Дядь Лёнь…

                                    — Дядь Лёнь, а вам нравится мама?                                     — С чего ты это взял?                                     — Вы домой за ней приехали.                                     Раз уже третий за неделю.                                     — Для дела просто удобно.       Костику пять — и он слишком пристально смотрит на маминого друга.       Если бы Кораблёв верил во вселенские заговоры, он бы непременно решил, что перед ним совсем не мальчишка, любопытный сын прокурорского следователя, а весьма подготовленный секретный агент, внедрённый в детское тело для отвлечения внимания и охотящийся за ним, Лёней, из-за какой-то очередной преступной группировки и вообще дела государственной важности. Но Кораблёв не верит. Вот только косится на паренька да отходит в сторону.       — Твоя мама всегда так долго собирается? Там труп стынет!       — Кораблёв! — вместо ответа паренька доносится из-за закрытой двери приглушённым, но всё столь же недовольным окликом, и Лёня фыркает. Ишь ты, слово «труп» при её дитятке сказали! Будто бы ничего подобного он не слышал никогда. Сын неугомонного следователя вообще-то!       — А будете возмущаться — пешком пойдёте!       — Я прекрасно знаю, что ты себе этого не позволишь! — заявляет Маша сквозь преграду, а после всё же приоткрывает дверь и, высунув голову в щёлочку, добавляет: — ты можешь просто подождать пять минут, а не быть ворчуном?       — Я ещё даже не начинал, — отмечает он, а следом совершенно по-доброму усмехается в ответ на состроенную Швецовой шутливо передразнивающую мордашку.       Скручивая в трубочку ещё один кружевной блинчик, Костик тихонько смеётся — с папой у мамы таких весёлых перепалок не случается. С дядей Володей и дядей Лёшей — тоже… А тут смешно и совершенно не страшно.       — У неё вообще-то сегодня день рождения. Наверное, хочет выглядеть обворожительно.       Глянув в сторону закрытой двери в комнату, Лёня в первую секунду хмурится — одновременно и дату припоминая, и ругаясь на себя за то, что мог позабыть — во вторую делает спешные пару шагов и склоняется над кухонным столом, в третью негромко и будто бы недоверчиво уточняет:       — Это-то на т… там, где нас ждут, что ли?       — Женщины, — философски заключает мальчишка, пожимая плечами. — Блинчик будете ещё один? Такие вкусные только у мамы получаются.       Костик смотрит неотрывно, не забывая облизывать перепачканные вареньем пальцы, и Лёне всё же кажется, что мальчишка не так прост.       Может, каких-то полтора часа тому назад он не сопел в свою подушку, а слышал, как Кораблёв твердит по третьему разу, что ничего с трупом не случится — подождёт часочек, а Марья Сергеевна если не поспит ещё немного, так хотя бы ребёнка дёргать не будет? Нет, майор, конечно, не говорил всё ровно так, но разговор всё же не об этом. Может, два дня назад Костик присутствовал сторонним наблюдателем при разговоре в начальственном кабинете РУБОПа? Ну, том самом, на котором он твердил Василию Кузьмичу, что дело серьёзное — на место первым делом именно ему, шефу, нужно прибыть, а уж он, Лёня, за Швецовой съездит да доставит её в лучшем виде. Может, парнишка в постоянном контакте с Ковиным, и тот рассказал о коротком разговоре в канцелярии? Виктор Иванович тогда для порядка призадумался в ответ на «тонкие» намёки о предпочтениях следователя и таки отписал материал Швецовой.       — Ты жирафа-то сложил уже? — спрашивает Кораблёв, макая блин в креманку с вареньем. — Или опять в последний момент вспомнишь и по всей квартире его придётся искать? Мы так точно в твой садик опоздаем!       — Сложил, — заверяет Костик, подкрепляя ответ продолжительным кивком. — Хотел ещё слона с верблюдом с собой взять, но мама не разрешила.       — И правильно сделала. У меня, знаешь, не фургон для перевозки жителей Африки вообще-то, а маленькая машинка. Совсем крошечная. И так целого жирафа перевезти выходит!       — Хорошо, что целого, — глядя на Кораблёва кристально-чистыми детскими глазками, замечает Костя. — А то могли же какие-нибудь нехорошие дяди на кусочки его порезать. Собирай потом, доказывай, что это один и тот же жираф…       — Ого! — не скрывая недоумения, Лёня первое, что находится — разве что бровь выгнуть, глядя на Швецовского сына. И пока он услышанное и в красках представленное переваривает, она наконец распахивает дверь и, поправляя воротничок, переступает порог. — Марья Сергеевна! — окликает майор, из лёгкого оцепенения вырываясь спустя какой-то миг. — Вот вы мне тут рот затыкаете, а ваш милый сыночек и без меня ужасы знает. Что, уголовные дела ему вместо сказки на ночь читаете?!       Костику пять — и ему кажется, что мамина невероятно яркая улыбка в ответ на дяде Лёнино: «Ох и повезло павшему злодею — при таком параде его описывать будете!», ему всего лишь почудилась.

