Терапия для победителя

Поезд, который везет меня в Капитолий — это что-то с чем-то. Светильник тут, люстра там — все в огнях. Резная мебель из красного дерева, фарфоровая посуда. Горячая вода в душе, хочешь — хоть в кипятке варись. В каждом купе — гардеробная и даже небольшая библиотека. На кой хрен, интересно? Из шмоток у нас — только то, что уже надето, и я почти уверена, что Айзек Феллс не умеет читать. Такой вот шикарный катафалк, который мчит нас — уже считай что мертвых — на арену. Мне в этой роскоши неуютно. Я выросла в приюте, спала на металлической шконке, нормально мылась только летом, в речке. От количества баночек с шампунями, кремами и чем-то еще, название чего я даже не знаю, у меня одна реакция — гнев. Добро пожаловать на скотобойню, свинки. Отмоем вас, откормим, к праздничку заколем. По лицу Айзека вижу: ему тоже не по себе. Он пытается незаметно вычистить черноту из-под ногтей, убрать занозы. Лаверна Шонк, сопровождающая из Капитолия, все нас распекает. Жалуется, какие мы неотесанные болваны и как стыдно так плохо следить за гигиеной. — Разве вы не знаете, что вместе с грязью с рук тащите в рот бактерии? — злобно шипит она, выхватывая у Айзека булочку. — От них болеют! Даже умирают! Айзек замирает — только собрался нормально пожрать, а тут оказывается, что нам угрожает не только смерть на арене, но и какие-то там бактерии. Лаверна выбрасывает его булку в мусорку и брезгливо вытирает ладони надушенным платочком. — Марш в ванную! Прямо сейчас! Вернетесь — проверю, как отмылись. Айзек покорно плетется в сторону своего купе, а вот я скрещиваю руки на груди и, прищурившись, долго смотрю Лаверне прямо в глаза. От моего взгляда ее передергивает. Может, потому что лицо у меня тоже чумазое и все в бактериях. — Ну, что? — устало спрашивает она. — Я же сказала: за стол с такими руками я вас не пущу. — Неужели? — я поднимаю бровь, лениво тянусь к столу и демонстративно беру пирожное. Уши Лаверны вспыхивают, она пытается выхватить у меня десерт. Но я проворнее: тут же прячу руки за спину и в мгновение ока ныряю в сторону. Ладонь Лаверны хватает пустоту. — Не пустишь за стол — никаких проблем, стоя больше войдет. — Не смей, мерзкая девчонка! — пищит Лаверна. — У себя дома можете вести себя как хотите, хоть ногами ешьте. Но это — территория Капитолия, и у нас здесь принято… — ...выглядеть в тридцать лет на пятьдесят? — подсказываю я. — Прекрасно справляешься. Отправляю пирожное в рот и специально громко чавкаю, чтобы выбесить Лаверну еще сильнее. Та стоит, вся красная, разъяренная. Держу пари: готова двинуть меня стулом, но кодекс леди такое не позволяет. Я — не леди. Поэтому начинаю сметать со стола все, что попадается. Жую мясо с мороженым, заедаю тарталетками с вишней, и все это — с самым мерзким чавканьем, на какое способна. К приборам даже не притрагиваюсь: ныряю во все тарелки руками. — Ты просто… варвар! — хорошие манеры покидают Лаверну. Она хватает половник из супницы и кидает мне прямо в голову. Едва успеваю увернуться. Капли супа стекают по моему лицу, и я нахально их слизываю. Половник попадает в вазу, стоящую на подоконнике. Хрусь — она разлетается на осколки. По полу рассыпаются алые лилии. — Ай-ай, Лаверна, как не стыдно! Ты ведь заляпала скатерть! Неужели у вас в Капитолии принято так себя вести за столом? Это красная тряпка для быка. Хочу язвительно добавить еще что-то, но вдруг чувствую, как лицо обжигает болью. Сучка воспользовалась паузой, подобралась поближе и влепила мне пощечину. Ошарашенно открываю рот, получаю еще один удар — с другой стороны. Мне ничего не стоит вырубить эту дамочку прямо сейчас. Она, как и все капитолийки, рыхлая, ни грамма мышц — в столице женщины не марают свои холеные ручки тяжелым трудом. А я машу топором с детства. Худая, но сильная. И все же я пропускаю удар за ударом. Во-первых, не ожидала, что в Капитолии принято колотить гостей по лицу. Во-вторых, стоит мне дернуться — охрана влетит в комнату и раздаст мне гораздо сильнее. Остается только