When the clouds were burnt

      Пристань Лотоса сгорела в огне ордена Цишань Вэнь, всюду висят эти мерзкие флаги с изображением вэньского солнца, от взгляда на которое хочется кричать, рвать себе горло, кричать во всех голос, проклиная их всех, всех Вэней до единого. Пристань Лотоса, да что там, весь Юньмэн полыхал пламенем, которое разжёг орден Цишань Вэнь. Слышались крики мужчин, которых безжалостно резали люди из Цишаня, крики женщин, что лишились своих детей, крики юных дев, пойманных солдатами Вэней и замученных ими. Самым же жутким были развивающиеся флаги с солнцем, что затмило своим вторжением лотос. С озера поднимались столбы чёрного дыма, смешивающегося с запахом горелых лотосов, приправленных металлическим запахом крови, что текла рекой. Пламя ползало по деревянным мосткам, перебегая с крыши на крышу, словно дикий зверь, что несётся за своей жертвой. Языки пламени извивались подобно змеям, пожирая своим неудержимым голодом резные павильоны, где ещё утром смеялись маленькие дети, что пускали бумажных змеев в небо, гордо смотря, как они летят ввысь. Вода в озере кипела, смешиваясь с ароматами пепла, крови, горечи и скорби. Фиолетовые флаги клана Цзян, прежде реявшие над пристанью, сейчас вспыхивали и падали один за другим, превращаясь в чёрные тени на фоне ярко-алого зарева. Деревянные скульптуры, выстроенные по всей Пристани Лотоса, нещадно разрушались, оставляя после себя лишь пепел, прежде они горделиво возвышались над маленькими мостами, символизируя защиту людей ордена, веру и любовь к жизни, однако всё это разрушалось в этот самый миг, в это самое мгновение. Каждый цунь земли, принадлежавшей ордену Юньмэн Цзян, разрушался, оставляя за собой лишь угольные искры. Даже озеро, в котором некогда плавали десятки, если не сотни прекрасных розовых цветков, сейчас стало кладбищем: обугленные стебельки лотосов тонули, а рядом с ними тонули маленькие тела погибших адептов, облаченные в фиолетовые одежды клана Цзян. Сердце сжималось лишь от одних лишь криков, о том, чтобы смотреть на этот кошмар, что стал явью, и речи быть и не могло. Они отняли у него всё: родной дом, семью, отца и мать. Цзян Чэн жаждет мести, такой, что она будет приятно ощущаться на кончиках пальцев, такой, что глазам будет приятно смотреть, как задыхается каждый проклятый пёс клана Вэнь. Но сейчас он слаб, невероятно слаб. Но он спас его, спас Вэй Усяня, пусть и ценой своей жалкой жизни, ведь отец бы хотел, чтобы Вэй Усянь выжил, пусть даже и ценой жизни собственного сына. Цзян Чэн похож на него внешне, он невероятно походил на Цзян Фэнмяня в молодости, отчего горло пересыхало сильнее, ведь смотря на себя, он видел отца, от того становилось еще больнее, особенно сдавливало грудь. Отца больше нет, Цзян Чэн сам видел его остывшее тело, висящее на входе в Пристань лотоса, рядом с ним покоилось и тело матушки. Тело словно бы стало ватным и обмякло, стоило ему увидеть столь ужасающую картину. Его матушка, прекрасная и неудержимая воительница, известная как Пурпурная Паучиха, была мертва. Они даже не потрудились снять с нее её украшений, подвесили прямо так, словно бы она не была госпожой великого ордена. Цзян Чэн вырывался, кричал, брыкался, но псы Вэней тащили его сквозь его дом прямиком к Вэнь Чао. Он видел тела своих маленьких шиди и шимэй, совсем невинных детей, которых так безжалостно убивали Вэни. В горле лишь от одного вида вставал ком, его мутило, казалось, что Цзян Чэн вот-вот и потеряет сознание, удерживало его лишь золотое ядро, которое пыталось распределить ци равномерно по всему телу, словно бы пытаясь остановить ту боль, что распространялась