К чему приводит тактильный голод?

      Ермолаев иногда скучает по материнской ласке. Прикрывая глаза перед сном, он неосознанно вспоминает, как тёплые мамины губы прижимались к его лбу, когда он был ребёнком. Помнит, как нежно её руки, такие большие по сравнению с его маленькими ладошками, убирали пряди волос, которые мешали и часто попадали в глаза. Помнит это почему-то так ярко, как будто это было вчера, а не несколько десятков лет назад.       Сейчас он скучает по этому лёгкому ощущению когда он брал заботу и любовь, которые он получал, будучи ребёнком. Сейчас Саша даже немного раздражён, что тогда воспринимал это как должное, как будто мама всегда будет рядом. Вместе с раздражением появлялась вина, которая неприятно царапала стенки желудка и заставляла Ермолаева непроизвольно вздрогнуть. Он, как и любой ребёнок, капризничал, когда мама сюсюкалась с ним, целовала в щёку где-то на улице. Он показушно отворачивался, показывал язык, фыркал. Саша думает, что это нормально для ребёнка. Он хочет так думать, чтобы вина перестала давить на его грудь, мешая дышать.       Александр переворачивается на бок, тыкаясь лицом в подушку. Он хочет спать. И он пытается уснуть, прикрыв глаза. Но даже так в голове чётко есть образ:       Он лежит на своей старой кровати, которая неприятно скрипит от любого движения. Саша дрожит, натягивает одеяло до самого носа, шмыгая им. Он вспотел весь, но холод продолжал проходить сквозь всё тело. Казалось, Саша прямо сейчас лежал где-то в снегу в Сибири, а не дома. Голова гудит, трещит, звенит. И сквозь туман в голове Ермолаев чувствует.. Мама сидит рядом. – Скоро таблетки подействуют, Сашенька.. – она шепчет ласково и тихо, больше успокаивая себя, а не сына.       Её рука медленно скользит, напоминая, что мама рядом. Мама всегда рядом.       Саша вздрагивает от звука вибрации телефона, и фантомное чувство чьей-то руки на спине исчезает. Он тихо вздыхает и открывает сонные глаза. Медленно моргает и тянется к тумбочке возле кровати, берёт телефон и смотрит, кто ему написал.       Илья Наконец-то закончили Уже еду домой                   00:23       Александр, всё ещё сонный, медленно садится в вертикальное положение и потирает переносицу. Яцкевич скоро должен вернуться со съёмок. Саша больше не пытается уснуть, только потирает рукой глаза и немного резко встаёт с кровати на ноги. Пол холодный. Это заставляет Ермолаева поёжиться, но он быстро привыкает, шагая в сторону балкона. Пиздец как хотелось курить.       Саня игнорирует прохладный ветер. Лето в этом году холодное, дождливое. Он зажигает сигарету, которую прихватил со стола возле выхода на балкон. Парень медленно затягивается и резко выдыхает сигаретный дым, и вместе с этим дымом все тревоги Саши как будто уходят, растворяются в воздухе. Стало легче. Сигареты хорошо отвлекали от навязчивых мыслей и занимали руки делом – держать сигарету, чтобы не упала вниз на балкон к соседям.       Ермолаев смотрит куда-то вдаль и делает ещё несколько затяжек. Теперь, стоя на балконе с сигаретой, он чувствовал себя хорошо. Тут прохладно, но Саша вдыхает полную грудь воздуха, расслабляется и не собирается уходить. Там, в спальне, сейчас непривычно душно даже как-то одиноко. Один он туда точно не вернётся.       Брюнет методично выкуривает сигарету, вдыхая дым и выпуская его клубами, пока не останется лишь тлеющий фильтр. Только тогда он тушит сигарету в пепельнице рядом с собой, но обратно в квартиру не уходит. Просто не хочет. Это странное чувство которое ему тяжело объяснить даже самому себе. Он ценил тишину и одиночество, ведь в этом большом мире часто нужно было просто остановиться и насладиться тишиной, иначе этот мир мог легко затянуть тебя в вечный круговорот движения. Но сейчас оставаться наедине с собой не хотелось. Воспоминания, дарившие теплоту, внутри быстро сменялись странной тоской, заставляли слишком много думать и чувствовать. Ностальгия страшная штука.       