перепрыгнуть через стул, отбежать на другую сторону и злобно смотреть из угла. — Еще раз подойдешь — я тебе волосы повыдергиваю, гнида, — шиплю я. Лаверна ухмыляется. — Тронешь меня хоть пальцем — вызову охрану. Ну что, Джоанна, уже не такая смелая, да? Ты тут — никто, а я — почетный делегат от Капитолия. — Может, дегенерат? — Ах ты, маленькая грязная шл… — Что тут происходит? — раздается мягкий голос у меня за спиной. Оборачиваюсь — и тут же злобно поджимаю губы. Джейми Роу собственной персоной. Мой дорогой ментор, по совместительству — шавка Капитолия. Выросла в Седьмом, подло победила в своих Играх — и тут же продалась врагам за роскошные подарки и возможность почаще мелькать на экране. В отличие от нас, она чистая с головы до ног. Рубашка аж шуршит от накрахмаленности. Светлые волосы идеально уложены. Кожа — ни прыщика, ни царапины. На меня смотрит с подозрением. На растрепанную, закипающую от ярости Лаверну — с недоумением. Но Лаверна при виде Джейми тут же сдувается. Картинно разводит руками. — Представляешь, отказывается мыться! Я уговаривала ее: «Джоанна, ты занесешь инфекцию и заболеешь!» А она… набросилась на меня! Вот же паскудная кобыла. Уговаривала она меня. — Я тебя пальцем не тронула, вобла ты сушеная, — парирую. — Это ты мне пощечину влепила. И не одну. Взгляд Джейми скользит по моему лицу. Вижу — верит. Наверное, на щеках у меня проступили отпечатки пальцев. Но толку-то. Верит она мне — и что с того? Она такая же деревенщина, как я и Айзек. Лаверна перед ней оправдываться не станет. У той — голубая кровь, капитолийка в каком-нибудь седьмом колене. А Джейми просто везет, что ее симпатичная мордашка нравится зрителям. Максимум, Лаверна при ней меня больше не тронет. Извинений не дождусь. Ну и уж лучше пусть Лаверна еще раз мне влепит, чем я буду торчать под крылышком Джейми. Противно даже находиться с ней в одной комнате: вся такая сладенькая, добренькая, а сама — убийца. Понятное дело, все победители — убийцы. И мне, может, придется убивать. И Айзеку, хотя он такой тощий, что в жертвы ему годятся разве что мухи или не слишком крупные крысы. Но не все убивают своих — соседей по дистрикту. Я бы даже сказала, почти никто. Во-первых, жалко: это же единственный человек на арене, с которым ты знаком. Во-вторых, если победишь — потом вернешься домой, а тебя уже ждут. В первую очередь — родители, родственники и друзья того, кого ты зарезал. Будешь с ними ходить на работу, сталкиваться на рынке, сидеть за соседними столиками в таверне. И до конца жизни смотреть в их горящие ненавистью глаза. Джейми живет так уже три года и в ус не дует. Понятное дело, совести-то у нее нет. Ходит на лесозаготовки, хотя с призами Капитолия может ни дня не работать. Таскает еду рабочим — пытается нас купить. Кто-то — я, например — презрительно отворачивается, предпочитая сидеть с урчащим животом. Но даже те, кто принимают ее бутерброды, помнят: подала их та же рука, которая пробила голову Рэнса Доггата. Череп парня разлетелся в крошки — так сильно Джейми двинула его обухом. Никакой честной драки — просто крысиный удар со спины. Камера показала это крупным планом: размазанные по земле мозги, лихорадочно горящие глаза убийцы. Кровь на ее руках и лице. Так что нет, не нужны мне ее подачки. Ни защита, ни советы. Я не собираюсь учиться предательству и Айзека убивать не планирую. Разве что сам нападет. Ненавидяще пялюсь на Джейми, вспоминая ее жуткую, полную облегчения улыбку после того, как она размозжила голову Рэнсу. Как будто скинула тяжелый рюкзак или вышла из душной комнаты на улицу. Теряюсь в слепой ярости и слышу голос Лаверны как сквозь подушку: — Научи их манерам, Джейми. И скажи девчонке, чтобы не смела врать старшим: кто в своем уме поверит, что я ее ударила? — Хорошо, Лаверна. Спасибо тебе за совет, — голос Джейми такой сердечный и мягкий, что у меня чешутся кулаки. — Ты ведь уже поужинала, да? Понимаю, что день у тебя выдался непростой. Лучше отдохни от нас, пока есть такая возможность. Потом начнутся эти