по его телу. Жгучие слёзы обжигали щёки, да так сильно, что казалось, что кожа под ними разъедается. Цзян Чэна приволокли в главный зал, где обычно отец принимал прошения более мелких кланов, что подчинялись ему, и горло вновь сильно обожгло, ведь стоило ему на миг поднять голову, он увидел восседавшего на троне его отца – Вэнь Чао, конечно же, в обнимку со своей шлюхой, Цзян Чэн даже не потрудился запомнить её имя, но она вызывала у него жуткое чувство отвращения, она и сейчас сидела довольная прямо на коленях Вэнь Чао и ухмылялась своим мерзким ртом, над которым красовалась не менее мерзкая родинка. Цзян Чэна вновь замутило, и на этот раз золотое ядро не успело перераспределить энергию, и он выплюнул несколько темно-бордовых сгустков крови, всё еще стоя на коленях. На губах оставался неприятный металлический привкус, от которого тянуло вновь сплюнуть застоявшуюся кровь. Тёмные глаза Цзян Чэна устремились на Вэнь Чао, полные ненависти, горя, отчаяния, однако тот лишь махнув рукой отдал какое-то распоряжение своим подчиненным, которого Цзян Чэн не слышал из-за того, как сильно стучала кровь в висках, заглушая посторонние звуки. Разбил эту пелену лишь сильный удар дисциплинарного кнута по спине, последнее, что слышал Цзян Чэн, прежде чем вновь получить удар, это был визгливый, режущий слух голос шлюхи Вэнь Чао: пелену лишь сильный удар дисциплинарного кнута по спине, последнее, что слышал Цзян Чэн, прежде чем вновь получить удар, это был визгливый, режущий слух, голос шлюхи Вэнь Чао:       — Разденьте и избейте его хорошенько, да так, чтобы сил не осталось противиться!       Цзян Чэн услышал звук рвущегося фиолетового одеяния, ткань так легко поддалась, что ему снова поплохело. Хотя бы клановые одежды не пропитаются его кровью, не запятнаются, будут целы, а он вытерпит, перетерпит, ведь знает, что пока Вэни заняты им, что им не добраться до Вэй Усяня с А-Ли. Они будут мучить его, пока страдает Цзян Чэн, Вэням не будет дела до его сестры и его шисюна. Спину обжёг удар дисциплинарного кнута, но Цзян Чэн лишь сильнее стиснул зубы, не давая этим псам вкусить и насладиться его страданиями, он не позволит, не дастся. Удар. Ещё удар. Кровь бежала по его спине ручьями, медленно и тягуче стекая на пол, но Цзян Чэн терпел. Он будет молчать, они не услышат его криков и стонов боли, Цзян Чэн им не позволит насладиться такой радостью. Потом Вэни разошлись и начали измываться, он чувствовал, как они ломают ему рёбра, как их мерзкие голоса раздаются около его ушей, как они обещают ему, что сейчас они мучают его, но потом заставят страдать его сестру и брата. «Следующими будут твои брат и сестра.» – шепчут эти мерзкие псы. Цзян Чэн лишь сильнее стискивает зубы и терпит. Удары переходят на грудь и больно рассекают плоть, словно бы дисциплинарный кнут заменили, и там появились острые шипы, которые так и жаждут разорвать грудь, удары становятся больнее, сильнее, будто бы они пытаются добраться до сердца и вырвать его с корнем. Золотое ядро отчаянно пыталось направить духовную энергию, чтобы исцелить тело, но Цзян Чэн чувствовал лишь невероятную боль, которая пронзила его в этот самый миг. Не в силах больше стоять, он упал и щекой прислонился к полу. Из глаз продолжали течь слезы, которые словно бы прожигали кожу. Всё это не зря, говорил он сам себе мысленно, всё это имеет смысл, ведь Вэй Усянь в безопасности. Последнее, что видел Цзян Чэн прежде, чем темная пелена закрыла его взор, это то, как один из Вэньских псов отнял у них дисциплинарный кнут.       — На сегодня с него достаточно. — произнес серьёзный голос, не терпящий возражений.

