуру одевали, раздевали и одевали снова, пока наконец Джунко не поместила его в самый давящий и неудобный костюм, который только у него имелся, и на этом осталась довольна. Сама же она пошла в розовом платье по последней моде и с какой-то хитрой прической, ради которой она ещë час стояла перед зеркалом, то и дело поправляя еë, пока вздохи Камукуры становились всë тяжелее и тяжелее. Последний был нужен только потому, что был предлогом, под которым можно было начать наносить визиты. Одну Эношиму навряд ли куда-то пустили бы, а тут вернувшийся после десятилетней отлучки блудный сын, ещë и с такой историей за плечами, — и так, в первый же день они с утра до ночи только и делали, что мотались с обеда у одной светской дамы на обед уже у другой. Полдня Изуру жутко тошнило, и он не притронулся ни к чему, что было в домах, которые они посетили. Показаться вежливым Камукура не хотел и располагать к себе не умел, как не умел и поддерживать беседы ни о чем. Из-за его тут же отбраковали как молчаливого и нелюдимого молодого человека, с которым невозможно вести разговор (настоящее преступление могли бы простить охотнее, чем вполне безобидную странность: у преступления могут быть вполне понятные мотивы, а почему странный человек поступает именно так, понять иногда очень трудно). Эношима же наоборот моментально привлекла всеобщее внимание, и все дамы просто влюбились в неë. Не очень скрываясь, за спиной Изуру даже стали удивляться, как такой чудак только смог заинтересовать такую замечательную умную девушку. Джунко представилась то ли как невеста Камукуры, то ли как просто подруга, то ли уже как жена (разным людям она говорила совершенно разные вещи) и зарекомендовала себя дамой почти из высшего света Петербурга, стратегически упомянув несколько фамилий, которые должны были знать все. Так, о ней даже стали думать, что она чуть ли не племянница какого-то очень важного графа, который с минуты на минуту преставится и оставит ей огромное состояние (пустила этот слух сама Эношима, и потом всячески его подкрепляла). К концу первого дня их блестящей светской жизни от Эношимы все были без ума, и еë пригласили на различные собрания почти на несколько недель вперед. Хуже всего, конечно, пришлось Изуру: кроме того, что он терпеть не мог шумные места и большие скопления людей, под вечер от голода, недосыпа и тугого костюма у него начала ещë и подкруживаться голова. Все свои силы он употреблял лишь на то, чтобы не свалиться где-то там, а о поддержании праздных бессмысленных разговоров и речи не шло. Джунко видела, как ему плохо, но тогда она была больше заинтересована в провинциальных сплетнях, чем в состоянии еë несчастного жениха, друга и мужа вместе взятого. Они отправились домой далеко за полночь, когда на Камукуре уже не было никакого лица; тот опять за что-то впал в немилость, и его снова отослали к себе. Он был настолько усталым, что над темными тварями в углах лишь посмеивался и, едва избавившись от своего ужасного костюма, мгновенно уснул, свернувшись на пыльном покрывале. *** Следующий день Изуру проспал и не смог бы встать даже если бы Джунко за ним посылала, — а та, благо, не посылала, видимо, пожалев его после кошмарной экзекуции до этого. Было ли то настоящей жалостью, он до конца уверен не был, но тогда ему было совсем не до Эношимы. Едва Камукура открыл глаза, его взгляд тут же зацепил кто-то, сидящий его письменным столом и что-то как будто действительно пишущий. Видение так походило на реальность, что он готов был поклясться, что слышит скрип пера. Изуру привык, что ему могут мерещиться всякие вещи и твари, но форму другого человека они приняли впервые. После того, как он немного привëл себя в порядок и даже поел впервые за последние сутки, Камукура ожидал, что кто-то растворится сам по себе, но нет — тот по-прежнему сидел за его столом и продолжал что-то писать. Более того, плывущие черты лица кого-то показались Изуру до боли знакомыми, но он всë не мог вспомнить, где и когда он мог их увидеть. — Я не ожидал, что ты опустишься