приемы, вечеринки, подготовка к Играм — совсем замотаешься. Я разберусь с ребятами. Лаверна тает на глазах, даже не понимая, что ее только что мастерски спровадили. Я в бешенстве замечаю, как она, зачарованная гипнотическим голосом Джейми, начинает прихорашиваться. Поправляет мокрые от пота локоны, теребит подол своего пышного платья. — Ой, ну что ты, Джейми. Право, не стоит обо мне беспокоиться — это ведь моя работа… Но что верно, то верно: я совершенно измотана. Если не возражаешь, я бы почитала книжку и выпила бокальчик вина. Все, чем Лаверна занималась с утра — орала. Совсем выдохлась, бедняжечка. Джейми расплывается в белозубой улыбке. — Руки вымоем, даю слово. — Ой, у тебя-то они всегда чистые. Ну, заскучаешь — забегай ко мне в купе на бокальчик. Посплетничаем. Хихикает как школьница, смотреть противно. Осталось только скинуть с себя платье и прямо при всех повиснуть у Джейми на шее. Лаверна все-таки уходит, напоследок бросая на Джейми кокетливые, призывающие взгляды. В дверях сталкивается с Айзеком. Тот мнется в проеме, мокрый как мышь. — Помылся целиком. На всякий случай, — поясняет он, глядя на Джейми. — А то мне сказали, что в Капитолии… эти, как его… микробы. У нас в Седьмом такого нет. Лаверна возмущенно кряхтит из коридора. Я давлюсь смешком, но слышу его, будто со стороны. Поворачиваю голову и встречаюсь с Джейми взглядом. В ее голубых глазах поблескивают те же ехидные смешинки, что, наверное, и у меня. Она улыбается краешком губ. Я тут же отвожу взгляд. Когда люди смеются, они все кажутся хорошенькими и нормальными. Верить этому нельзя. Ни на секунду. Только отвернешься от Джейми, а у тебя уже из башки лезвие торчит. *** Я все-таки иду в душ, просто чтобы поменьше времени провести в компании Джейми. Они с Айзеком засели в столовой и болтают про Игры: чего ждать от арены, как понравиться зрителям, с какой стороны держаться за меч. Меня все равно ждет такой же разговор: Джейми предупредила, что ей нужно знать наши сильные и слабые стороны. Так что да, придется с ней посекретничать, иначе не отстанет. Раскроем друг другу души, так сказать. Ну, я раскрою — не уверена, что у Джейми есть душа. Торчу под обжигающими струями добрых сорок минут. Нереальное удовольствие — чувствовать, как с тебя стекает грязь, усталость и даже тревога. Понятно, что все дурные мысли не смыть. Завтра к утру я буду в Капитолии. Пара дней — и на арену. Неделька, если еще повезет — в гроб. Но если постоянно об этом думать, можно сойти с ума. Я с детства владею очень полезными навыком: отключаться от реальности. Например, колотит тебя воспитательница? Думаешь о том, куда незаметно слинять вечером, чтобы поразвлечься. Надо голыми руками драить общественные толчки в сыром, воняющем плесенью здании приюта? Представляешь, что трогаешь мокрые камни на побережье. Орет тетушка Мэри? Слышишь только «блаблаблабла». Так умеют все дети из Областного приюта Седьмого дистрикта. Нам и овсянка с тараканами — амброзия, и пытки — легкая щекотка. Поэтому я не впадаю в такое же оцепенение от мыслей об арене, как Айзек. Я до последнего кайфую от купания. Потом медленно расчесываюсь, одеваюсь и еще минут пятнадцать просто валяюсь в кровати — оттягиваю момент возвращения в столовую. Подстава: когда прихожу, Айзека уже нет. Джейми говорит, все важное обсудили, он пошел отсыпаться. Мы остаемся наедине. От ее взгляда у меня мурашки по коже. И не в хорошем смысле — так же цепенеет кролик перед змеей. Сидит и ждет, пока его слопают. — Как ты? — спрашивает она своим раздражающе приятным голосом. Я закатываю глаза. — Просто великолепно. Представляешь, у них тут в туалете есть специальная чаша для подмывания жопы. Увидишь такое чудо — и умирать уже не жалко. Жду, что Джейми сорвется и начнет орать, чтобы я была посерьезнее. Но она вдруг откидывается на спинку стула и начинает хохотать. — Хочешь секрет? Я не поняла, зачем эта штука, когда впервые ее увидела. Думала, что это очередная причуда Капитолия: два унитаза, побольше и поменьше. В один ходишь