***

Цзян Чэн с трудом разлепил глаза, пытаясь понять, где он находится. Сознание возвращается туманными обрывками. Свет исходил лишь сверху, юноша с трудом поднял голову и увидел перед собой того, кто убил его родителей и уничтожил дом. Конечно же, это был Вэнь Чжулю, от того на душе вновь стало хуже, и кровь вновь прилила к горлу, заставляя Цзян Чэна давиться ею. Уголки губ вновь окрасились в красный цвет. Он поднимает взгляд и видит глаза Вэнь Чжулю, убийцы своих родных, а теперь и его, но, давясь кровью, Цзян Чэн находит в себе силы спросить:       — Как ты убил мою мать? — охрипший голос дрожит, будто бы Цзян Чэн прямо в эту минуту разрыдается, давясь не только собственной кровью, но и слезами горечи и скорби. Дрожащие кончики пальцев хватают собеседника за край его красно-белого одеяния и сильно сжимают, Цзян Чэн повторяет этот же вопрос, только в разы настойчивее, чуть ли не крича. — Как ты убил мою маму, мерзкий ублюдок?! — Глаза вновь прожигают слезы. Цзян Чэн кричал, рыдая, смотря на убийцу своей матери, который прямо сейчас стоит над ним, он отпускает край одежд Вэнь Чжулю и его поражает приступ истерического смеха, он точно сошёл с ума. Слёзы рекой льются с его щёк, когда Цзян Чэн кричит. — Убей меня, как ты убил мою маму, давай!       — Твоя мать была прославленной воительницей, и я её уважал, её смерть была достойной, такой как она и заслуживала. — Вэнь Чжулю лишь смеряет его холодным взглядом, будто бы говорит не о матери Цзян Чэна, а о какой-то умершей прачке. Юй Цзыюань была госпожой Пристани Лотоса, сильной и уважаемой заклинательницей, а потому говорить о ней в таком тоне было по меньшей мере непочтительно.       Цзян Чэна сложило пополам. Его мать, матушка, мама была убита этим человеком, а он ещё смеет говорить о том, что её смерть была достойной. Ни один заклинатель не достоин лишения золотого ядра, а его матушка и вовсе этого не заслуживала. Цзян Чэн прижал к себе руку, на которой покоился Цзыдянь, последнее, что осталось у него от матушки. Он не сможет забыть того, как мать передала ему это кольцо, как она прижала его к себе в их последнее мгновение вместе, как нежно поцеловала его в макушку, а затем отправила в лодку к Вэй Усяню, чтобы спасти своего дорогого сына. Он помнит ее последнее объятие, её последний поцелуй, как она толкнула его в лодку, а в её глазах было лишь одно – «Спасайся». Это воспоминание с ним в это страшное мгновение. Вэнь Чжулю лишь наклонился к нему, измученному и израненному, рукой коснувшись его тела. Цзян Чэн не испытал ничего, кроме жгучей боли, которая словно стрела пронзила его. Внутренний огонь словно бы прожигал каждую частичку его тела, оставляя после себя лишь оседающий пепел. Хотелось кричать, но голос терялся в хрипах и всхлипываниях, понимая, что такое же чувство испытывали его матушка с отцом. «Также… как они…». «Боль… Нет, это не боль. Они выжгли меня изнутри. Я больше не…». Сознание меркло под волнами такой нестерпимой боли, словно у него вырвали сердце, а на его месте осталась лишь зияющая темная дыра. Цзян Чэн теперь лишь пустая оболочка. «Как я смогу защитить сестру? Как я смогу быть главой клана? Что будет с Вэй Усянем?». Дышать становится тяжелее, даже такое простое действие теперь вызывает у него приступ кровавого кашля и даётся очень тяжким, словно бы непомерным трудом, так будто тело больше не принадлежит ему. Острая боль постепенно сменялась тупой, но юноша лишь лежал на холодном полу пристройки, где когда-то давно они вместе с Вэй Усянем, будучи детьми, прятались, страшась гнева матушки. Цзян Чэн прислонился щекой к полу и поглядел на стену под окном, где, если опустить взгляд на пару цуней, красовались, высеченные детскими руками, иероглифы. Вежливые имена: Цзян Ваньинь и Вэй Ин. Это было единственным, что держало его в сознании в эти