**

                                    — Дядь Лёнь, а тебе нравится мама?                                     — С чего вдруг?                                     — Я заболел, а ты в поликлинику меня повёз.                                     И за лекарствами. И вообще маму с работы отпросил.                                     — Просто с мыслями о больном ребёнке                                     мама твоя туго в служебных вопросах соображает.       Глупость. Несусветная глупость. Кораблёв знает это безоговорочно, любого другого даже первый бы упрекнул за подобные слова — даже за только подобные показавшиеся ему чужие мысли в её адрес. Но не оправдываться ведь ему перед в прямом смысле сопливым мальчишкой!       Костику десять — и он точно начнёт смеяться и мучить Лёню расспросами и уточнениями, реши он рассказать правду. То, как он, Кораблёв, крутился вокруг его мамы, причитая, что труп не обидится, «спихни» она его осмотр кому-нибудь другому, что ребёнок её перезаражает сейчас всю школу, и она станет самой безответственной матерью, что даже если и в её дежурство решит случиться конец света, она не сможет ничего изменить. То, как был готов ставить Филонову ультиматум — или Швецова сегодня уезжает за ребёнком, или завтра же ОРБ сворачивает всё оперативное сопровождение по делу, но Николай Петрович, на удивление, и без этого согласился. Настолько, что ли, грозным было Лёнино одно уже только приветствие по телефону?       В няньки Лёня не нанимается. Он ведь даже ворчал всю дорогу, что отвезёт — и всё, и что чужие микробы ему не нужны — не хватало ещё кота заразить! Но сначала остаётся посидеть с мальчишкой, потом приносит ему с полки плюшевого дракончика в фуражке — чтобы не так грустно было, а то, что эту игрушку он сам Косте на Новый год передал — так, просто совпадение, следом сиропом с ложки поит и обещает поискать кассету с мультиком.       — Так, давай-ка оборудованием уже пользоваться, — заключает Кораблёв, стягивая колпачок с пластмассового футляра, а следом активно встряхивает градусник. — А то мама сейчас уже с сестрёнкой твоей из садика вернётся, а мы с тобой всё никак температуру не померяем.       — Если что — скажем, что не разобрались, — беззаботно пожимает плечами Костя.       — Так это тебе поверят, мне — нет. Я ж парень умный и сообразительный — мне негоже в градусниках не понимать.       Мальчишка заходится чихом, и Лёня, сочувственно на него смотря и совершенно не представляя, как ещё можно быть сейчас Костику полезным, протягивает ему сразу несколько салфеток.       — Слушай, а чего Луганский тебя не забрал? Он ведь сам себе начальник — даже и отпрашиваться бы не пришлось.       — Так он уехал. Куда-то на Урал — по делам своей фирмы.       — Понятно, — кивает Кораблёв, присаживаясь на краешек Костиной кровати и чуть неумело убирая влажные волосы с его горячего лба. — А папа твой?       — Наверное, мама ему даже и не звонила, — кашлянув, пожимает плечами Швецовский сын. На миг замолкает, как будто бы раздумывая, стоит ли рассказывать, а после продолжает, глядя на дядю Лёню неотрывно: — Злата когда заболела пару месяцев назад, мама попросила папу посидеть с ней — у мамы дела какие-то неотложные на работе были. Так они поругались опять. Папа ругался, что маме трупы важнее Златки, и что вообще она из-за её невнимательности и простудилась. Я бы на её месте тоже сейчас не стал бы ему звонить.       — Поддерживаю.       В няньки Лёня не нанимается. Лишь только шикает на Марью Сергеевну, что она слишком громко стучит кастрюлями — «У вас ребёнок вообще-то уснул!». Да отмахивается от предложения возвращаться к работе — «Вадим Романович не глупый и не беспомощный, сам сегодня справится. А вам, может, ещё за какими сиропами надо будет».