по-маленькому, в другой… Я держусь как могу: тужусь, сжимаю кулаки, но сквозь стиснутые зубы все равно прорывается смешок. — И что, ты?.. — Ага. Причем я так рассудила: в Капитолии все не как у людей. Значит, большая чаша — для маленьких дел, поменьше — наоборот. Джоанна, очнись. Эта девчонка прибила человека и даже не моргнула. Сына мэра Доггата. Они с Рэнсом были почти как брат и сестра — она ведь выросла у его папаши на попечении. Заставляю себя успокоиться и перестать хихикать. Отвожу взгляд в сторону, чтобы не видеть ее заразительную ухмылку. Все, буду просто пялиться в стену и молчать. Джейми замечает, что я напряглась, и неловко откашливается. — Ладно, если серьезно. Держишься? — А что, у меня есть выбор? — Глобально — нет. В мелочах он есть всегда. Примерно 70% трибутов сдаются еще до того, как вышли на арену. Так что скажи честно: ты в их числе? Ничего не могу с собой поделать — чувствую, как она сверлит меня взглядом, и поневоле поворачиваюсь к ней. Глаза — мрачные и серьезные. Сидит, вцепившись пальцами в сиденье стула. Как будто хочет мне помочь. Ну, я бы доверилась ей, если бы нуждалась в эвтаназии. А так… Пожимаю плечами. — Все у меня нормально. — Это хорошо. Айзек настроен не так решительно, знаешь? Какой у тебя план: ты хочешь объединиться с ним или тренироваться отдельно? Ого. Братоубийца интересуется, что я собираюсь делать с Айзеком. Наверное, ждет ответа: «Зарублю при первой возможности». Снова бурчу что-то неразборчивое: — Время покажет. Не знаю. Неожиданно Джейми сама отводит взгляд и смотрит в пол, будто там показывают что-то интересное. Может, как-то прочитала мои мысли, и теперь устраивает спектакль, чтобы я поверила в ее раскаяние. Взмах топора. Звук такой, будто треснул орех. Ее счастливая улыбочка. Нет, дорогая, подружками мы не станем, и жалеть я тебя не буду. Но от ментора многое зависит: например, сколько подарков ты получишь на арене. Одно дело — выделываться на пилораме, не брать из рук Джейми тарелку с супом. Вечером что-нибудь перехвачу в таверне у Рика или просто пожую кору. Совсем другое — умирать от голода и жажды на арене. Или получить какую-нибудь рану, которая не затянется без дорогущего лекарства. Подлизываться не стану, не в моих это правилах. Но и злить ее пока не буду. — Я предлагаю вам тренироваться вместе, а потом уже решать, заключать союз или нет, — медленно говорит Джейми, все еще уставившись в пол. — Но многое зависит от твоего желания, а еще — от того, что ты умеешь. Айзек не умеет почти ничего, и ему хватает духу это открыто признать. Так что это не секрет. Я только киваю. Конечно, не секрет. Большинство мальчишек Седьмого с детства помогают отцам по работе, и уже к десяти годам умеют управляться с топором. Семья Феллс — зажиточная по нашим меркам. У его отца была лавка на рынке. Мужик — мастер на все руки, делал всякие штучки для дома: полочки, деревянную посуду, мебель. Только умер полгода назад, и дело тут же загнулось. В шестнадцать лесозаготовка становится обязательной. Айзеку — пятнадцать с хвостиком. Он ни дня не работал с деревом: раньше денег у его семьи хватало, чтобы не вынуждать детей заниматься тяжелым трудом раньше времени. Поэтому он такой хилый по сравнению с остальными парнями дистрикта. — Так и что? — спрашивает Джейми, когда чувствует, что пауза затянулась. — Есть у тебя какие-то таланты, о которых ментору стоит знать? — Как у всех в Седьмом: топоры да выживание в лесу. — Хорошо, это большое преимущество на арене. Ты отлично сложена. Наберешь парочку килограммов — совсем замечательно. Будем тренировать выносливость и делать силовые упражнения. Я молча киваю. Так и планировала, спасибо за бесценный совет. — Как у тебя с другими видами оружия? Луки, ножи? — Освежевать кролика смогу. Подстрелить — маловероятно. — Уже немало. Я язвительно усмехаюсь. — Немало? Ты профи видела? Я не успею никого освежевать: раньше на куски разделают меня саму. Джейми смотрит на меня очень серьезно. Бесит ее напускная внимательность. Как будто она