Терапия для победителя

Только уже в кромешной тьме нам удается отыскать ручей. Он такой мелкий, что ни о какой рыбе и речи быть не может, струйка еле течет. Хватает, чтобы напиться, умыться и заново наполнить бутылку, но тут вряд ли захотят жить даже лягушки. На этот раз никто не задается вопросом, отравлена вода или нет — пьем, даже не пытаясь ее отстоять или отфильтровать. Мне уже плевать: сдохну так сдохну. У Кэти настрой, видимо, такой же. Помирать я собралась не зря: ничего съедобного за все время пути нам так и не попалось. Ни ягодки, ни грибочка, ни даже какого-нибудь жука или личинки. Лес в этой части арены выглядит абсолютно нормально, за исключением одного: никакой живности тут нет. На этот раз у меня нет сил карабкаться на дерево, а Кэти признается, что вообще не умеет это делать. Так что я расчищаю яму под какой-то корягой, укладываюсь туда и приглашающе киваю ей: давай, мол, вместе. Так теплее. Кэти прижимается к моему боку, я засыпаю нас листьями и мхом. Ночью, наверное, никто нас не заметит, а вот при свете дня такое укрытие — так себе. Договариваемся встать прямо с рассветом. Дежурство не назначаем: обе так обессилели, что все равно ни от какой угрозы защититься не сможем. Я открываю глаза при первом же солнечном луче. Кажется, что спала всего несколько секунд — такой разбитой себя чувствую. Кэти уже бодрствует: сидит на коряге и ковыряет ножиком под ногтями. Меня передергивает (знаю я, как она орудует этим ножиком), но я не комментирую. Стряхиваю с себя листья и иду умываться к ручью. Хорошая новость: за ночь никто из нас не продристался и не проблевался, значит, воду пить можно. Плохая: тут все еще нет еды. Час мы шатаемся по лесу, перебирая каждый пень, каждый куст, каждую ветку. Я ползаю под корягами, скребу землю ногтями, поднимаю камни — а там ничего. Никаких яиц, никаких следов. Арена словно вылизана. Хоть бы мышь дохлую подкинули. Кэти движется чуть впереди, с каждым шагом все медленнее. Даже не жалуется. Только иногда оглядывается, проверяя, иду ли я за ней. Я сажусь под деревом, потому что не могу больше стоять. Ноги ватные, в ушах гудит, в желудке — пустота и злость. Кэти опускается рядом, ссутулившись. Несколько минут сидим молча, потому что ни у кого нет сил разговаривать. Даже воздух, кажется, стал тяжелее. И тут — легкий звон. Мы одновременно поднимаем головы. Откуда-то из-за дерева рядом с нами падает серебристый парашют. Он летит прямо к нам, неспешно, как будто знает, куда. Кэти поднимается, делает шаг, протягивает руки. Парашют приземляется точно перед ней. — Смотри, — говорит она. — На нем номер 3. Мой. Я уже вскрываю коробку, даже не жду, пока она договорит. Внутри — две порции еды. Горячие пайки в термоупаковке, галеты, сушеное мясо, хлеб. И свернутый в трубочку маленький тонкий рюкзак. — Получается, спонсоры на меня ставят, — с гордостью говорит Кэти. — Наверное, это значит, что я молодец. Я снова ищу взглядом камеру. Знаю, что не найду, поэтому просто пялюсь в одну точку на небе. — Я знаю, что это ты, — тихо говорю. — Вернусь — поговорим. — Ты это кому? — непонимающе отзывается Кэти. Я хмурюсь. — Не твое дело. Она косится на меня, но больше ничего не спрашивает. Мы едим молча, и я впервые за долгое время чувствую, что могу думать ясно. На двоих еды хватит на день. Если жестко экономить — на два. Значит, мы где-то далеко от источников пищи, и нам туда тащиться и тащиться. Но в какую сторону? Обратно — не вариант, там лагерь профи. Да и не скажу, чтобы возле озера была такая