**

                                    — Дядь Лёнь, а тебе мама просто нравится?                                     — В каком смысле?                                     — Да просто вспомнилось…                                     ты ведь её со Златой из роддома встречал.                                     — Больше никого свободного с машиной не нашлось.       Костику почти шестнадцать — и он смотрит на Кораблёва максимально серьёзно. Как будто бы не день рождения собрались отмечать, а обсуждать безотлагательное дело как минимум городской важности.       С детства пробудившаяся любовь к рассматриванию фотографий в семейных альбомах доходит, как кажется, до высшего уровня. Парень тянется в карман за мобильным, уверенным движением открывает один из альбомов уже электронных и, пролистнув несколько раз, открывает одну из фотографий в полный размер. Невольно улыбается и, придвигая телефон ближе к майору, поднимает на него взгляд. Выжидательный и переполненный любопытством.       Кораблёв уверен, что он помнит тот день как вчера. И то, как для порядка ворчал, что он не таксист — следователей, ещё и в декрете находящихся, по городу развозить. Всё же тщательно выверяя слова и действия — чтобы не сочли его неподходящей кандидатурой, за правду приняв всё это наигранное недовольство. И то, как ругался на не соблюдающих ПДД лихачей, устроивших аварию за пару кварталов от конторы. Всё сокрушался, что мигалку нужно было выпросить, да переживал, что к выписке не успеет. И то, как Швецова радостно улыбалась, увидев его на пороге — с букетом, врученным ему в прокуратуре от лица едва ли не всех с Машей знакомых из оперативно-следственно-экспертной среды. Она даже не особо-то спешила поправлять медсестру, называющую его, Лёньку, папашей. И то, как спустя пару недель ездил в роддом ещё раз — за отпечатанными снимками, сделанными местным фотографом-любителем.       Одна из карточек тогда сразу же перекочевала к Лёне в нагрудный карман. Сейчас же, спустя годы, с экрана мобильного на него смотрит почти что полная её копия. Разве что на его снимке букет Марья Сергеевна крепче к груди прижимает и смотрит не в камеру, а на Кораблёва, держащего в руках перевязанный розовой лентой конверт. Ох и волновался он тогда! Но точно знал, что не может её подвести. Впрочем, как и всегда.       — Чего ты так на меня смотришь? — перехватывая Костин взгляд, спрашивает майор. — Думаешь, надо было не забирать их, а оставить ждать возвращения Перевалова в страну? Насколько я помню, он тебя отдыхать возил.       — Было такое, — кивком подтверждает парень. А после уже по которому разу расплывается в улыбке. — А вы втроём хорошо на этих кадрах получились. Мне они очень нравятся. И ведь вот так не знаешь — ни за что не скажешь, что не семья.       Лёня хмурится, желая отмахнуться от Костика и не погрязнуть в пелене воспоминаний. На минутку превращается в Карлсона, интересуясь, не видел ли он именинный торт, и с уверенностью заявляя, что если в меню эта кондитерская составляющая праздника не предусмотрена, то это не день рождения, а ерунда какая-то. А после прищуривается вдруг, буквально за хвост ухватив ускользающую мысль, и спрашивает, отметая все свои недавние намерения:       — Хочешь секрет?       — Прямо-таки секрет?       — Ну-у-у, — будто бы засомневавшись, протягивает майор, а после с уверенностью заявляет: — ты его не знаешь. Так что, говорить, или тебе никакой секрет не нужен?       — Нужен, конечно! — спешно выпаливает парень, и Лёня не сдерживает улыбки — перед глазами как наяву вплывает образ маленького Костика. Нетерпеливо забирающегося к нему в машину, чтобы все первоклашки — да и не только они — обзавидовались приехавшей за ним машине с мигалкой, теряющегося в выборе вкуса молочного коктейля, а после смотрящего на своего «няньку», пообещавшего взять ему целых два, как на настоящего кудесника, с любопытством крутящего головой и то и дело забывающего класть в рот новую ложку супа — слушать рабочие обсуждения взрослых слишком уж завораживающе, даже если и половины не понимаешь.       — Ну-у, я вообще-то даже и не знаю… — делано мнётся Кораблёв, и Костя едва не дёргает его за рукав:       — Дядь Лёнь, ну, пожалуйста!       — Ладно-ладно, — будто бы не решив всё заранее, сдаётся опер. — Не так, чтобы это какая-то вселенская тайна… за этим не ко мне. Но что с уверенностью могу сказать: у тебя привилегия в вопросе роддома оказалась даже больше. Ну, в какой-то мере.       — Что ты имеешь ввиду?       — Сам посуди: со Златой я твою маму встречал — это почти общеизвестный факт. В определённых кругах, — добавляет Кораблёв, отчего-то не став претендовать на весь мир. — А вот что не все знают… так это то, что с тобой я Марью Сергеевну в роддом отвозил!       — Ты шутишь?       У Костика глаза округляются от удивления, и он буквально ни на миг не отводит от майора глаз — чтобы ненароком не пропустить чего-нибудь интересного и доселе ему неизвестного. Кораблёв смотрит на Швецовского сына с полным удовлетворением — из ниоткуда явившаяся затея с наведением на парня волны недоумения идёт ровнёхонько по его плану. И всё же в ответ он легко усмехается, сдобривая голос мнимой безынтересностью и отрешённостью:       — Больно надо. А тогда вообще не смешно было.       — То-то ты ухахатывался, — вставляет Швецова, за один миг успев и на пороге веранды появиться, и внимание к себе привлечь.       — Это ж когда такое было, Марья Сергеевна?       — Всё тогда же. В первые минут десять — пока ты, Лёнечка, не осознал, что я серьёзно говорю, а не разыграть решила.       — Вспомните тоже, — хмурится майор, отмахиваясь, но в самом деле, как это обычно бывает, даже и не думает сердиться — подумаешь, коррективы следователь вносит в его складный план.       Кораблёв уверен, что он помнит тот день как вчера. Как уговаривал нового следователя по делу не торопиться с допросом злодея. Он ведь пообещал подруге, что она обязательно узнает все результаты по расследованию убийства, которое у неё не вышло закончить до ухода в декрет. Как радовался её появлению возле парка, что через квартал от её дома. «Маш, это ерунда какая. Почему я просто не могу за тобой заехать?» — спрашивал он за час до встречи, а она, прижимая трубку к уху и на всякий случай отойдя подальше от распахнутого окна, с уверенностью заявляла: «Так Вера Семёновна точно не накрутит моего Андрея. Ты ведь знаешь, он ревнивый — а соседка наблюдательная и очень любит поболтать». Как почти весь допрос завороженно смотрел только на неё одну. Такую непривычную в этом летнем платьишке в мелкую ромашку, такую как всегда увлечённую и прекрасную, такую смущённо улыбающуюся в ответ на его пристальные взгляды и специально для неё припасённые шоколадные конфеты. Как сжимал её ладонь, пока они стояли на светофоре. Отчаянно пытался совладать с собственным сбивающим дыхание волнением и боялся даже думать, что же делать, если они вдруг не успеют доехать до роддома. Как просил не волноваться и уже в приёмном покое обнимал, оставляя лёгкий поцелуй на щеке. «Ты ведь алкашей в одиночку допрашиваешь да под пули отчаянно рвёшься, куда уж рожать-то бояться? Хорошо всё будет, вот увидишь!».       — Меня твоя уверенность тогда очень приободрила.       — А я потом ещё полдня места себе не находил.