как-то может управлять тем, сдохну я на арене или выживу. Это же просто слепая воля случая. Как уж повезет: год, где профи сразу пересобачатся и поубивают друг друга? Ладно, у Седьмого хорошие шансы. Мы — ребята крепкие. Профи такие же здоровые, как в этом году? Рисковать не будут и для начала объединятся. Перебьют остальных, на закуску оставят товарищей. — Шансов против профи у других трибутов всегда немного. Но думать об этом нельзя, иначе можно сразу ложиться в гроб, — негромко замечает Джейми. Я вскидываю голову. Это же буквально мои недавние мысли. Телепатка она, что ли? — Вам с Айзеком нужна подходящая стратегия, — продолжает она, не замечая мое замешательство. — Парень бесхитростный, слабый. Совсем не герой. Я не буду его обманывать и убеждать, что все не так. Это неплохие качества при определенных раскладах: Айзек незаметный как тень. Всего год назад на Играх победила Энни Креста — она точно такая же по складу характера. Точно, 70-е Голодные игры. Именно тогда я должна была выйти на арену. По документам мне семнадцать, а на деле — восемнадцать. В приюте мне однажды попалась хорошая женщина — Мэй Солт, единственная, кому было не плевать. Когда мне было семь, она взяла надо мной шефство, мы друг к другу привязались. Я искала в ней маму, она во мне — ребенка, которого у нее никогда не было. За документами в таких заведениях никто не следит, и подделать возраст — плевое дело. Мэй подсчитала, что к 65-м Играм мне стукнет двенадцать. Это не Квартальная Бойня, но юбилейная дата, а к юбилеям Капитолий всегда готовит какие-то гадости. Шансов вытащить жребий в этом возрасте почти нет, но даже мизерный риск ее пугал. Она стерла мне год, и на бумаге я стала шестилеткой. В Жатве участвовала только с тринадцати. И попала на 71-е игры, хотя по такому раскладу должна была оказаться на арене годом раньше. Раз уж мне суждено было там оказаться. И отлично, что так: в прошлом году распорядители к чертям затопили арену. Энни Креста выжила по случайности: просто хорошо плавала, как и все в Четвертом. Я бы точно подохла. Впрочем, это и сейчас еще не поздно. — Что предложишь мне? — интересуюсь я. Готова разнести в пух и прах любую идею Джейми просто из принципа. Потому что хороших решений в моем случае нет: слишком дохлая, чтобы примазаться к профи, слишком опасная для всех остальных. Джейми произносит: — Задача не из простых. Будь ты на голову выше, умей обращаться не только с топором — можно было подумать о союзе с профи. Да, грязно, и доверять им нельзя, но могло бы выиграть немного времени. Я просто замираю от шока. Охренеть, она как будто реально копается в моей голове. Но не со стопроцентной точностью, потому что мой ступор Джейми принимает за возмущение. Быстро добавляет: — Понимаю, тебе такое не по душе. Так что и к лучшему, что это не наш вариант. Но союз с другими дистриктами тоже риск. Ты крепкая, выносливая, многое умеешь. Здесь два варианта: либо на тебя набросятся группой, потому что испугаются, либо ты начнешь спасать кого-нибудь из жалости и погибнешь вместе с ними. Цинично, но правда. Про жалость она загнула. Никого мне не жалко настолько, чтобы подставляться под удар, даже Айзека. Но в остальном — в точку. — Ну и что, тогда просим у спонсоров гроб? — бурчу, чтобы замаскировать, как сильно бесит то, что мы с ней, оказывается, мыслим похоже. Брр. Надо срочно это из себя вытравить. — Необязательно. Джейми встает, подходит к окну и задумчиво смотрит куда-то вдаль. Хотя на улице уже темно, фонарей на этому участке пути нет — ни черта ей не видно. Позерка. — Согласна, что профи в этом году не просто сильные, а натуральные хищники? — говорит, не оборачиваясь. — Особенно Трой из Первого и Афина из Второго. О, да, еще как согласна. Один — здоровый как медведь. Вторая — психопатка. Радовалась, что вытянули ее имя, орала со сцены, что вернется домой с головами других трибутов. Киваю. Джейми продолжает. — Твоя задача — не отсвечивать. Вообще. Чтобы ни профи, ни другие трибуты тебя даже не запомнили. Айзеку