Песнь вернинских лесов

Он ждал. Ждал долго — и вот пришла она. Лань, разминая свои грязные пальцы, держала за спиной длинный деревянный инструмент с дырочками. — Что, это снова флейта? — спросил он с хрипотцой. В его голосе звучала заинтересованность, а серые глаза ярко сверкали радостью. Он был босой, лохматый и патлатый. Волосы — чуть ниже лопаток, чёрные как ночь, а кожа — светлая. Две родинки под уголком губы будто случайно пририсованы к его лицу. Длинная кофта, что была велика и свисала, как мешок из-под картошки, закрывала белые, погрызанные в кровь пальцы. Ему нравилось слушать флейту — звук, который был будто ураганом эмоций в его опустошённой от тепла голове. — Она не просто дудит… она поёт, — прошептала рыжая. После этих слов Лань накрыла пальцем-молоточком дырочку и трепетно подула, издавая ноту ми. Через некоторое время оба наслаждались сладкой музыкой и приятным звуком дождя. Босо сидеть на холодной земле было одушающе, но никакой холод не мог разрушить это мгновение. Казалось, будто время остановилось — и вот, две пары глаз смотрят вглубь леса. Клеон — мальчик с серыми глазами и длинными волосами, вечно унывающий. Он никогда не плакал — он только слушал. Его тонкие запястья всегда были закрыты, а мягкая кожа покрывалась шипами от прикосновений. Он молчалив и внимателен. Ему доставалась лишь злоба и чересчур сильные обиды, которые он схватывал и подавлял глубже, терпел и молчал. А потом настал день, когда детские слёзы стали только шрамом на лице. И с того момента хрупкие плечи только одиноко царапались о ветви леса. А всё потому, что он был Отшельником. — А я не лучше, — вылетало каждый раз при разговоре от рыжей. Её руки тоже были хрупкие, грязные. Да и сама она была такой. Её пальцы скользили по деревянным отсечкам, а слёзы лились водопадами до кончика подбородка, пробираясь ей в сердце. Детские пальцы схватывали на ходу сказанное и повторяли, но она продолжала плакать. И что-то топило её в собственных слезах, не давая сделать ни капли вдоха свободной жизни. Она не знала, что такое мгновение. Её время осталось с ней наедине. И только Клеон ворвался в эту временную петлю, где Лань так и осталась — ни с чем. Мальчик лишь молчал на такие фразы. Его серые глаза впивались в руки, на которых не было живого места, в ужасно кривые ноги и хрупкую фарфоровую спину, которая прорезалась наголо. Его тонкие лопатки служили крыльями, а нос нервно дышал, вспоминая что-то небывалое. Два огонька в глазах всегда бегали и не останавливались на одном месте, а руки всё время не слушались. И всё это составляло не только плохое впечатление от окружающих — но и плохое впечатление от самого себя. Он был тем, кто впивался в свои проблемы и накладывался на них — прямо в сердце. Ему было режуще больно, но ничего не происходило. Что же могло быть? Казалось, что светлые руки, которые когда-то потянулись к свету, упали в темноту. Работающая кость сломалась — и встать со спины было уже невозможно. Что тот пережил — не знал никто. Но Лань не волновало отсутствие смеха и задора рядом с ним. Он молчал и слушал. Она тихо рассказывала и вешала на всё ярлыки, прикрывая запястьями свою улыбку. Только длинные, паучьи пальцы так крепко держали её запястья. И только серые глаза всматривались и с интересом смотрели на её жизнь. Только чёрные волосы развевались на ветру, и только истерзанные губы мягко плыли при рассказах Лани. Каждый день уходил закатом быстро только когда они сидели там, под густым сбором листвы, а вокруг квакало болото и кипело бурчание дня. Рыжая видела то, что не должна была. Но она молчала. Битые раны и синяки... Её детский разум не понимал — неужели жизнь такое может? И хотелось плакать от неизвестного. Но её мысли посещали мысли страшнее. Она понимала, почему Клеон ворвался в её жизнь таким диким и потерянным, сбитым с пути... Неужели всё потому, что он — Отшельник? В голосе мальчика всегда стояла дрожь. Он даже молча говорил — своими туманными глазами. Он хотел говорить, но будто немел каждый раз при попытке взлететь и понять, каково это — говорить. Но за его жизнь всегда говорили лишь шрамы. Синяки, которые будто космос, разливались на белой кож е. Глубокие рубцы укрывали тело мальчика от внешнего мира и его повторной жестокости, которую он уже пронёс и пробил в свои ладони.