**

                                    — Дядь Лёнь, а ты всё ещё любишь маму?                                     — Чего?                                     — Говорю, что не зря я по видеосвязи набрал —                                     такого счастья от упоминания развода я ещё не видел.       Костику двадцать — и на эмоциях он сейчас обязательно тряханул бы дядю Лёню за плечи. Если бы был повзбалмошней, и не разделяли бы их две с лишним тысячи километров.       Кораблёв усмехается, встряхнув головой. И отчего-то припоминает, что тогда — лет, как кажется, сто назад — быстро долетевшая даже до его конторы информация о появившемся у Швецовой женихе совершенно его не обрадовала. Пока все носились с поздравлениями да не переставали обсуждать романтичное, по их мнению, знакомство, он в ответ разве что чего-то неразборчивое буркал да углублялся в работу. Его понять, наверное, мог один только Володя Винокуров — вот только они оба всё больше предпочитали тему эту не поднимать. Вспоминает, как деликатно отказался от приглашения на свадьбу, потом — на первую годовщину, первый же юбилей… невольно пролетает мысль, что на развод он бы обязательно пришёл — если бы такое знаменательное событие отмечали. Как и тогда не испытывает никакого стыда, припоминая свои усмешки в адрес уехавшего по бизнесу женишка и отмечая, что когда Маше было по-настоящему страшно, Луганского рядом не было, а он, Лёня, и за руку по Выборгу водил, и грудь под рыдания подставлял, и широкой спиной стремился прикрыть от любых угроз.       — Ты, я смотрю, тоже не особо печалишься.       — А чего мне? — глядя через экран, Костя без смущения и смятения пожимает плечами. — Дима безусловно очень хороший и многое для меня сделавший человек. Но он мне не отец. И для меня всегда важно было, что маме с ним хорошо. А если по прошествии лет им по-отдельности стало лучше, — на миг замолкая, парень разводит руками, — значит, так правильно.       — И маме так хорошо, — негромко отмечает Кораблёв — как будто бы и вовсе нечаянно вслух озвучив промелькнувшую в голове мысль. Костик кивает, понимающе улыбаясь, и отмечает, даже и не думая делать слова свои вопросом:       — Ты тоже заметил.       — По-моему, она выстрадалась уже за эти месяцы, — отзывается Лёня, а следом добавляет: — а ещё, по-моему, мы с тобой не своё личное обсуждаем. И то, что Марья Сергеевна — твоя мама ситуации не меняет! — решительно заявляет майор ровно в тот момент, когда Швецовский сын ещё только рот успевает открыть, подобрав подходящий, по его мнению, аргумент. — Сам-то чего, невесту ещё не нашёл?       Лёня, как ему кажется, ловко переводит тему, особо-то далеко от прошлой не отходя. А Костя, не поспешив отвечать, буквально-таки через миг с весёлой усмешкой контратакует:       — А ты?       — А чего я? — подавляя растерянность, Кораблёв продолжает на вопросах построенный диалог. — Я-то сразу чего? Я, знаешь, старый солдат и не знаю слов любви.       — Не прибедняйся, — совсем по-швецовски вставляет парень, даже голову склоняет и брови сводит точь-в-точь. Вот где уж точно тест ДНК не требуется! — Не такой уж ты… в смысле, ничего ты, дядь Лёнь, и не старый. По современным меркам — так вообще пацан! Да и помех у тебя теперь нет…       — Кость, вот чего ты начинаешь?       — А что? — делано удивляется парень. — Нет, ну я серьёзно. Чего ты реагируешь так, как будто я тебе говорю сразу под венец маму вести, или предлагаю какой-нибудь институтской практикантке знаки внимания оказывать? Сходите куда-нибудь вдвоём. Не по работе, а просто для себя. На спектакль какой, поужинать… да цветы просто без повода подари — а дальше на сплошной импровизации!       Кораблёв усмехается, встряхнув головой. Всё-то у Костика легко! Цветы, театр, слово за слово… Или это и впрямь они со Швецовой привыкли усложнять?       Ходили ведь по культурным мероприятиям — так, чтобы не по работе, а просто для себя. И если бы не… «Лёнечка, с последней нашей встречи я свадьбу сыграть успела». «Да и я тоже. Но что, мы в кино, что ли, из-за этого теперь вместе сходить не можем? Как друзья. Просто… моя на детектив пойти никогда не согласится. А тебе точно интересно будет». И цветы он дарил без повода. «Ты где это с утра пораньше луговых цветов нашёл? Ещё и чудесных таких», — с детским восторгом глядя на разношерстный, немного коряво сложенный букет, спрашивала Швецова, и Лёню от удовольствия буквально распирало. «Да так, в полях допрашивал одного… барана. Дай, думаю, букет соберу. Хоть что-то приятное». И это уже не говоря о совместных ужинах, обедах и порой даже завтраках. Вон, буквально позавчера они сидели вместе с небольшом ресторанчике где-то в районе восьми утра — обсуждали вот только очередное убийство, связавшее их дорожки… но это уже не столь важно — были ведь довольные улыбки, вкусные блюда, Машино: «Ну что, съедобный этот твой салат? Можно попробую?», и его: «Да бросьте вы. Какое такси? Я отвезу».       — Ну так что? — вырывая из невольно затянувших воспоминаний, спрашивает Кораблёва Костя.       — Я подумаю.       Костик складывает губы в довольной улыбке, начищенным самоваром сверкая сквозь километры. И пока майор не решает оборвать видеозвонок — чтобы парень ещё чего-нибудь провокационное не сумел выдать, ловко переводит разговор в совершенно иное русло. В том, что дяде Лёне будет интересен рассказ о посещении частного музейчика старинных автомобилей Костя не сомневается, ровно так же, как и в том, что после, когда он примется с подробностями рассказывать о том, как друзья затащили его на выставку современных художников, Кораблёв совершенно искренне посмеётся вместе с ним.