с этим проще: он всегда незаметный. А вот ты слишком громкая, придется учиться держать рот на замке. И запомни: в Тренировочном центре — никаких топоров. — А что мне тогда там делать, если нельзя единственное, что у меня получается? На флейте играть? Джейми даже глазом не моргает. — Учиться компенсировать слабые стороны. Есть такие? — Плаваю как все тот же топор, — неохотно признаю я. — Значит, с этого и начнем. Дальше — другие не подозрительные навыки: разводить костер, отличать съедобное от несъедобного. Возможно — узлы и лазание по деревьям. Знаю, что ты все это умеешь, но наверняка и чему-то новенькому научишься. — Откуда ты знаешь, что я это умею? — с подозрением спрашиваю я. Плечи Джейми напрягаются, но голос звучит ровно. — Говорю же: ты слишком громкая и заметная. Я видела тебя на лесозаготовках. Ну и навыки выживания у детей Седьмого в крови. Каждый знает, какие грибы пойдут в похлебку, какие можно есть, только если уже сидишь на толчке, а какие отправят в психоделический трип. За мной все эти годы следил человек, который способен топором разнести человеческий череп. Я и так сплю хреново, а теперь вот думаю: не стащить ли с кухни нож, чтобы держать всегда под подушкой? Ну так, на всякий случай. Еще хуже — Джейми умная. Даже слишком. Совет у нее отличный. И хочется поспорить, но повода нет. Да, я все равно подохну, но, может, не на третий день, а на седьмой. В моем положении это уже неплохо. И еще она, мать ее, умеет шутить. На реплике про толчок я фыркаю, хоть и стараюсь сдержаться. Ну да, виновата: сортирный юмор — мое слабое место. И это, пожалуй, самое стремное. Потому что пока я ржу над ее шутками, почти забываю про эту жуткую кровавую улыбку в камеру. Для приличия надо бы подколоть, поспорить, но уцепиться не за что — слишком все ладно сказано. Тогда бью по самому больному: — С Айзеком что посоветуешь делать? Топором ему со спины двинуть, может? Лицо Джейми странно перекашивается. Даже не от злости, а как будто я врезала ей под дых. Жестко? Ну и прекрасно. Кто в Седьмом вообще осмелился сказать ей прямо, что думает о той подлости? Никто. В лучшем случае — полунамеки, а их удобно не замечать. Зачем я так с ней? Да просто. Потому что мне начинает нравиться ее дурацкий юмор. Потому что советы не такие уж и идиотские. Потому что с тех пор, как Мэй Солт умерла, я никого не подпускаю ближе, чем на пушечный выстрел. Ее — тем более не подпущу. Ожидаю укора, крика, ответных гадостей. Посремся сейчас — будет легче держаться от нее подальше в будущем. Надежная защита от непрошенных дружеских чувств. Но Джейми просто качает головой, разворачивается и уходит. На выходе бросает: — Как знаешь. В целом не советую: больше ни дня в своей жизни нормально не уснешь. Душу укол вины. Винить себя не за что. Просто сказала правду, вот и все. *** Всю ночь ворочаюсь. Стук колес бесит, я привыкла спать в тишине. Да и мозги не выключаются: всерьез думаю, что делать с Айзеком. Если мы объединимся, мне придется прикрывать его спину. А он мне ничего полезного не даст, будет просто балластом. Камень на шее, который меня утопит. Но если не прикрывать — никто не прикроет. В союзники его не возьмут, а значит, мальчишка сдохнет в первые пятнадцать секунд. Со своей впалой грудью и ногами-спичками он даже убежать от Рога не успеет. Мы с ним не друзья. Он младше, так что мы и в школе-то едва пересекались. Его семья — из благополучного района. Я жила в приюте, потом в халупе на отшибе, далеко от Феллсов. До Жатвы я вообще его не замечала. Так что никаких обязательств. Никто меня не осудит, если не стану ему помогать. Главное — не нападать. Уже, считай, милосердие. И все равно, сдохнет же без меня. Жалко. Но если из-за него сдохну я — еще прискорбнее. Ситуация без вариантов. Лучшее решение — действовать по обстановке. Посмотрим еще, что за арена нам достанется. Но даже с таким железным планом заснуть не выходит. В голове крутятся всякие тупые мысли. Большой соблазн начать себя жалеть: как же так, оставалось всего два года, и