до лакейства. Внезапно кто-то заговорил. Изуру подумал, что уже где-то слышал этот голос, но снова не мог вспомнить, где. В последнее время его память становится все хуже и хуже. — Лакеям хотя бы платят, тебе — нет. — Я не лакей, — быстро проговорил Камукура, отведя взгляд от кого-то. — Я это выбрал сам. Кто-то рассмеялся. — Я знаю, что я болен. Ты — это я. И нет ничего, чего я хотел бы сейчас от тебя услышать. Уходи. — Ты знаешь, зачем Эношима приехала сюда? — продолжил его собеседник вопреки. Изуру запустил пальцы себе в волосы и слегка оттянул их, чтобы боль его хоть как-то отрезвила. — Замолчи. Нечто, сидящее за столом, рассмеялось, именно так, как это делала Джунко; холодок прошëл у Изуру по спине. — Осиротевшую дочь бедного аристократа подбирает видный, богатый дворянин, — начал кто-то, — Дает ей дом, образование, и благополучно о ней забывает. Камукура согнулся, сидя на кровати, пополам, с силой оттягивая свои волосы, грозя вот-вот выдрать клок. Боль не заставляла нечто исчезнуть. — Через четыре года господин N замечает, как его воспитанница превратилась в удивительно хорошую собой девушку, и начинает частенько заезжать в то сельцо, куда еë и поселил. — Прекрати, прекрати! Сердце бешено колотилось в его груди, подступив к горлу. — И, через ещë четыре года, та девушка внезапно приезжает к господину N аж в Петербург, и последний не может узнать, куда же делось то робкое, иногда очаровательное в своей наивности и резвости существо, которым женщина, стоящая перед ним, когда-то была? Изуру хотелось закрыть уши, но он не сомневался, что этот беспощадный голос смог бы настичь его, куда бы он ни спрятался. — Кто же мог подумать, что через несколько лет та женщина приедет к господину N снова, на этот раз чтобы сотрясти с него последние деньги? — Зачем, зачем ты мне это сейчас рассказал? Камукура взглянул на сидящего за столом снова, — теперь последний выглядел точь в точь как он. Впервые за последнее время Изуру внимательно рассмотрел то, как выглядит он сам: растрëпанные волосы, отросшие уже далеко ниже плеч, лихорадочно горящий взгляд, болезненный цвет кожи, — едва ли его можно было теперь назвать красавцем, как ему об этом когда-то говорили. — Я знал, я знал об этом. Она сама мне рассказала. Ты даже использовал те самые выражения и словечки, которые использовала она. Уйди, почему ты не уходишь?! Его голос сорвался на крик, — тут же кто-то постучал в дверь, видимо, из-за шума. — Войдите. Господин за столом исчез. Как оказалось, Изуру действительно привлек чье-то внимание шумом; это был старый слуга, которого в детстве Камукура любил больше всего. Грудь последнего неприятно стеснило от того, как сильно тот постарел. Изуру не стали делать никаких замечаний по поводу его безумного вида и странного шума, а лишь сказали, что "надо бы ко врачу-с". Камукура мысленно усмехнулся, — он думал насчет похода ко врачу, но не представлял, что ему там скажут нового. И, вообще, пока он ходить ещë может, а как свалится, то это будет уже совсем другое дело. Солнце клонилось к горизонту, через полузадернутые шторы комнату освещали желтые косые лучи. Заснуть снова он не сможет, а если продолжит оставаться у себя, то неизвестно, какие черти ему ещë привидятся. Оставалось только пойти к Эношиме. *** Джунко снимала небольшую, но великолепно отделанную квартиру. Изуру давно заметил, что она любит окружать себя роскошью, иногда с большими излишествами, но для неë это оставалось лишь прихотью, а не превращалось в необходимость. Если было нужно, то ей не составляло никакого труда отказаться почти от всего, что Камукура тоже заметил, пока был с ней. Докладывая о себе, он не думал, что даже если Эношима и дома, то его действительно примут, так как его "самодеятельность" она не поощряла. Однако на этот раз Джунко сама вышла в коридор поприветствовать его, вся светясь от радости. — Выглядишь просто отвратительно, — проворковала она, расплываясь в улыбке. — Проходи, я все думала, когда ты придешь сам. От звука этого милого, сладкого голоса