**

                                    — Дядь Лёнь, а ты любишь маму.                                     — Почему ты спрашиваешь?                                     — Я утверждаю.       По мнению Кораблёва Костику неприлично много лет. И он им с Машей, отчётливо помнящим, что сегодняшний подтянутый паренёк вот буквально совсем недавно был смешным карапузом, в наглую накидывает лишние годы.       — Всё ещё поражаюсь, как ты в Лондоне умудрился найти невесту из Петербурга, — отмечает Лёня, по-отечески ровняя узел на галстуке парня.       — А я поражаюсь, как два десятка лет можно было ходить вокруг да около, — добродушно усмехается в ответ Костик.       — Я ведь и затянуть могу, — хмуря брови, строго объявляет Кораблёв и как будто бы в самом деле собирается уже в следующую же секунду поднять узел на галстуке жениха до критического предела. Не факт, конечно, что именно таким макаром можно галстуком кого-нибудь придушить… любой другой, впрочем, в подобной ситуации всё же бы как минимум поднапрягся, Костик вот только слишком хорошо его знает — оттого не хватается судорожно за дяди Лёнины руки и не вопит на весь холл ЗАГСа, зовя хоть кого-нибудь на помощь и одновременно прося опера о пощаде. Вместо этого он театрально разводит руками, показывая, что сдаётся, и с улыбкой отмечает:       — Не надо, дядь Лёнь. Ты ведь наследил хорошенько — а тут поблизости такая крутая следователь, что в два счёта тебя раскусит. Сам это знаешь.       — Я и сам, знаешь, раскусывать умею, — сверкнув улыбкой, Кораблёв не упускает шанса напомнить о своих достоинствах. Пусть даже так, шуточно и перед тем, кто доказательств никаких и не требует — и без того о главных успехах знает не понаслышке. — А ты не болтай всё подряд, — отмечает он, оправляя ворот Костиной белоснежной рубашки, а следом стряхивая с плеч его свадебного пиджака невидимые пылинки. — Ты ведь знаешь: если что, никакая мать тебя не спасёт. И Алёнка — тоже.       Костик улыбается во все тридцать два — а ещё не остаётся в долгу и ровняет нежно-голубой платок в нагрудном кармане Кораблёвского пиджака. Ещё год назад он не поверил бы — не в то, что так стремительно решит жениться, отчётливо почувствовав, что она — та самая, не в то, что дядя Лёня будет на его свадьбе не просто в качестве хорошего друга семьи, не в то, что ему, за столько лет привыкшему, казалось бы, бывать на Родине наездами, совершенно не захочется возвращаться в другую страну — туда, где его Алёна была всего лишь туристом. Его дом здесь, его близкие рядом.       — Знаешь, что сказала бы сейчас мама?       — «Кораблёв, не ворчи», — почти что повторяя тон Швецовой, бросает в ответ Лёня. И на миг отводит взгляд в сторону, как будто бы всё так же смущаясь своей улыбки, так особенно, совершенно неповторимо вспыхивающей при одном только Машином упоминании.       — Я так рад за вас с мамой, — уже по которому разу отмечает Костя. — Словами не описать, насколько сильно!       Практика показывает, что хороший следователь найдёт всегда, всех и везде. Будь то кровожадный убийца, скрывающийся в не первый десяток лет заброшенном областном пансионате, тронувшийся умом похититель, удерживающий ни в чём не повинного ребёнка в квартире собственной матери почти что в самом центре Петербурга, блестящий журналист, вновь сунувший свой нос не в своё дело и от её праведного гнева таящийся то тут, то там, или даже Лёня с Костей, даже и не думающий скрывать своего положения и просто за разговором разместившиеся в заставленном цветами и массивными колоннами отделённом от общего холла ответвлении.       — Я уж думала, что вы на пару сбежать решили, — улыбаясь, отмечает Маша, один из вазонов с витиеватыми лианами обогнув.       — Нет, Марья Сергеевна, — подходя ближе и растягивая губы в довольной улыбке, качает головой Кораблёв. В один момент оплетает её талию рукой, проскользившей ладонью приятно опаляя спину, и, склонившись едва заметно поближе к уху, продолжает уже чуть тише: — ты теперь так легко от меня не отделаешься.       — А я собиралась? — она вздёргивает бровь, отыгрывая серьёзность, и, облокачиваясь на Кораблёвское плечо, заглядывает в его полные удовольствия глаза.       — Мам, а Алёна..? — уточняет парень, не спеша удаляться по-английски.       — Они со Златой фотографируются у арки. Которая цветочная при входе на этаж. Костик! — развернувшись в Лёниных руках — на деле даже вместе с ним, Швецова окликает сына, едва только тот успевает шагнуть в сторону условной границы этажа. — Набери отцу, пожалуйста, а то он написал, что не может до тебя дозвониться.       — Хорошо.       Костик улыбается во все тридцать два — и удаляться в противоположную сторону этажа, параллельно с этим вытягивая из кармана мобильный, предпочитает неспешно и пятясь. Всё-таки только так можно почти что во всех подробностях рассмотреть, как мама с дядей Лёней сначала тихонько перекидываются парой фраз, неотрывно и как-то совершенно по-киношному глядя друг другу в глаза — в каком-то Алёнкой включенном недавно фильме Костик во всяком случае видел подобную сцену — а после нежно и как-то совершенно завораживающе касаются губ друг друга. Следом правда Кораблёв показывает подсматривающему пареньку кулак, не спеша при этом отрываться от близости с любимой или хотя бы глаза приоткрывать… но это уже так, мелочи. Неслышно усмехнувшись, Костик всё же ретируется. «В детстве и подумать не мог, что такая моя мечта сбудется», — невольно отмечает он про себя.       — Алёнка сказала, что будет целиться в меня букетом, — улыбается Швецова, охотно подставляясь под мягкие прикосновения Кораблёва к завитушке её волос у уха, к украшенной небольшим кулончиком шее… и совершенно не спеша убирать ладошки, вольготно разместившейся у него на груди.       — А ты этого хочешь? — серьёзно и негромко спрашивает Лёня — и зрительного контакта не спеша прерывать, и любой её ответ оказываясь готовым услышать. — Ну, не того, чтобы букетом целились, а… — он принимается растолковывать, в собственных мыслях всё же путаясь от незапланированности разговора, но буквально на полуслове решительно и ловко оказывается остановлен коснувшимися его губ пальчикам. Маша смотрит тепло и собранно — будто наперёд была готова и к вопросу, и к тому, что Кораблёв растеряется. Впрочем… его-то эта её проницательность уж точно не удивляет — к ней привык и в неё же среди всего прочего когда-то влюбился.       — Ты сам говорил, что мы не будем спешить, — напоминает негромко, а следом улыбается, чуть крепче сжимая перехватившую её пальцы Лёнину ладонь.       — Да мы и так, вроде, никогда не разгонялись. Столько лет… впрочем, — сам же себя останавливает Кораблёв. А следом касается поцелуем уголка её губ и, оплетая в более крепкие, всё такой же лёгкостью и любовью наполненные объятия, прижимается лбом к её виску, блаженно прикрывая глаза. — Ты права, — шепчет, опаляя дыханием кожу и с наслаждением ощущая поглаживающие его по спине Машины ладони и её умиротворённое дыхание, растекающееся у ворота его рубашки. — Чтобы быть счастливыми, никакие официальные подтверждения не нужны.       — Я люблю тебя…