тогда Жатва уже не страшна. Или: столько народу в дистрикте, а не повезло мне. Бесполезно, знаю, но все равно об этом думаю. В Седьмом навалом тех, кто каждый год получал тессеры на пять, а то и шесть голодных ртов. Я брала только на себя. И все равно вытащили мое имя. Наворачиваются слезы— злые, горячие. Смахиваю их. Нечего нюни распускать. Вышло как вышло. Задача понятна: выжить. И снова меня качает из стороны в сторону. То думаю: может, реально есть шанс. Я не такая уж дохлая. У Джейми всегда есть спонсоры. Даже если подопечный — полный ноль, зрители все равно шлют подарки. Не ради трибута — ради нее. То накрывает: не выживу. Арена жрет таких, как я, не подавившись. Профи — звери, сильнее меня в разы. Они с детства натасканы на убийства и прутся на Игры, как на праздник. Шансы нулевые. Это как надеяться, что завтра пойдет дождь из конфет. Считаю до десяти, глубоко дышу, накрываю голову подушкой, чтобы не слышать проклятое чучух-чучух. Не помогает. Все равно не спится. Психую, швыряю подушку на пол, рычу. Раз уж сна нет, пойду в вагон-ресторан. Вдруг там завалялось что-нибудь пожрать. На ходу бросаю взгляд в зеркало на дверце. Отражение — взъерошенная, злая девчонка с синяками под глазами. На улице я бы такую обошла стороной: взгляд как у хищника, попавшего в капкан. Только вместо того чтобы отгрызать себе лапу, он заприметил рядом кролика и решил поохотиться напоследок. В коридоре полумрак, светят только боковые фонари. Из купе Айзека доносится храп. Завидую говнюку: у него шансов даже меньше, чем у меня, а он все равно вырубился. А вот в вагоне-ресторане явно кто-то есть: горит верхний свет. В проем людей не видно. Надеюсь, что это не Лаверна решила на ночь тоже позажирать стресс. Тошнит от одного вида ее паричков и рюшечек. Захожу тихо, чтобы, если что, можно было быстро слинять. Но нет, там не Лаверна. Джейми. Сидит ко мне спиной, бухает. На столе две пустые бутылки, в руках третья. Пьет прямо из горла, как обычная деревенщина. Почему-то приятно видеть, что у принцессы не такие уж безупречные манеры. Уже разворачиваюсь, чтобы тихо исчезнуть, как вдруг она резко оборачивается. В глазах — паника. — Ты чего не спишь? — бурчит, едва ворочая языком. Мысленно матерюсь. Засекла. — Тут душно и воняет Капитолием. — Ты ни разу не была в Капитолии. — И что? Скажи еще, что там воняет не так. — Ты права: именно так. Цветами и железом, — слова у нее выходят с трудом. Не похоже на обычный ангельский голосок. — Только тут железо — это колеса, рельсы. А там — кровь. Икает, даже не прикрыв рот рукой, и роняет голову на стол. Я не двигаюсь. Просто смотрю на нее из дверного проема. Уйду — утром и не вспомнит. Сейчас она настолько пьяная, что, может, и не понимает, с кем говорит. Отлично, валим. Что-то нет у меня желания вести светские беседы. Но тут она поднимает голову. Встречается со мной взглядом. — У меня не было выбора. Можешь не верить, но не было. Не сразу догоняю, о чем она, но потом доходит: это оправдания к моей фразочке про Рэнса. Равнодушно пожимаю плечами — мне плевать. — Ты же сама говорила: глобально выбора нет, а в мелочах — всегда есть. Он не нападал, ты ударила со спины. Да и что-то ты не раскаивалась ни тогда, ни позже. Поулыбалась, да пошла по своим делам. Ее взгляд меня пугает. Пустой, безжизненный. Даже не злой, хотя я опять ее провоцирую. Просто… никакой. Как будто она меня даже не видит. Повисает тишина. Я делаю шаг назад, уже собираюсь уйти, но тут Джейми снова бормочет: — Он сказал, что ночью холодно. Что мы можем согреться, если ляжем вместе. Сейчас разведем костер и ляжем. Пауза. Я щурюсь, не сразу вникаю. Пьяное бормотание, да еще вполголоса — смысл ускользает. Она продолжает: — У костра. Где нас снимают сотни камер. Где всё видит весь Панем. Что мне надо было сделать, лечь? На последних словах голос у нее срывается. Уже не вяло-пьяный, а какой-то натянутый, почти резкий. Я моргаю, не понимая, что тут такого. Убивать за предложение погреться? Серьезно? На арене, где ночью реально