минуты. Цзян Чэн с трудом поднял ослабевшую руку и поднес её к иероглифам, пальцы подрагивали, тело не чувствовало энергии ци, чудом было, что он оставался в сознании. Сломанные ребра давали о себе знать, не позволяя никак сдвинуться с места, лишь лежать на этом холодном полу, не ощущая ничего, кроме жуткой пустоты. Хотелось кричать, да вот только сухое горло не позволяло. Цзян Чэн мысленно обратился к отцу: «Я спас Вэй Усяня, я спас твоего любимого сына, надеюсь, ты счастлив, отец. Я делал это не только ради тебя, но ради самого Вэй Усяня, ведь каким бы надоедливым и раздражающим он ни был, он всё ещё мой брат, и я люблю его». «Мама. Мама, ты это видишь? Я не заслуживаю быть твоим сыном. Ты отдала свою жизнь ради того, чтобы жил я, а я так легко пустил твою жертву по ветру. Мама, прости меня, прости своего никчемного сына, прошу тебя, мама…». Дрожащие пальцы соскользнули с вырезанных иероглифов, и рука упала на голову, прикрывая глаза. У Цзян Чэна выжгли душу, лишили самой сути заклинателя, отчего хотелось рыдать, вырывая на себе волосы, биться в дверь, кричать, требовать сразиться с Вэнь Чжулю, попытаться отомстить за орден, за шиди и шимэй, за родителей, за себя. Но откуда теперь ему взять на это силы? Губы предательски задрожали, и Цзян Чэн закрыл лицо руками, пытаясь спрятать слезы отчаяния и боли, выступившие на его глазах, глазах, которые достались ему от отца. Тело было единственным напоминанием об обоих родителях, единственным, что от них осталось, в это самое мгновение. Не успела догореть палочка благовоний, как Цзян Чэн провалился в забытие.

***

      Ему снился прекрасный сон. Было прекрасное, жаркое до одури лето, какое всегда в Юньмэне. Солнце сияло в зените, являя собой особую красоту, глядя на которую нельзя было не прищуриться, словно ленивый кот, одновременно с этим солнце ласково обращало воду в озере в сверкающее зеркало. Хотелось дышать, вдыхая лёгкими лёгкий тёплый воздух, наслаждаться жарой, что приятно окутывала тело, позволяя скинуть с себя тяжёлые верхние одеяния, остаться лишь в нижнем и наслаждаться. Можно было нырять и плавать в озерах, прячась под лотосовыми кувшинками, а потом выныривать и хватать друг друга, играючи пытаясь утопить. Воздух слегка подрагивал от жары, пропитанный сладким ароматом уже цветущих во всю нежно-розовых лотосов. В тени раскидистых ив, склонившихся к самой воде, лежали друг на друге два молодых юноши. Оба были мокрыми, ведь они только что вылезли из воды, в которой развлекались две последние стражи. Цзян Чэн лежал, полуприкрыв глаза, прислонившись к стволу сильной ивы, на которую они зачастую залезали в детстве, играя в двух героев-побратимов, которые придут друг другу на выручку в любой ситуации, пусть гремит гром, пусть упадут небеса, но они друг друга не бросят. Это было прекрасное ощущение покоя, пока Вэй Усянь не зашевелился рядом, набирая в руки воду, а затем брызгая её в Цзян Чэна.       — Эй, наследник, не спи! Давай наперегонки вон до того островка! — весело улыбался Вэй Усянь, потирая руки и вставая с Цзян Чэна, так словно бы это не он только что обрызгал первого водой.       — С ума сошёл? Только дурак в такую жару будет носиться как угорелый! — буркнул Цзян Чэн, прикрываясь рукавом своего нижнего одеяния, чтобы укрыться от брызгов, которые Вэй Усянь создавал будто бы нарочно, лишь бы заставить своего шиди выбраться из-под спасающей тени могучей ивы.       — Неужели мой милый шиди боится мне проиграть? — хихикнул Вэй Усянь, уже спокойно ныряя в воду, создавая очередную волну брызгов, которые угодили прямо на Цзян Чэна. Он лишь лениво поморщился, но слова брата его завели, и Цзян Чэн, вскочив на ноги, ринулся за Вэй Усянем, отчаянно желая того утопить. Они ныряли как выдры, то и дело хватая друг друга за руки и за ноги, весело смеясь. Гонялись друг за другом по мелководью, не боясь, что их вот-вот поймает госпожа Юй и хорошенько отругает. Это было их любимое время, когда можно было делать всё, что заблагорассудиться, развлекаться, нырять, бегать и смеяться. Не было никаких забот, которые бы могли занять их юные головы. Вэй Усянь был тем еще затейником по части их совместных развлечений. То за стрекозой погонится, то тайком выберется в город и раздобудет откуда-то корзинку самой свежей и самой пресладкой локвы. По лицу приятно стекал сок, заставляя их обоих забавно высунуть языки, лишь бы собрать эту сладость всю, целиком, до самой последней капельки.       Потом картинка сменилась на другую. После жаркого лета вступила в свои права холодная осень. Серая пелена поднималась с озера, цепляясь за деревянные мостки, будто бы не желая отпускать последнее тепло. Воздух был влажным и тяжёлым, пропитанным запахом мокрой древесины и увядающих лотосов. Вода, ещё недавно искрящаяся под лучами тёплого летнего и ласкового солнца, будто бы тоже медленно погружалась в сон, она казалась холодной и лишённой жизни, становилась темнее, и уже нельзя было разглядеть в ней снующих то тут, то там маленьких рыбок. Лотосы, некогда пышные и нежно-розовые, поникли, их лепестки слегка почернели по краям, словно бы они тоже, как и вода, уходят в вечный сон. Иногда, перед самым закатом, солнце всё-таки выглядывало из-за спрятавших его туч, и тогда лишь на одну стражу Пристань Лотоса загоралась приятными оттенками нежно-розового и оранжевого. Резные павильоны бросали свои тени на всех, кто проходил мимо них, будто бы призывая скорее укрыться от ночи внутри. В такие вечера хотелось лишь забраться в лодку, услышать приятный звук дерева и то, как кто-то отталкивается от илистого дна, отпугивая мелких водных жителей от лодки. В один из таких дней Вэй Усянь стал непривычно молчаливым и задумчивым, а Цзян Чэна одолела мысль, что его брат заболел, однако тот лишь попросил о возможности прокатиться на лодке на закате. И вот, они уже медленно плывут по озеру, Вэй Усянь ёжится, плотнее укутываясь в свое черное теплое одеяние, шею его прикрывает теплая шерстяная рубашка, потирает озябшие руки, на которых красуются тёмно-коричневые наручи с меховой оторочкой – подарок шицзе, но на лице его лёгкая безмятежная улыбка, и адресована она Цзян Чэну, что спокойно сжимает в руках шест, направляя лодку в нужное им место. Его лицо спокойно, но он не улыбается, Цзян Чэн вообще редко улыбается, и холод для него привычен, он не мёрзнет.       — А-Чэн, как тебе не холодно? — спрашивает его Вэй Усянь сильнее кутаясь в тёплый фиолетовый плащ, который ему отдал Цзян Чэн, ведь ему не холодно, но видя, как брат буквально подрагивает, он сжалился. Сам Цзян Чэн лишь пожимает плечами, словно бы не знает ответа на вопрос Вэй Усяня. Цзян Чэн всё же улыбнулся уголками губ, даря брату легкую улыбку вместо ответа.       — Что это? — произносит Вэй Усянь, глядя на солнце. Цзян Чэн взглянул туда, куда указывал брат. Солнце не заходило, оно лишь, наоборот, приближалось, становилось больше, безжалостнее, будто бы желало уничтожить, сжечь всех, кто вставал у него на пути. Лодку затрясло, и Цзян Чэн вцепился в деревянный борт, посадив себе занозы прямо в ладони. Вода окрасилась в кроваво-алый цвет, и вдруг всё вокруг объяло жестокое, неудержимое пламя. Оно пожирало всё, что попадалось ему на пути, будто бы упиваясь страданиями и криками людей. Вода кипела под лодкой, окружая Цзян Чэна и, казалось, запирая его одного. Он упал на колени, схватился за голову, а из глаз, казалось, хлынули не слёзы, нет, это были не слёзы. Цзян Чэн дрожащими пальцами коснулся щёк и увидел, как кончики обагрились алым цветом. Лодка наполнилась горячим пеплом, который лез в горло, в лёгкие, перекрывая возможность дышать. Цзян Чэн попытался схватить за руку Вэй