Руки как будто зудели. Хотелось снова закурить, просто чтобы заполнить чем-то пустые ладони. Саша давно подметил эту странную тягу. Он всё чаще курил машинально, словно по привычке. Его первая сигарета, напротив, оставила в памяти яркий, почти осязаемый след. Ермолаев неосознанно вспоминает тот осенний вечер. Первая сигарета была особенной.       Для его школьных друзей курение было не просто привычкой, а дерзким вызовом, попыткой сбросить оковы детства и заявить о своей взрослости. Обычный подростковый акт бунтарства, привычный ритуал инициации. Но для Ермолаева его первая сигарета стала странным актом близости и доверия, тем самым секретным рукопожатием, что он мог разделить с близкими ему людьми. Саня просто попал в компанию «реальных пацанов», где физическим проявлением привязанности были лишь крепкие похлопывания по плечу, а все остальные формы нежности считались уделом «педиков». Они держались друг за друга, сплочённые невидимыми нитями, но при этом неуклонно тянулись к самому социальному дну, захлёбываясь в алкоголе и увязая в сетях наркотиков.       Возможно, просто возможно, Саша избегал своих внутренних потребностей, старался всегда игнорировать, что курение для него изначально было чем-то таким интимным. В глубине души было приятно делить одну сигарету на двоих вместе с товарищем, поздно вечером шагая по тёмным улицам города. Чувствовалась какая-то связь, не романтическая, но духовная. Саня в каком-то смысле привык к нежной ласки матери, к пониманию и любви, а с первых дней школы всё резко поменялось. Почему-то теперь даже объятия со сверстниками казались чем-то неправильным, слишком нежным.       Ермолаев резко приходит в себя, когда слышит, как хлопнула входная дверь. Саша отбрасывает все мысли и воспоминания, засевшие в его голове, и зачем-то торопится встретить Яцкевича. Наверное, Саня сам ещё не успел осознать, но он действительно соскучился.       Илья выглядел измотанным. Лениво стянув с себя куртку и обувь, он немного раздражённо повесил одежду на крючок. Саша, заворожённый, наблюдал за каждым его движением. Кончики пальцев Ермолаева непроизвольно вздрагивали, и он сжал руки в кулаки до побеления костяшек. – Устал? – нарушая звенящую тишину, Ермолаев тихо спросил, затем сложил руки на груди, опираясь спиной на стену, пытаясь придать себе расслабленный вид.       Глаза сами цеплялись за мелочи в движениях и внешности Яцкевича. Волосы парня непривычно взлохмочены, утренняя укладка полностью растрепалась, и теперь волосы вели себя непослушно. Илья медленно моргает, словно готов уснуть стоя прямо в коридоре. Мышцы на его лице расслаблены, а движения немного растеряны. Атмосфера сейчас странно интимная. Яцкевич не включал свет, видимо думая, что Саша спит и не хотел будить. Ну, Саня пытался поспать, но это у него не особо получилось. – Пиздец как устал, – ответил Яцкевич немного хрипло и тут же слегка откашлялся, чтобы избавиться от хрипотцы в голосе. Его брови резко нахмурились, когда парень почувствовал знакомый запах, который ненавидел до глубины души, – От тебя пахнет табаком.       Саша в ответ только глупо моргнул, вспоминая, что вообще-то он пообещал Илье что бросит курить две недели назад. – Блять, прости, Ильюш.       Неприятное чувство вины сдавило грудную клетку. Стало неловко и даже как-то по-детски стыдно, как будто бы Яцкевич – это его мама. Разочаровывать парня не хотелось, наоборот, Ермолаев хотел видеть в глаза Ильи гордость и восхищение. А в итоге он машинально выкурил сигарету, даже не заметив этого, и теперь Илья недовольно морщит свой нос, но ничего не комментирует. Мысленно Саша благодарит его за отсутствие упрёков. – Что-то случилось? – тихо спрашивает Илья, подходя ближе и настороженно заглядывает в голубые глаза Ермолаева.       