богатая на добычу местность: один тощий кролик да парочка кустов с ягодами — вот и все, что я нашла. К Рогу идти точно нет резона: мы уже в курсе, что вся еда возле него отравлена. И это если бы я еще знала, где находится Рог. За дни метаний из стороны в сторону я совершенно потеряла понимание, в какой части арены нахожусь. Я тупо пялюсь на серебряный парашют, и меня захватывает отчаяние. Что если никакой еды на арене вообще больше нет, и теперь единственный способ не сдохнуть — получать спонсорские подарки? Нет, глупо. Никакого шоу для зрителей: разве долгая мучительная смерть от голода — это интересно? С другой стороны, каждый, кто тоже оказался сейчас в местечке без еды, наверняка мечтает поскорее перебить всех остальных. Даже в чисто гастрономических целях: уверена, что та же Афина мертвечиной не побрезгует. В раздумьях я гипнотизирую парашют, все пялюсь и пялюсь на цифру на нем. В ней что-то не так: она более круглая, менее вытянутая, чем печатная тройка. Джейми ничего не делает просто так, а я на сто процентов уверена, что это посылка от нее, а не от менторов Третьего. Цифра 3. Три. Три, три, три… Стоп, а что если это не тройка, а буква З? Вот она как раз круглая, немного сплющенная. А З — это что? Это запад. Джейми намекает двигаться на запад? Я бы отдала сейчас все, что у меня есть, чтобы с ней поговорить. Даже не так: я бы согласилась умереть на следующий день, если этот мне позволят провести с ней. Во-первых, я бы как следует на нее наорала. Возможно, не обошлось бы без рукоприкладства. Во-вторых, расцеловала бы ее. Просто повисла у нее на шее и ни на секунду не давала от себя отойти. Эта гениальная женщина опять нашла способ спасти мою задницу. Возможно, тут и без Вайресс не обошлось: ментор Третьего, по словам Джейми — самый умный человек, кого она знает. Из ее уст такой комплимент дорогого стоит. Но умением раскручивать спонсоров на деньги и дорогущие подарки Вайресс не обладает. К тому же, Кэти и думать не стала о том, что не так с тройкой на парашюте, так что вряд ли намек предназначался для нее. Нет, это точно дело рук Джейми. Осталось понять, где запад. Я осматриваю небо, прикидываю угол солнца. Оно только начало подниматься, значит, там восток. Противоположная сторона — запад. Примерно так. Можно было бы еще обкатать предположение и последить за мхом на деревьях, но он тут, по ощущениям, вообще везде. Поворачиваюсь в нужную сторону и командую: — Туда. Кэти с интересом наблюдает за мной, но с места не трогается. Ждет каких-то объяснений, наверное. Наконец не выдерживает: — Почему туда? Я не оборачиваюсь: — Чуйка. — И что, хорошо оно у тебя работает? — Как видишь, я жива, значит, работает. Союзников выбирать не умею, а так все нормально. Она фыркает, но не спорит. Собираем остатки еды, снова наполняем бутылку из ручья. Напоследок я стараюсь получше из него напиться: вдруг по пути таких удачных местечек больше не будет. Быстро накидываю на плечи куртку, отряхиваю с нее мох. Кэти уже стоит, сжимая в руке нож. Убивать меня не собирается, но предупреждает: отсчет пошел, сегодня мы вместе, а вот завтра… Рюкзак с едой у нее: это ведь якобы ей спонсоры прислали подарок. Я могла бы прямо сейчас придавить ее к земле и зарубить топором. Что она мне сделает своим ножичком? Я сытая, силы есть, днем и без всяких хитрых фокусов у меня шансов больше. Но что-то мешает мне это сделать. Наверное, ее круглые глаза навыкате да косички. С ними Кэти слишком похожа на первоклашку. У меня просто не поднимается рука. *** Мы