Изуру успокоился, почти совсем забыв про недавнее видение. Одета Эношима тогда была в черное шелковое платье, а на плечах у нее была такая же черная шаль, по которой струились распущенные светлые волосы. Походка еë была совсем неслышной, и даже в малейших движениях прослеживалась кошачья грация, отчего Изуру часто засматривался на Джунко, сам того не замечая. Он никогда не мог разгадать выражение еë лица, — за несколько минут оно могло сменить десяток разных эмоций, и когда она говорила одно, совсем другое уже могло быть у неë на уме. Однако о чëм бы она тогда ни думала, один только еë добрый взгляд развеселил его душу. Джунко проводила их в гостиную, где собрались какие-то кавалеры, — это были те же лица, что Камукура видел вчера, и был уверен, что некоторые из них были уже чьими-то женихами. Как Эношима любила окружать себя роскошью, так же она делала и с чужим вниманием, и Изуру привык, что рядом с ней всегда ошивается как минимум пара "кавалеров". С некоторыми из них Джунко даже заводила "романы", которые, впрочем, никогда не заканчивались ничем хорошим для "кавалеров". Изуру оставалось лишь молча наблюдать. Он понимал, что не должен ревновать, потому что все эти молодые люди — меньше, чем никто для Эношимы, но он ничего не мог поделать с тем, как сжимается его сердце тогда, когда еë руку целует кто-то другой, не он. Почему-то она любила одновременно приглашать к себе и "кавалеров", и Изуру, заставляя того смотреть за всем этим; до откровенных непристойностей почти никогда не доходило, но Камукура каждый раз так измучивался, что был готов на стенку лезть. Какую-то странную власть Джунко имела над ним, — за один изгиб пальчика на еë ножке он готов был душу продать, и, может, даже любил бы еë меньше без этого "изгиба", какой-то чëрточки, после которой он уже не владел собой. Эношима посадила его на кресло в углу, бросив "кавалерам", мол, можно не стесняться, это у неë всë равно что лакей. От прежнего облегчения теперь не осталось и следа; горящими воспаленными глазами Камукура следил, как Джунко подают бокал с шампанским, целуют костяшки на еë белой пухленькой ручке, как она сама кого-то целует, как кто-то положил руку на еë талию, как она этому усмехнулась, и далее, далее, далее. Изуру хотел отвести взгляд, но не мог. Эношима знала об этом, поэтому иногда оборачивалась на него с каким-то зловещим огоньком в глазах. Он почувствовал странную боль в ладонях; разжав руки, Изуру увидел на них красные следы полукружий ногтей. Ещë чуть-чуть, то пошла бы кровь, и он мог бы запачкать кресло. Джунко бы это очень, очень не понравилось. Всë это время между "кавалерами" и Эношимой вëлся какой-то разговор, в котором Изуру не мог разобрать ни слова, да и не очень хотел, — он не знал, сколько времени продолжалась эта пытка, прежде чем Джунко встала с дивана и подошла к нему. Она наклонилась к нему и взяла его лицо в свои руки. Следующей вещью, которой осознал Изуру, было то, как его целуют мягкие губы, — он было потянулся, чтобы обнять еë, но Джунко отстранилась прежде. В груди у него стало очень тяжело. — Тебе больно? — Да. Эношима рассмеялась, словно это было лучшей вещью, которую она услышала за последнее время. *** Всë следующее время пребывания в своем родном городе отпечаталось в памяти у Камукуры одним долгим дурным сном, который никак не хотел заканчиваться. Больше такие страшные видения ему не являлись, но его жизнь делали невыносимой по-другому: Джунко взбрело в голову, что на все приемы, конные прогулки и пикники Изуру должен обязательно сопровождать еë, хоть в качестве молчаливой бледной тени, а время, когда он мог отдохнуть, выдавалось всë реже и реже. В тот день он и надеялся отдохнуть; Эношима за ним пока не посылала, и он надеялся, что так и не пошлëт. К нему вошли, когда Изуру сидел у себя за столом и, склонившись над листом мелко исписанной бумаги, напряженно читал письмо, адресованное ему, — он сильно вздрогнул, когда к нему обратились, — оказалось, Эношима за ним послала, и не просто так, а собираться на