мороз, прижаться к союзнику — нормальное дело. Особенно если вы почти что родственники. Особенно если вам обоим хочется выжить. Все равно не хочется мне комментировать ее слова. Огрызаться на пьяных — последнее дело, могут и врезать. В приюте мне не раз за такое прилетало, когда тетушки уходили в загул, а я путалась под ногами. Выбираю компромисс: не спорю, но и не сочувствую. — Передо мной-то чего оправдываться? Я тебе никто, ты мне — тем более. Помучаешься со мной еще недельку, а дальше я труп. Она бросает бутылку на пол, и я отшатываюсь от этой внезапной вспышки. Вино разливается по полу, красное и густое, как кровь. А я-то думала, ее ничем не проймешь: вся такая идеальная, сдержанная, холеная. — Ладно, чего ты психуешь? — делаю маленькую уступку и подхожу ближе. Отпинываю острое горлышко разбитой бутылки подальше, а то еще прирежет. — Ложись спать, завтра голова трещать будет. — Она у меня всегда трещит. Каждую секунду. Как у него трещала от удара топором. Совсем уж жуть — то, как Джейми равнодушно говорит об этом. Будто звук черепа, разлетающегося на осколки — это просто пикантная деталь. Это выводит меня из равновесия. — Слушай, мне плевать, что у вас там было. Еще раз: ты мне — никто. Рэнс — тоже никто. Я просто не одобряю крысиные поступки. Но мне нужен ментор, а не бухая развалина. Так что вали в свое купе и проспись, потому что завтра я хочу услышать нормальные советы. Такие, как были днем. Оправдания твои мне не уперлись. Джейми мычит и снова заваливается на стол. Руки обвисают по бокам. Понимаю: все, вырубилась. Хорошо хоть не блеванула. Что теперь с ней делать? Оставить здесь — утром ее застукает Лаверна. Та устроит показательный разнос: напиваться и свинячить — не для леди. Может, даже сцепятся. Соблазнительно, конечно. Две грязные деревенщины и их пьющая нянька — все станем равны в глазах Капитолия. Но глупо. Хорошо, когда хотя бы у кого-то из нас есть авторитет, иначе буфера между мной, Айзеком и Лаверной уже не останется. Тащить в купе? Да не донесу я ее. На полголовы меня выше и наверняка тяжелее. Но выбора нет. Я беру ее за руку и пытаюсь расшевелить. — Эй, вставай, тут тебе не спальня. Она не реагирует. Трясу за плечи: — Ну же, мать твою. Шевели рогатками. Тишина. Ладно. Хватаю ее под руки, тяну со стула. Весит, как мешок с цементом, но мне удается поставить ее на ноги. Она делает шаг и тут же обвисает на мне всем телом. Горячая, будто в лихорадке. Хорошо хоть, что ее купе — ближайшее. Надо дотащить. Пока волоку, она бормочет что-то невнятное. Тепло ее дыхания с запахом вина щекочет щеку, и я стараюсь не поворачивать голову, а то и меня развезет от концентрации спирта в воздухе. — Можешь хоть на минуту заткнуться, когда выйдем в коридор? — пыхчу я, надеясь, что Джейми меня хотя бы слышит. — Всех разбудишь. Неожиданно она замолкает, даже ноги начинает переставлять аккуратнее. Становится полегче. Пять шагов. Десять. Купе уже рядом, но спина отваливается от напряжения, как будто я тащу целое дерево. Открыть дверь одной рукой труднее всего, но я чудом справляюсь. Заталкиваю Джейми внутрь, дотаскиваю до кровати и сбрасываю на матрас. Все, конец маршрута. Раздевать не буду. Пусть спит в сапогах, сама выбрала нажраться. — Ладно, прибыли. Спокойной ночи. Завтра — чтоб как огурец. Собираюсь уходить, но она вдруг цепляется за мою руку. — Не было выбора, — глухо говорит. — Он делал это не раз и не два. И сделал бы снова. Ему было плевать. И всем было плевать. Понимаешь? Нет, не понимаю. И понимать не хочу. От нее несет вином так, что меня мутит. Ее рука на моем запястье — цепкая, как капкан. Ненавижу, когда меня трогают без спроса. — Не было, не было, — бурчу. — Спи давай. Секунда — и ее пальцы ослабевают, рука соскальзывает на одеяло. Джейми остается лежать на спине, с запрокинутой головой. Я тихо выхожу, прикрываю за собой дверь и иду в свое купе. Никакой тревоги, только дьявольская усталость. Меня рубит, и даже стук колес больше не раздражает. Просто валюсь в постель и засыпаю почти сразу.