идем уже не первый час. Сначала — бодро, почти весело: кажется, будто наконец-то появился ориентир. Потом — настороженно. Теперь — просто тупо и упорно, как два мула. Молча. Обе понимаем: время нашего союза истекает. Может, уже прямо с утра начнем драку, и кто-то из нас умрет. Солнце клонится к закату, а мы так и не наткнулись ни на одно гнездо, ни на ягоды, ни на ручей. Ничего. Словно сама арена решила: раз вам спонсоры швырнули пожрать — значит, заткнитесь и не нойте. Больше вам ничего не полагается. Я злюсь. Сначала на себя. Потом — на Джейми. А потом снова на себя. Может, это и правда была просто тройка. Кэти из Третьего проявила неожиданное упорство: выжила, замочила парочку профи, нашла союзника, вот спонсоры и послали ей подарок. Никаких намеков там не было. Никакой надежды, никакого «запада». Я сама все придумала. Либо как последняя идиотка перепутала направление. С чего я вообще решила, что солнце может быть ориентиром, если это даже не настоящее солнце? Ушла, дура такая, на несколько километров не в ту сторону, и теперь придется возвращаться. Воды у нас уже почти не осталось, еду Кэти явно прихватит себе. Единственный способ получить ее завтра — завалить девчонку. Сумерки. Я останавливаюсь первой: — Все, привал. Кэти подходит ближе, осматривается. — Думаешь, безопасно? — Нет. Но дальше идти — тоже не вариант, уже темнеет. Я полезу наверх. — Я не умею, — резко говорит она. — Уже говорила. — Ну и ночуй внизу, — бросаю через плечо. — Хочешь жить — учись лазать. Или не учись. Твое дело. С этими словами я начинаю карабкаться на ближайшее дерево. Высокое, с кривыми, но частыми ветками — как раз для того, чтобы хоть немного скрыться в листве. Мне плохо видно, но слышу, как она там внизу ворчит себе под нос, потом начинает возиться: набрасывает на себя листья, ломает несколько веток, устраивает что-то вроде шалаша. — Отморозишь жопу — не ной, — говорю сверху. — Я предупреждала. Кэти не отвечает, только начинает шуршать листьями еще яростнее. Я уже почти закрываю глаза, когда слышу: щелчок ветки. Это точно не я и не Кэти — где-то метрах в тридцати от нас. Я замираю. Сердце в горле. Кэти тоже перестает шуршать. Шаг, еще один. — Эй, — произносит кто-то внизу. Голос глухой, сиплый. Но я его узнаю. Лерой, Одиннадцатый. Огромный, как медведь. Он выходит из темноты, высокий силуэт на фоне кустов. В руке — что-то вроде заточенной палки. Металлического оружия у него, кажется, нет. — Не бойтесь, — говорит он. Но звучит это, как угроза. Судя по обращению, он прекрасно знает, что Кэти тут не одна. Она вцепляется тощими руками в рюкзак. Лерой бросает на него хищный взгляд, а я лихорадочно соображаю, что делать. На дерево он вряд ли полезет, а даже если да — разок двину ему по рукам, и он свалится. Либо вскарабкаюсь еще выше. Дерево тонкое, под ним ветки точно обломятся, а вот я удержусь. Но Кэти он прихлопнет легко, а значит, заберет у нее еду. Потом будет караулить меня внизу, и куда я денусь? Нет, надо что-то делать, пока нас двое против одного. Кэти не отвечает. Я тоже молчу. — Спокойно, я просто хочу еду. Немножко, на один день. — У нас нет, — бросаю я сверху. — Мы тоже еле держимся. — Брешешь. Я за вами следил, у нее в рюкзаке точно есть жратва, — он кивает на Кэти. — Делитесь — и разойдемся. Я не убиваю девчонок. Кэти отступает на шаг, сжимает рюкзак. — Мы на арене, — смело поднимает подбородок она. — Тут все убивают всех, с чего нам тебе верить? — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому, — предупреждает он