Саша замирает. Стена позади него не даёт ему сделать шаг назад и отстраниться от Яцкевича. Но, честно говоря, он и не хочет этого. Сейчас Саша чувствует лишь лёгко покалывание кончиков пальцев, а дышать стало тяжелее. Глаза Ильи казались отдельным видом искусства: чуткие, тёмные, но неизменно тёплые. Даже когда шатен злился или был раздражён, его глаза всегда выдавали природную мягкость. И сейчас Ермолаев тонет в этой чуткости чужого взгляда. От такого хочется растаять. Илья ищет любую мельчайшую деталь во внешности брюнета, которая может ему пригодится, которая даст больше информации, ведь из Ермолаева вытянуть хоть что-то всегда было непросто.       Саша вздыхает, сдаётся. Он даже не заметил, как напрягся, хотя ничего серьёзного не произошло. Руки расслабляются, и парень наконец-то делает шаг вперёд, отстраняясь от холодной стены. Он смотрит в глаза Ильи, словно загипнотизированный, и поддерживает зрительный контакт. Ермолаев вздрагивает, почувствовав тёплые и бархатные руки Яцкевича, которые медленно поднялись к его шее лёгким касанием. Саша сглатывает ком в горле, его кадык дёргается. Илья всё замечает и скользит кончиками пальцев вверх. Он обводит контур подбородка брюнета и прижимается ладонями к щекам, которые предательски покраснели. От такого простого, но до безумия нежного прикосновения Саня, казалось, перестал дышать на пару секунд. Затем почувствовал странное удовлетворение и стыдливо опустил взгляд вниз, на пол. – Просто.. просто не смог уснуть, – тихим шёпотом ответил Ермолаев, с трудом сглатывая слюну, продолжавшую скапливаться во рту. Он снова поднимает глаза, когда чувствует, как пальцы Ильи медленно потирают кожу его щёк, и тихо извиняется, – Извини. Сам не понял, как сорвался.       Илья всё это время продолжал смотреть. Его руки нежно потирали щёки Саши, словно соскучившись по ощущению чужой кожи. Расстояния между ними почти не осталось. Взгляд Яцкевича проникал в самую душу Ермолаева, и тот не выдерживает – тяжело и громко вздыхает. Саня всегда выстраивал вокруг себя неприступные стены, не подпуская никого слишком близко. Сейчас это ощущались особенно остро. Они с Ильёй разные. Но в этом и прелесть. С самого первого дня их знакомства шатен очаровал Сашу своей мягкостью и какой-то невинностью. Было почти невозможно поверить, что такие добрые и безобидные люди действительно существуют.       Что-то внутри Ермолаева ломается, и он наконец сокращает оставшееся расстояние между ними. Движение импульсивное и резкое, но это неважно. Каждый кирпичик его невидимой стены рассыпается в пыль, и Саша обнимает парня напротив, слишком крепко притягивая к себе. Он утыкается лицом в плечо Ильи и чувствует приятный запах парфюмерии на одежде Эксаила. У Яцкевича была привычка щедро использовать духи, поэтому этот запах держался долго.       Руки властно обхватывают талию шатена. Тот замирает на мгновение, но не сопротивляется. Больше нет покалывания в кончиках пальцев, и пустота внутри исчезла. Одним своим присутствием Илья заполняет огромную дыру в душе Ермолаева. Саша отпускает напряжение и нервозность, преследовавшие его весь вечер и лишавшие сна. Илья молчит, вероятно, слишком устал и не может подобрать нужных слов. Он лишь обнимает брюнета в ответ, поглаживая по спине и кончиками пальцев очерчивая выпирающие позвонки Саши.       В последнее время голову Франтеймера словно распирает от обилия информации и воспоминаний. Он без конца анализирует, мучительно прокручивая в голове одни и те же сценарии. Саня знает, что это губительно. Он понимает, что такими темпами лишь глубже погружается в прошлое, теряя настоящее, но бессилен что-либо изменить. – Саш, мне в душ, – негромко подал голос Илья. В его голосе слышалась спокойная просьба: отпустить, дать время прийти в себя перед сном.       