Усяня, но того рядом не оказалось, был лишь пепел. Раздался холодный голос Вэнь Чжулю, который шёл как будто бы откуда-то сверху, Цзян Чэн чувствовал, как словно бы кто-то наступает ему прямо на раскрытые ладони, будто бы желая раздавить, словно он какая-то мелкая букашка. Вэнь Чжулю произнёс, возвышаясь над ним: «Ты слаб, слаб настолько, что твоя мать, должно быть, пожалела, что отдала свою жизнь, чтобы защитить такое ничтожество, как ты. Ты слабый настолько, что смерть твоя даже не будет иметь значения». Из багряной воды к Цзян Чэну потянулись десятки, если не сотни жутких, оторванных от тела рук, они хватали его за руки, за волосы, больно впивались в шею, перекрывая доступ к воздуху, рвали фиолетовые одежды, словно бы хотели уничтожить последнее, что у него осталось от клана, от его семьи. Кровь вновь хлынула, на сей раз из-под ногтей, но то была не его кровь. Это была кровь родителей, отца и матушки, его семьи. Всех тех, кто сгорел в этом жутком пожаре, что учинил орден Цишань Вэнь. Цзян Чэн с трудом выполз из лодки и оказался на берегу, залитом багряной кровью. «Во всём повинен ты, во всём повинна твоя слабость», — стучал неизвестный голос в ушах. И Цзян Чэн не выдержал, он закричал, закричал так громко, что проснулся. Боль сжимала его в своих тисках, не желая отпускать, напоминая о той пустоте, что сейчас таилась в его даньтяне. Прежнего золотого тепла, что растекалось по его меридианам, больше не было.

***

      Он очнулся в одном из тёмных подвалов Пристани Лотоса, здесь в былые дни хранились запасы продовольствия на случай неурожайного года, чтобы можно было прокормить клан, однако в этот миг здесь не осталось ничего, кроме сырости. Не было былых коробов с зерном, не было бутылок с напитками. Вэни вычистили всё до последнего зёрнышка и последней капельки. Перед глазами у Цзян Чэна была странная, вязкая пелена, которая словно бы туманила его взор, он не видел ничего. Попытка подняться на ноги закончилась неудачей, руки и ноги сковали металлическими кандалами, которые тянулись вверх к потолку подвала. Цепь сковывала руки на запястьях, а ноги на лодыжках. Когда дело касалось шеи, то там тоже оказалась железная колодка. Цзян Чэн был скован по рукам и ногам. На его желание пошевелить хотя бы кончиками пальцев, тело отзывалось нестерпимой болью. Он лишь плотнее стискивает зубы, пытаясь не кричать, сдержать этот крик. Вэни не услышат его страданий, нет, ни за что, никогда. Слышится металлический лязг, неприятный, режущий слух, отчего Цзян Чэн морщится. С трудом поднимая голову и прищуриваясь, он различает человека, который был нарушителем тишины.       — Очнулся? — произносит Вэнь Чжулю, сидя на маленьком деревянном стуле и держа в руках свой меч, что уже был обагрен кровью. — Поздравляю тебя, мальчишка, теперь ты – пустая оболочка прежнего себя.       Цзян Чэн проглотил подступившую к горлу кровь и попытался приподнять голову, чтобы плюнуть в лицо Вэнь Чжулю. Прежде бы он вырывался и кричал, требовал бы честного поединка, чтобы отомстить за себя, за родителей, за орден, но сейчас сил хватало лишь на этот жалкий плевок, смешанный с собственной кровью. Цзян Чэн поднял глаза на одного из своих истязателей, и те горели ненавистью, но одно их всё-таки отличало. Прежнего огня в них не осталось, потеря золотого ядра, самой сути заклинателя, лишила его всего, и в этом взгляде, полном горечи, ненависти и скорби, было одно лишь обещание. Обещание смерти в ужасных мучениях и страданиях, каким эти псы Вэни подвергли его и его семью. Видя эту попытку сопротивляться в глазах Цзян Чэна, Вэнь Чжулю лишь усмехнулся и посильнее перехватив рукоять меча, ударил юношу и без того по сломанным рёбрам. Удар пришёлся весьма сильным, и Цзян Чэн вновь выплюнул сгусток бордовой крови. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, казалось, что в этот самый миг его душат шёлковым тонким поясом, то ослабляя, то усиливая хватку. Через несколько мгновений Цзян Чэн чувствовал лишь тупую боль, которая ползла по его телу, словно надоедливое насекомое, что впивается в кожу, отчего появляется желание выть и скулить, подобно брошенной и раненой собаке, но Цзян Чэн молчит, терпит. «Это не моё тело. Это просто… кусок мяса. Пусть бьют, пусть режут, пусть жгут. Это уже не я». – проносится в его голове быстрыми и резкими отрывками.       Цзян Чэн не представлял, как течёт время снаружи. Вэнь Чао придумал изощренный вид страданий для наследника павшего ордена Юньмэн Цзян. Цзян Чэна заперли в этом погребе, в полной темноте, которая окружала его, подобно нападающей армии. Губы потрескались, горло пересохло от жажды, было время, что к нему захаживали Вэни, державшие в руках деревянные ковши, полные пресной, такой сладкой и идеальной воды, что приятно ощущалась на кончике языка. Пить хотелось до невозможности, но как только этот ковш подносили к губам пленного и измученного Цзян Чэна, то он инстинктивно тянулся к этой возможности, видя хоть какую-то надежду продержаться, однако все его мечты рушились в одно лишь мгновение. Стоило Вэням заметить, что их новая игрушка тянется за водой, словно голодная собака за куском мяса, они тут же выливали драгоценное содержимое ковша на холодный пол. Цзян Чэн дёргается, закованный в цепи, пытаясь поймать хоть каплю, чтобы хоть как-то утолить жажду, что сейчас бушует внутри него. После того как они уходят, он вновь лишь молча рыдает, желая напиться хотя бы своими слезами, но сил на это не остается. Ему интересно, как он выглядит в эти мгновения, насколько он жалок, когда хватается за объедки, перемешанные с пеплом и золой, пытаясь хоть как-то насытиться. Давится, но ест. Горло перекрывает, и его мутит. Истязатели являлись один за другим, но самым жестоким всё ещё оставался Вэнь Чжулю. Цзян Чэн чувствовал, как жизнь покидает его, с каждым появлением Плавящего ядра в этом тёмном и сыром погребе. Если он выживет в этом ужасе, то воистину будет следовать девизу ордена Юньмэн Цзян, тогда он действительно достигнет невозможного. Цзян Чэн ощущал сломанными ребрами холодные пальцы Вэнь Чжулю, что замирали на его уже мёртвой коже. Некогда красивое тело покрылось рубцами, которые растянулись по всей коже, превращая её лишь в тень того, чем она была прежде. В эти моменты Цзян Чэн думал: «А если я умру сейчас – они выставят мое тело у ворот? Сделают чучело на потеху Вэнь Чао и его шлюхе? Вот ведь забава – кукла из наследника павшего, под величием Цишань Вэнь, клана Цзян. Пусть так, хоть так пригожусь». Иногда в эту тюрьму заявлялась Вэньская шлюха, что крутилась около пленника, шепча ему на ухо: «Твоя мать умерла подобно собаке, отца пронзил неизвестный заклинатель. А твой драгоценный шисюн бросил тебя». Едва слыша эти слова, что вылетали из её отвратительного рта, Цзян Чэн начинал биться в цепях, пытаясь вырваться, но тело его подводило, давая лишь напоминание о том, что он теперь лишь скорлупа, не заклинатель. Его силы бороться нещадно иссекали, их не было на то, чтобы противится издевательствам Вэньских псов. Он даже не знал, сколько дней провёл в том погребе, когда его оттуда выволокли. Цзян Чэн с трудом поглядел в небо, измученный и уставший. Он невероятно устал, устал терпеть истязания, устал терпеть жажду и голод, устал терпеть пепел на языке и в горле, устал терпеть такую жизнь. Цзян Чэн с трудом повертел головой и увидел вокруг себя выживших членов ордена Юньмэн Цзян, тех, кого не вырезали Вэни. Остались лишь совсем маленькие девочки – его шимэй, да старики, неспособные держать меч, хотя сам Цзян Чэн мало чем сейчас от них отличается, рядом с ними служанки и ремесленники, те, что в былые времена улыбались ему и называли «маленьким господином». Он посмотрел на маленьких шимэй, каждая была запугана и жалась к ближайшему старику. Самая маленькая из них – Мэйлин, ей было всего семь лет, Цзян Чэн помнил, как починил её заколку, когда она сидела маленькая и расстроенная. Сейчас эта аккуратная девочка была лохматой, в порванном фиолетовом халатике – форме адептов ордена, её крохотные ручки прижимали к себе ту самую заколку, которую ей починил сам Цзян Чэн. Её одежда почти как у… Как у Цзян Яньли в детстве, и взгляд похожий, невероятно добрый, желающий помочь, но при этом напуганный. На её некогда фарфоровых щеках красовались дорожки от слёз, а когда она увидела шисюна, и вовсе зажмурилась, будто бы боясь увидеть, во что Вэни его превратили. Цзян Чэна поставили на колени в холодную воду и разорвали последние остатки одежды. Вот он – наследник ордена Юньмэн Цзян. Исхудавший до болезненного вида, юноша, с сожженным золотым ядром. Вот что он теперь из себя представляет. «Грязь. На моих губах вкус грязи, почти как в детстве, когда я упал с лошади, а Вэй Усянь первым побежал мне помогать… Нет, даже думать о нём сейчас не смей. Вэй Усянь в безопасности, он должен защищать сестру, если я погибну здесь». Руки с трудом сжались в кулаки, когда маленькая Мэйлин осмелела и выбежала к нему, обнимая за шею. Тепло детского тельца немного его согрело, а девочка тихо шептала:       — Шисюн, ты должен выжить, пообещай мне. Пожалуйста, пожалуйста, выживи. Обещать Цзян Чэн не мог, сердце болезненно сжалось, когда он слушал голос такой маленькой девочки, которая отважилась подбежать к нему, не страшась участи, которая могла её ждать, однако с сухих губ сорвалось тихое:       — Я обещаю тебе, шимэй. Дрожащими пальцами Цзян Чэн прижал её к себе, пытаясь найти хоть какое-то утешение. «Шимэй, молю тебя, не смотри на меня, не смотри, как они будут мучить этого шисюна. Я должен был тебя защищать, но вместо этого ты смотришь, как твой шисюн и будущий глава стоит в луже собственной крови. Прости, прости меня.» Девочку оттягивают от него в самый нужный ему момент. Вэньская шлюха довольно ухмыляется, беря своими длинными пальцами аккуратное детское личико, она сжимает подбородок Мэйлин до такой степени, что на её нежной детской коже выступают капли крови, ногти этой мерзавки так сильно впиваются в милое личико. Но на удивление Мэйлин не просит отпустить, не кричит во всё горло, лишь в уголках её глаз видны детские слёзы боли. Наигравшись вдоволь, вэньская шлюха выпускает девочку из своих рук, но за неё тут же принимаются другие адепты Вэней. Цзян Чэн мечется, словно собака, пытаясь вырваться из своих оков, но уже поздно… За такую отчаянную вольность Вэни пронзили маленькую Мэйлин мечом, прямо в сердце. Кровь запятнала её фиолетовые одежды. У Цзян Чэна словно весь мир застыл перед глазами, Вэни не пощадили такую невинную душу, как его маленькая шимэй, лишь за то, что эта отважная девочка осмелилась дать ему самую ценную вещь, какая появляется в тёмные времена – надежду. Глаза налились кровью, а в тело прилили ярость, сила и желание отомстить. Цепи натянулись под его желанием, когда он пытался вырваться из них. Видя то, что его пленник обрёл надежду и собирался нести её остальным, Вэнь Чао махнул рукой, давая указание своим людям увести Цзян Чэна обратно в погреб и запереть там, а после отправить Вэнь Чжулю, чтобы тот занялся продолжением мучительных пыток. Цзян Чэн собрал всю свою оставшуюся силу в кулак и крикнул, что было сил:       — Запомните! Клан Цзян – это не только я! Это все вы! Пока хотя бы один из нас дышит, мы не будем сломлены! Дверь погреба закрылась, вновь погружая Цзян Чэна во тьму. Но теперь у него оставалась надежда, которую ему отдала маленькая Мэйлин. Он дал ей обещание и обязан его сдержать. Он должен достигнуть невозможного. Цзян Чэн обязан выжить.