и делает бросок. Острая палка летит низко и попадает Кэти в живот. Она вскрикивает и падает на бок. Я спрыгиваю с дерева и бегу к ней, но Лерой не приближается — наоборот, пятится, прикрываясь руками. Видит топор у меня. Силы у него много, но он не дурак: понимает, что без оружия ему придется непросто. — Бросай рюкзак! — орет он. Кэти, сжав зубы, скидывает его в мою сторону, а сама перекатывается, прижимаясь к земле. Я встаю между ней и Лероем, с топором наготове. Он останавливается. Дышит тяжело. И тут достает что-то из-за пазухи. Я понимаю: мачете. Он не колеблется. Просто идет вперед, как танк. Я бегу навстречу — он не ожидал, что я двинусь первой. Думал, видимо, что замечу оружие, брошу рюкзак и смоюсь. Заношу топор, он отшатывается и бьет меня плечом в грудь. Я падаю, легкие обжигает, удар такой сильный, что из меня вышибает дух, но я чудом ухитряюсь удержать оружие в руках. Я кашляю, в горле кровь. Он на меня не бросается, просто идет, тяжело ступая. Думает, я не встану. А я встаю. С трудом, пошатываясь, на автомате. Боль пришла позже, сначала только гул в ушах. Левая рука не двигается. Похоже, удар прошелся точно по ключице. Лерой замахивается мачете, я пригибаюсь и уворачиваюсь. Он промахивается — сказывается темнота и усталость, если он тут давно, значит, ни черта не ел. Может, с самого начала Игр не перепало ни крошки. Я вскидываю топор и бью его по бедру. Жалкая попытка: сил не хватает, чтобы всерьез ему навредить. Но он все равно орет. Лязг металла — он выронил мачете. Не дожидаясь второго шанса, я хватаю Кэти за шиворот и тащу за собой. Она уже пришла в себя, хрипит и вырывается. Хочу вмазать ей, но понимаю: она пытается схватить рюкзак. Палка все еще торчит у нее из живота. — Беги! — шиплю. — Беги, Кэти, живо! Она поднимается и, спотыкаясь, бросается в сторону чащи. Я бросаюсь за ней, но не успеваю. Лерой орет и хватает меня за лодыжку. Я падаю и с такой силой бьюсь лицом о землю, что, наверное, выбила пару зубов. Из последних сил пинаю его. Удар прилетает по лицу. Злоба только делает Лероя сильнее, и он выкручивает мне ногу так, что я слышу хруст. Орем синхронно: он от раны, которую оставил мой топор, я — из-за явного перелома. Как-то собираюсь, выгибаюсь и бью его обухом по голове. Не так, чтобы убить: ракурс дерьмовый, руки дрожат, сломанная нога стреляет болью. Но он разжимает хватку и обмякает: кажется, отрубился. Я с трудом встаю и неуклюже прыгаю в сторону на одной ноге. Пытаюсь наступить на сломанную — больно так, что не визжать невозможно. Но какой у меня выбор? Лерой рано или поздно придет в себя и завершит то, что начал. Может, даже прямо сейчас. Мы несемся наугад, через ветки, через кусты. Кэти стонет, но не останавливается. Я хватаюсь за деревья, соскальзываю, снова бегу. Сломанная лодыжка словно охвачена пламенем. Но упасть — значит умереть. Когда мы, наконец, зарываемся в заросли и валимся в какую-то яму между корней, уже ничего не слышно. Только собственное дыхание и капанье крови. — Ты как? — шепчу я. — Нормально, — шепчет она. Врет, конечно. Рот весь в грязи, глаза закатились. — Он нас не догонит, — выдыхаю. — Я его здорово приложила. Сегодня уже не сунется, наверное. Она кивает. И впервые за все это время хватается за мою руку. — Спасибо. Только сейчас я нахожу в себе силы посмотреть, что у нее с животом. Палка все еще торчит оттуда. Я морщусь: если достать — хлынет кровь. Кэти тяжело дышит. Пот льет с нее ручьем, а лицо пепельное, как у мертвеца. Я смотрю на эту палку, она качается