Непроизвольно и, немного нервно, руки Ермолаева лишь крепче сжали талию шатена. Отпускать вообще не хотелось. Саша был готов признать себя эгоистом прямо сейчас. – Можно я с тобой? – пробормотал брюнет, особо не думая.       Илья немного замялся, но против не был. – Если ты хочешь, – в голосе Яцкевича было слышно небольшую улыбку, – я только за.       Первым отрастраняется Эксаил, разрывая объятия. Он ухмыляется сквозь явную усталость, замечая, как нехотя Саша отпускает его. Но руки задержал немного дольше, чем нужно было.       Илья, хоть и явно уставший, но шагает в ванну быстро и уверенно. Хочет побыстрее принять душ, переодеться и лечь спать. На секунду Ермолаев сомневается, но, когда Яцкевич отходит всего на пару шагов, Саша чувствует это. Снова пустота, снова покалывает кончики пальцев, а ладони снова кажутся слишком пустыми. Поэтому он идёт за ним, и внутри горит от злости. Брюнет даже не понимал, на что конкретно злится. Раздражение стало его перманентным состоянием, и ещё больше Саше не нравилось то, что его проблемы явно связаны с Яцкевичем.       Он моргает, снова погружаясь куда-то внутрь себя. Ермолаев смотрит перед собой. Илья не трогает его, не мешает. Он знает Фреймтеймера хорошо. Саша многое проживает внутри себя, накапливает эмоции, прячет их глубоко внутри, а потом не может справиться с этим. Ему нужно время, нужно дать шанс попробовать справиться Сане самому, ибо он упрямый и помощь не примет, пока свои шишки не набьёт. Поэтому Илья даёт ему время.       Время идёт быстро. Саша приходит в себя только когда чувствует знакомую руку на плече. Илья уже в одних боксёрах, а Ермолаев стоит как идиот и летает в облаках. Брюнет моргает несколько раз и попадает в ловушку взгляда карих глаз Эксаила. – Саш, давай немного поторопимся, – Илья говорит строго, но тон его всё равно предательски мягкий. Вторая рука поддевает край футболки и немного тянет вверх, но не настойчиво. Он останавливается, ждёт реакцию Саши.       Карие глаза внимательны. Илья не давит, не заставляет, даёт время отказаться, если Франтеймер передумал. Саша слегка хмурится и качает головой, пытаясь вырваться из ловушки собственного сознания, а затем кивает, но глаза не поднимает.       Яцкевич тянет ткань вверх и снимает с брюнета футболку, когда Ермолаев поднимает руки вверх. Саша поднимает глаза на лицо Ильи и видит в них безмятежность и спокойствие. Это немного успокаивает. Никто не требует объяснений или серьёзного разговора. Илья не просит брюнета копаться в себе, наоборот, старается сохранить непринуждённую атмосферу.       Саша смотрит в карие глаза, пока руки Яцкевича медленно спускаются к краю серых спортивных штанов Ермолаева и бережно стягивают ткань вниз. Это не горячо, а невинно и мягко. В тёплых тёмных глазах нет похоти или страсти, только усталость и нежная забота. Руки Ильи так же невинно поддевают пояс боксёров Саши и тянут ткань вниз. Затем шатен сбрасывает с себя нижнее бельё и, взяв Ермолаева за руку, ведёт его к душевой кабине. Илья включает воду и регулирует температуру. – Нормально? – спрашивает Яцкевич, поглядывая краем глаза на Сашу.       Сначала брюнет невольно вздрогнул, ощутив, как кожу пронзают мурашки от первых капель воды, но уже через мгновение привык и едва заметно кивнул. Вода была скорее тёплой, чем горячей – Илья предпочитал обжигающий кипяток, но сейчас думал не только о себе.       Тёплая вода обволакивала их тела, смывая остатки напряжения. Илья взял в руки гель для душа, нанёс немного на ладонь и мягкими движениями начал распределять пену по плечам Саши. Тот прикрыл глаза, расслабляясь под бережными касаниями. Илья не торопился, уделяя внимание каждому участку тела, словно смывая не только грязь, но и груз переживаний. Закончив, он смыл пену, и повторил процесс, теперь уже намыливая спину и руки. Саша, в свою очередь, взял шампунь и, получив тихий кивок согласия, начал осторожно массировать кожу головы Ильи, наслаждаясь шелковистостью его волос.       