бал у самой важной шишки, и без Камукуры никак не обойдëтся. Он сложил письмо пополам и не глядя засунул в шкаф стола. Тяжело вздохнув, Камукура поторопился к Джунко, потому что если она снова будет в дурном расположении духа, то за промедление его будут распекать долго и упорно, пока Изуру не начнëт думать, что лучше было бы, если бы его совсем на свете не было. У Эношимы она лишь повязала на него шейный платок, туго затянув его, и на этом сочла приготовления удовлетворительными, — Изуру был благодарен, что его не стали часами переодевать в разные костюмы как куклу, и, хотя платок не давал ему нормально дышать, ослабить его он так и не решился. Тот вечер был ровно таким же, как и десяток остальных, на которых Джунко заставила его присутствовать. За всë это время Камукура выработал оптимальную стратегию: забиться в угол, привлекать как можно меньше внимания и надеяться, чтобы это закончилось как можно скорее. Однако тогда Эношима никак не давала ему незаметно скрыться от неë, крепко держа его за руку, как нерадивого ребенка. От нехватки воздуха Изуру острее чувствовал взгляды, устремлëнные на него, а смех тварей в тëмных углах становился всë отчëтливее. — Ты меня слышишь? — чьи-то слова доносились до него как будто сквозь туман. Краем глаза он заметил обеспокоенное лицо Джунко. Она сдëрнула с него этот ненавистный платок и бросила куда-то на пол, — от внезапного притока кислорода у него закружилась голова. Никто из них не заговорил об этом происшествии, и Эношима больше не обращала на него внимания (по-прежнему держа его рядом с собой и не давая возможности уйти), пока через некоторое время она снова не обернулась на него с лучезарной улыбкой. Насколько Изуру еë изучил, эта улыбка не могла означать ничего хорошего. — Видишь того достопочтенного господина? — она снова крепко схватила его за руку и показала на какое-то из лиц, которое вело разговор с ещë двумя людьми. — Попроси руки его дочери, и чтобы посмешнее. — Зачем? — непонимающе уставился на неë Камукура. Ему казалось, он точно слышал, как на этом же вечере Эношима уже обсуждала с кем-то, как они с Изуру скоро уедут в Париж и обвенчаются там же. Более того, даже он знал, что дочь "достопочтенного господина" уже помолвлена. — Мне здесь так скучно, я не знаю, куда деваться! Попросишь же? Помнишь, ты мне говорил, как ради меня мог бы с горы вниз головой полететь? Так не нужно мне этого, я посмеяться хочу! Изуру несколько секунд обдумывал это, — он знал цену скуке, поэтому для него это было более чем весомым аргументом. И, кроме того, если бы Джунко и надо было, чтобы он с горы вниз головой полетел, то он полетел бы, — затем, резко отшатнувшись, он поплëлся к "достопочтенному господину" исполнять, что от него требуется. — Улыбнись! — вскричала вслед ему Эношима. Камукура обернулся и попробовал улыбнуться так, как умеет, — а получалось у него в лучшем случае просто жутко, — при таком его виде Джунко не смогла сдержать смешок, и Изуру подумал, что всë делает правильно. Когда он подошëл к господину, руки дочери которого ему было сказано просить, ни он, ни люди, с которыми он разговаривал, не приметили его или не захотели приметить и продолжили свой разговор. Изуру не придумал ничего лучше, чем громко сказать: — Ваше... Ваше превосходительство! На него все тут же обратили внимание, и повисло гробовое молчание. — Чем я вам обязан? — Я хочу просить руки вашей дочери! — на одном дыхании выпалил Камукура; за спиной у себя он услышал неодобрительные шепотки. Он знал, что его и так не любили и искали любой повод, чтобы обсудить его (благо, поводов было предостаточно, и все подобные разговоры ему очень любезно пересказывала Эношима). — Пожалуйста! "Достопочтенный господин" по-бараньи уставился на него, будто не понимая смысл его слов. Изуру стало так смешно, что ему пришлось приложить усилия, чтобы не засмеяться тому прямо в лицо. — Что, простите? — Иначе я... Я застрелюсь! — Изуру попытался вложить в этот возглас как можно больше отчаяния несчастно влюблëнного и