при каждом ее вдохе. Долго она так не протянет, идти с этим в брюхе невозможно. — Придется вытаскивать, — говорю я нарочито легким тоном. Она слабо кивает. Даже не спрашивает, как или чем я собираюсь это делать. Понимает: по-другому никак. — У меня есть мазь. Очень хорошая. От порезов и ожогов, вроде бы, помогает. Попробую… — Ладно, — выдыхает она. — Только быстро. Я поднимаю ее рубашку, стараясь не задеть рану. Кожа вокруг уже воспалена, но крови почти нет — палка плотно закупорила вход. Больше всего пугает, как глубоко она вошла. Не пойму, повредила ли что-то жизненно важное. Очень надеюсь, что нет. — Считаю до трех. На два вытащу, — шепчу. Она криво усмехается: — Хитро. Я беру палку обеими руками, делаю вдох и резко тяну. Кэти дергается, глухо стонет, но не кричит. Кровь хлещет мгновенно, теплая, липкая, много. Я хватаю мазь, выдавливаю прямо в рану, потом стягиваю куртку и зажимаю дыру. Кэти трясется под моими руками, как в лихорадке. — Потерпи. Потерпи. Все нормально, — повторяю я, надавливая ладонью посильнее. Куртка грязная, будет чудом, если я не занесу в рану инфекцию. Но у нас больше ничего нет, ни одной чистой вещи, никаких повязок. Мы зарываемся глубже под корни, слипаемся в одну мокрую, дрожащую кучу. Дышим как звери. Кэти почти сразу отключается. Спит или теряет сознание — не знаю. Главное, что дышит. Я лежу рядом, с топором наготове и полным ощущением, что мы на краю. Если сегодня нас кто-то найдет, добычи легче не придумаешь. *** Всю ночь идет дождь. Не ливень, а так — противная морось, такая холодная, что аж до костей пробирает. Я не сплю, просто лежу и считаю удары сердца. Кэти горит в лихорадке. Я сдвигаюсь ближе к ней, накрываю ее как могу, стараясь заслонить от влаги. Но на мне и так все мокрое — теплее не станет. Дышит она часто и поверхностно, то и дело дергается. Я не знаю, снится ей что-то или это температура. Мне, если честно, тоже хреново. Если несколько часов назад я еще могла бежать — на испуге и желании выжить — то сейчас лучше сдохну, чем встану. Нога вообще не шевелится, я ее почти не чувствую. Пытаюсь хотя бы немного размяться и непроизвольно издаю какой-то жалкий звук: как будто щенок заскулил. Кэти открывает глаза — мутные, заплывшие. — Ты жива, — шепчу. — Похоже, да, — сипит она. Даже улыбается. Я вот не могу. Тихо выдыхаю, пытаюсь нащупать в рюкзаке остатки еды. Их немного: три куска хлеба, галеты, несколько полосок вяленого мяса. Все, что осталось от парашюта. — Давай пополам. Кэти моргает, еле слышно говорит: — Я пока не могу есть. Позже. — Нет уж. Если не поешь — позже не наступит. Она отворачивается, но я все равно кладу ей в ладонь кусок хлеба. Сама запихиваю в рот мясо: оно как резина, но мне нужно хоть что-то, что даст силы. Потом делю остатки, ее порцию кладу в рюкзак и прячу ей под бок. — Это твое. Никто не тронет. Она кивает, закрывает глаза. Все еще сжимает в руке хлеб, но не ест. Я не настаиваю, у меня нет сил спорить. Мы застряли в этой дыре. Единственное, что может нас спасти — чудо. Какие-нибудь волшебные лекарства из Капитолия, которые в силах за пару часов залечить перелом и дыру в животе. Но если такие и есть, на нас сейчас не поставит ни один спонсор. Не знаю, сколько денег удалось собрать Джейми, пока мы не попались в лапы Лерою, но вряд ли много. Большая часть уже точно потрачена на первую и вторую посылку. Мне несколько раз казалось, что смерть близко, уже в спину дышит. Но если так подумать, все прошлые ситуации безвыходными не были. Опасными — да, даже