О Онейроях

Знаете, у многих Онейроев нет имён. Есть прозвища, позывные, обозначающие аспект сна, за который они отвечают. Но не имена. Морфей был любимцем отца Гипноса. Он ткал сны столь совершенные, что даже боги порой не могли отличить их от яви. Он передавал послания, шептал пророчества, был правой рукой Гипноса. Фантазос, чьи сны были хаотичным калейдоскопом бессмыслицы, и Фобетор, чьи кошмары сводили с ума даже бесстрашных героев, — оба были мастерами в своём деле. Но они не стремились к большему. А те, у кого нет имени… Что могут безымянные духи? Они блуждают на грани сновидений, неспособные по-настоящему влиять на мир смертных. Нет имени — нет тела, нет голоса, нет силы. Так говорят, хотя это ложь. Мы вполне можем вмешаться при желании. Я изначально был просто духом тревожного сна и бессонницы. Моё присутствие заставляло людей ворочаться в постели, просыпаться в холодном поту, прислушиваться к теням в углах. Я не был жестоким, как Фобетор, но и не дарил утешения, как Морфей. Я просто… был. Пока однажды не услышал плач. Этот звук пронзил туман сновидений, как игла. Дитя — маленькое, хрупкое, с мокрыми от слёз щеками — звало кого-то, кто не приходил. Его родитель, измученный, с потухшим взглядом, не реагировал. Я протянул руки. Не знаю, что заставило меня сделать это. Онейрои не вмешиваются в дела смертных без причины, в отличии от нашего старшего брата. Мы рождаемся осознающими, как действовать, нам не нужно учиться ходить, говорить, понимать, порой так страшно понимать, что наши братья и сестры от смертных такие хрупкие. Но… держать ребёнка — это было что-то новое. Он был тёплым. Мягким. Как облако из Онейроса, но живым. Его дыхание ровное, сердцебиение быстрое, как крылья колибри. Он перестал плакать, уткнулся в мою грудь, и я почувствовал, как его пальцы сжимают складки моего туманного одеяния. Он не боялся меня, а должен бы, я же не живу в их доме… Родитель, наконец, поднял голову. Его глаза, затуманенные усталостью, смотрели сквозь меня — но он улыбнулся. — Спасибо… — прошептал он. — Спасибо, что присматриваешь за ним. И уснул. Я застыл. Смертные не должны видеть нас так ясно. Они не должны благодарить. Но этот человек… он доверил мне своё дитя. С той ночи я возвращался. Сначала к этому ребёнку. Потом — к другим. Я успокаивал тех, кто не мог спать, брал на руки беспокойных младенцев, пока их родители, измученные, наконец, погружались в сон, под присмотр моих братьев… И однажды… — Ипнилия. Я обернулся. Одна из матерей, та, что часто видела меня в полусне, смотрела прямо на меня. — Ты — Ипнилия, да? — диалект, не знакомый, и всё же язык был родным, греческим, — Дремота… Я не ответил. Но имя прилипло ко мне, как тёплый шарф. Гипнос, отец, смотрел на меня так словно был счастлив за меня. Братья то и дело не упускали возможности напомнить об этом имени… Это было странно приятно, иметь имя. И впервые за всю свою существование… я почувствовал, что оно именно моё.