Под струями воды их руки случайно соприкоснулись. Саша вздрогнул, но не отдёрнул руку. Илья слегка сжал его пальцы в знак поддержки, и Саша ответил тем же. Несколько секунд они просто стояли под тёплым душем, держась за руки, словно это было самым важным сейчас. Их лбы соприкоснулись. Они тонули в глазах друг друга. Ермолаев смотрел в бездонные карие омуты Эксаила. В этих тёплых, как осеннее солнце, глазах он видел отражение самого себя – потерянного, запутавшегося, но всё ещё надеющегося на лучшее. Илья, в свою очередь, тонул в голубых, как зимнее небо, глазах Саши. Он видел в них бурю эмоций, сдерживаемую за хрупкой стеной. Потребность в понимании, в принятии – всё это отражалось в глубине этих чистых, как лёд, глаз. И он знал, что должен помочь ему разрушить эту стену, чтобы свет и тепло могли проникнуть внутрь.       После душа стало как-то легче. Кожа дышала свежестью. Напряжение в мышцах, которое не давало Саше покоя целый вечер, оставило после себя приятную расслабленность. И, возможно, всё благодаря Илье.       На часах уже был час ночи. Ермолаев заметил: шатен почти валится с ног. Он зевает, трёт глаза, но веки предательски слипаются. Душ не взбодрил Яцкевича, наоборот, только расслабил. Илья в растерянности. Он пытается подобрать слова, заполнить тишину между ними, но в голове всё перемешалось. Эксаил открывает и закрывает рот несколько раз, бегает глазами по комнате, затем уставше вздыхает и массирует виски. – Мне стоит волноваться? – немного резко, но решительно выдаёт Илья. – О чём ты? – отвечает вопросом на вопрос брюнет. – О тебе, Саш, – Яцкевич слегка фыркает, хмурится, но это всё равно выглядит мягко, – ты сам не свой. Такой.. потерянный что-ли. Как будто бы меня впервые видишь.              Саша молчит. Он понимает, о чём говорит шатен, но ответить ничего не может. А что ему отвечать? Что он действительно чувствует себя не в своей шкуре и нуждается в Илье? Признаться, что он может в ком-то нуждаться? Франтеймер не может. Он не привык. Он не готов смотреть правде в глаза.       Обычно именно Саша был опорой для Яцкевича. Илья брался сразу за несколько проектов почти одновременно, контролировал все свои социальные сети и бизнес, следил за рекламой. Это всё приносило огромный стресс. Шатен не был нытиком, но он был чувствителен и эмоционален. Критика могла сломать Илью за секунды, подавить в нём любое желание продолжать что-то делать. Поэтому Саша был его плечом, его опорой. С ним Яцкевич мог расслабиться, отдохнуть от постоянного шума и суматохи, выплеснуть всё, что накопилось внутри, почувствовать себя услышанным.       Поэтому сейчас Ермолаев молчит. В горле чувствовался ком, который он попытался проглотить, но ощущение осталось. Лёгкие неприятно сжимали вина и стыд перед Ильёй. Шатен устал, хочет отдохнуть, но вместо этого он нервничает и волнуется за Сашу. – Плохой день, – отвечает брюнет, пытаясь натянуто улыбнуться, – не с той ноги встал сегодня. Не переживай, всё в поря– – Да знаю я, блять, твоё "всё в порядке", – Илья перебивает Сашу, подходя к брюнету почти вплотную и заглядывая в его голубые глаза, – снова молчать будешь и втихушку сигареты пачками курить?       Яцкевич язвит, провоцирует Ермолаева на конфликт. Знает: только так Саша может случайно высказать то, что держит внутри. Но брюнет прикусывает правую щёку, чтобы придержать язык за зубами и тихонько выдыхает. – Мне тяжело, – одними губами произносит Саша.       Илья молчит, терпеливо ждёт. – Мне тяжело признать, что.. – парень сглатывает надоевший ком в горле, собираясь с мыслями, – что я нуждаюсь в тебе. – Что? – искренне удивился Яцкевич. – Ты услышал меня, – фыркнул брюнет.       