ужасными, но эта… Я могла бы бросить Кэти. Это подло, я буду ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь, но если бы такой поступок гарантировал, что эта жизнь у меня будет — я бы так и сделала. Проблема в том, что с переломом я никуда не уйду. Пытаюсь сообразить, что делать, но выхода не вижу. Гремит пушка, потом еще дважды. Лерой? Нет, вряд ли, рана была не смертельная. Разве что нарвался на профи. Мы ушли максимум километра на два. Если профи нашли его, они скоро будут здесь. Пытаюсь подсчитать: четыре смерти в первый день, Кора, Трой, девочка из Двенадцатого. Это семь. Плюс три сейчас — десять. В первые же дни арена выкосила практически половину участников. Вечером узнаю: профи пока держатся, Лерой тоже где-то зализывает раны. Погибли дохляки: юноша из Пятого, девушки из Шестого и Девятого. Плотнее прижимаюсь к Кэти, закутываю нас в мокрую от дождя и ее раны куртку. Девчонку трясет, меня тоже. Если так пойдет дальше, к утру трибутов будет ровно дюжина. *** Утром я просыпаюсь от грома пушки прямо над ухом. Кэти уже холодная. Она ушла тихо, незаметно, даже не вздрогнула — иначе я бы проснулась. Планолет не прилетает: сначала я должна отойти от тела. Проблема у меня и у распорядителей одинаковая: я отойти от Кэти не могу. Вообще никуда не могу отойти — нога не гнется. Но я смогу ползти. Альтернатива — лежать в яме рядом с трупом и ждать, пока меня кто-то найдет и добьет. Такой расклад меня вообще не устраивает. Поэтому я доедаю остатки пайка Кэти, забираю ее рюкзак, нож, ремень и куртку. Уверена: она была бы не против. Кое-как на локтях вылезаю на поверхность и вдыхаю свежий воздух: даже удивительно, что где-то он не переполнен запахами пота и крови, к которым я так привыкла. Нахожу толстую палку, отрываю от своей бесполезной вонючей куртки оба рукава и делаю корявую шину. Боль при движении все равно адская, но теперь можно хотя бы встать на колени. Потом — на одну ногу. Потом — опереться на дерево. Стоять можно. Идти — только если вот так и хвататься за деревья. В рюкзаке у меня пара глотков воды, остатки мази, веревка да жалкие пожитки, оставшиеся от Кэти. Топор все так же висит за поясом. Вот и все мое имущество. Гляжу на горизонт. Запад — это вон туда. У меня никакой уверенности, что мне нужно на запад, но других идей все равно нет. Оглядываюсь на яму, где лежит тело Кэти. Не знаю, что сказать, да и надо ли что-то говорить. Лучше бы поскорее убраться, пока не прилетел планолет. Кое-как нагибаюсь, беру пригоршню сырой от дождя земли и бросаю в яму — так в Седьмом принято провожать своих мертвецов. Одними губами шепчу: — Отдыхай, Кэти. Через двадцать минут пути я ей завидую: она-то действительно отдыхает, а вот я все, кончилась. Первую половину маршрута я еще кое-как ковыляю, держась за деревья и создавая столько шума, что меня без труда вычислил бы любой трибут. Дальше — падаю, встать не могу и упрямо ползу куда-то, где по моим расчетам должен быть запад. Решаю отдохнуть и полежать хотя бы пять минут. Это играет со мной злую шутку: из травы выползает змея и кусает меня за руку. По виду не ядовитая, но кто его знает. Инстинктивно хватаю ее за хвост и получаю еще один укус в запястье. Злость обгоняет боль: выхватываю топор и с размаху отрубаю ей голову. Тело еще какое-то время извивается в траве. Честно? Мне ее жалко. Она же такая же, как я: ползла себе, никого не трогала, пока на ее территорию не ворвалась какая-то другая гадина. Просто пыталась выжить. — И тебе земля пухом, змеюка, — пыхчу я, пытаясь