искренности, которой не было. Шепотки про то, что он помешанный, раздавались всë громче и громче, пока к Камукуре не подскочил какой-то молодой человек, видимо, тот самый жених дочери "достопочтенного господина". — Надеюсь, вы найдëте хорошего секунданта, — едко бросил "жених", глядя на него свысока, как на уродливое насекомое; Изуру вспомнил, как видел это лицо среди "кавалеров", которые собирались у Эношимы. Изуру обернулся на неë: она была в полном восторге. Это все, что было важно. Дуэль была назначена на следующее утро в роще рядом с имением Изуру; видимо, оскорбление, которое нанес он, "помешанный", было таким невыносимым, что терпеть его ещë больше времени его соперник не представлял возможным. Секундантом Камукуры выступила Джунко, — она ловко управлялась с огнестрельным оружием, может, слишком ловко, да и Изуру просто не было к кому больше обратиться. Они прибыли к месту дуэли верхом (Камукура точно не засматривался на Эношиму в костюме для конной езды), и это тут же сочли за новое оскорбление, потому что это значит, что Изуру даже не думал о том, что его действительно могут ранить или убить. Джунко была весела, но эта веселость никак не передавалась ее спутнику, который был бледен и задумчив, мыслями находясь где-то совсем в другом месте и как будто совсем не думая о предстоящей дуэли. Утро было сырым и холодным; Эношима то и дело куталась в свою черную шаль, а Изуру как будто совсем не замечал холода. Стреляться условились с двенадцати шагов, и жребием выбрали пистолеты Джунко. — Может, хотя бы извинитесь? — крикнул ему с расстояния секундант его противника. Камукура стал выглядеть, как будто что-то вдруг вспомнил, то, что он по досадной оплошности случайно забыл. — Приношу мои извинения. От этого его противник как будто оскорбился только ещë пуще, и от выражения высшего неудовольствия и обиды на его лице Эношима не смогла сдержать смешок. Первым стрелял Изуру, — нисколько не смущаясь, он выстрелил в сторону, в рощу. Противник что-то закричал ему, но он не мог разобрать ни слова. Тот долго прицеливался, прежде чем выстрелить; пока это длилось, Камукура незаметно наклонил голову в сторону, и пуля лишь оцарапала его щеку. Джунко не говорила ему умереть там. После этого Изуру лишь молча передал пистолет обратно Эношиме, и, больше ни на кого не оглядываясь, поехал прочь. *** После того случая, который привел к нелепой дуэли, Джунко милосердно не беспокоила его столько дней, что беспокоиться начал сам Камукура. Кроме Эношимы у него в жизни больше ничего и не было, и без неë его начинали мучить одиночество и скука. Как бы она сама его ни мучила, Изуру всегда предпочитал скуку ей; боль же была нужна ему, чтобы наконец перестать думать обо всем. Спустя еще несколько долгих, мучительных дней, в течение которых он никак не мог решиться пойти к Джунко сам, ему наконец передали, что она его звала. Изуру был так рад, что даже если бы там его снова ждала Эношима вместе с кавалерами, он бы не жаловался. Она встретила его в простом домашнем платье; ясный, добрый взгляд заставил забыть Изуру обо всех переживаниях и волнениях, которые он пережил за последние несколько дней. Никаких кавалеров тоже не было, к его несказанному облегчению, — пока они здесь находились, у него почти не было возможности провести время с Эношимой наедине. — Скажи, ты же меня любишь? Они сидели у неë на кровати, и Изуру расчесывал еë длинные мягкие волосы гребнем. Такая простая форма близости умиротворяюще подействовала на него, и черти в темных углах исчезли совсем. — Да, — ни секунды ни раздумывая, ответил он. — Конечно. Джунко тихо рассмеялась. — И за что? Я же злая, неистовая. Какой бы злой она иногда ни была, она все равно подарила ему причину жить дальше — он больше не влачил бессмысленное существование, не имея дома или занятия, куда бы он мог применить свои силы. — Я тебя не понимаю. Эношима ему ничего не ответила; пока Изуру продолжал расчесывать ее волосы, она начала тихонько мурлыкать какую-то мелодию. Тогда он почувствовал себя счастливым.