Ермолаев чувствует себя глупо и уже жалеет, что всё таки сказал это. Илья выглядит удивлённо. Саша уверен, что это станет поводом для новой ссоры, ведь Яцкевич занят, он устаёт на съёмках. Это было некрасиво со стороны Франтеймера. Брюнет же знает, что у Ильи забитый график, а уделять ему всё своё свободное время он не может, и вообще это прозвучало эгоистично.              Саша чувствует, как голова гудит от тревожных мыслей. Все смешалось в какой-то кипящий котел: страх, неловкость, стыд. Он жалеет о сказанном, каждой клеткой тела чувствует, что совершил ошибку. Сейчас ему до безумия хочется иметь машину времени. Просто чтобы вернуться назад, в то время, когда он еще не произнес эти слова. В тот момент, когда он мог сохранить лицо и не признаваться в своей нужде. Ему бы только пару часов, чтобы забрать свои слова обратно и сделать вид, что ничего не было.       Дыхание сбивается, становится прерывистым и неглубоким. Саша зажмуривается, стараясь унять нарастающую панику. Сердце колотится в груди с такой силой, что каждый удар отдается гулким эхом в ушах, словно барабанная дробь. Стены спальни давят на него. Ермолаев даже не успевает понять, что с ним происходит.       Поверхностно он чувствует, как его взяли за руки, тянут в сторону кровати. Саша сопротивляется, но не активно, словно тело ему не принадлежит. Илья бережно усаживает его на край кровати, присаживаясь рядом. – Саша, посмотри на меня, – голос шатена звучит мягко, обволакивающе, пробиваясь сквозь пелену паники. Он берет его лицо в ладони, заставляя встретиться взглядом. – Дыши. Просто дыши.       Саша судорожно хватает воздух, но Яцкевич не отпускает его взгляда. Он медленно и глубоко вдыхает, показывая пример, и так же медленно выдыхает. – Давай вместе, – шепчет Илья, – вдох... и выдох... Хорошо. Еще раз. Вдох... и выдох...       Постепенно брюнет начинает подстраиваться под ритм дыхания Эксаила. Сердце все еще колотится, но уже не так бешено. Илья не отпускает его рук, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. – Что ты видишь? – тихо спрашивает Яцкевич, – Опиши мне что-нибудь вокруг. Что угодно.       Саша с трудом фокусирует взгляд на комнате. – ..Потолок.. белый.. – выдавливает он из себя. – Правильно. Что еще? – ..Шторы.. серые.. – Хорошо. Отлично.       Медленно, но верно, паника начинает отступать, словно отливающая волна.       Когда дыхание Ермолаева выравнивается, Илья притягивает его к себе и крепко обнимает, подталкивая лечь на кровать. – Все хорошо, – шепчет он, прижимая брюнета к себе, и держит его в своих объятиях, – я здесь. Я никуда не уйду.       Саша цепляется за него, чувствуя, как тепло тела Ильи согревает и успокаивает. Он все еще немного дрожит, но теперь уже от облегчения, от того, что паника отступила. Эмоционально Ермолаев пуст. Всё случилось так быстро, что он даже не успел осознать всю резкую бурю эмоций, которую успел испытать за пару минут.       Илья рядом, крепко держит Сашу рядом с собой. Его нежные ухоженные руки забираются в чёрные как смола волосы Франтеймера и медленно массируют кожу головы, перебирая пряди волос. Яцкевич тоже не на шутку перепугался. Обычно это он часто ловит панические атаки, и именно Ермолаев его успокаивает и приводит в себя. А тут так резко почти, на пустом месте. Вторая рука потирает спину Саши, разглаживая складки на домашней футболке парня. – Прости, – брюнет тихо выдыхает одно единственное слово, на которое сейчас способен. – Не извиняйся, – шепчет в ответ Яцкевич, – спи. Утром поговорим, а сейчас просто отдохни.       Саша хочет возразить, что-то ответить, но решает всё таки промолчать. Он чувствует себя так, как будто бы его несколько раз переехал грузовик. Сил ни говорить, ни спорить нет. – Спи спокойно.. – шепчет Илья, наблюдая, как медленно, но верно, вырубается Ермолаев и погружается в спокойный сон.