снова подняться. Нет, без вариантов: нога отекла и теперь толщиной с колонну. Только ползком. Вытираю кровь с рук, ползу. Уже не думаю, куда — просто вперед. Хватаясь за корни, мох, коряги — все, что попадается под руку. И вдруг чувствую… журчание? Дергаюсь на звук, ползу активнее. Там ручей! Он тонкий, быстрый, сбегает вниз по склону, исчезая где-то в зеленой тени. Долго и жадно пью. Меня тут же тошнит, я отползаю от лужи своей блевотины и пью еще. Готова делать так по кругу хоть сотни раз. Пока ползла, даже не замечала, как мучает жажда, а теперь понимаю: все это время я потела, теряла кровь, игнорировала сухость во рту. Только когда меня снова начинает тошнить, я останавливаюсь и утыкаюсь лбом в холодную мокрую землю. Здесь все еще нет ничего съедобного, но на время мне удается обмануть тело: если много пить, жрать еще какое-то время не захочется. Теперь есть время подумать, что делать дальше. Оглядываюсь, что тут еще есть. Ползу вверх, к истоку. Хочу понять, откуда ручей берется — вдруг там есть какая-то живность. И вот нахожу: родник. Точнее, нечто, что притворяется им. Пучок травы, пара мелких камней, чуть-чуть разрытая земля — все как будто по учебнику. Только струя воды вытекает не из-под камня, не из расщелины и не из склона, как должно быть, — а прямо из воздуха. Или из чего-то невидимого. Из пятна, которое вроде бы земля, но чем дольше смотришь — тем сильнее кажется, что оно фальшивое. Такого быть не должно. Смотрю внимательнее, моргаю. Ничего не меняется. Есть точка, из которой вода просто… начинается. Не течет откуда-то, не просачивается, а появляется, как будто ее туда подают. Уже тяну руку, чтобы прикоснуться к этой точке, но тут интуиция взрывается и начинает орать: не трогай. Даже лезть туда не смей. Я прикусываю губу, пялюсь и пялюсь на это пятно. Потом медленно поднимаю с земли круглый камень и кидаю его наудачу в то место, откуда бьет вода. Рябь. Камень не проваливается и не застревает — его как будто что-то отталкивает. Он делает дугу и летит прямо мне в голову — еле успеваю уклониться. Я не верю. Пробую еще и еще — результат тот же. Я замираю, нет ни слов, ни догадок. Это не похоже ни на одну ловушку, ни на один трюк, что я видела прежде. Наверное, будь я сыта и относительно здорова — поняла бы, в чем тут фокус, а так… Отвлекает боль в ноге, урчание желудка, туман в голове. Так что я продолжаю тупо пялиться на пятно. Через какое-то время из кустов выскакивает мелкий зверек. Мышь, может, или ласка — кто его знает. Мне бы поймать его, освежевать, съесть прямо сырым, чтобы унять голод. Но я почему-то медлю и просто наблюдаю. Зверек бежит, останавливается у родника, и вдруг… Проходит куда-то внутрь. Через ту самую точку, откуда бьет вода. Две минуты, пять, десять — не возвращается. Чтобы окончательно убедиться, кидаю камень точно в эту зону. Попадаю не с первого раза: штук шесть возвращаются мне в башку, один зацепляет бровь и оставляет над ней синяк. Но седьмой улетает туда же, куда заполз зверек, и остается где-то… Снаружи, что ли. Любопытство сжирает меня: так и тянет засунуть в эту дыру руку и посмотреть что будет. Но я еще не настолько свихнулась. Кто его знает: может, ее откусят. Может, меня куда-то затянет и выкинет: прямо в лагерь профи, например, или в какое-то кислотное болото. Трясу головой, пытаясь отогнать эти образы. Нет, это все неважно. Что важно: здесь есть вода и какая-то живность, значит, я смогу прокормиться. Ставим плюсик. На дерево я залезть не смогу, даже вряд ли где-то спрячусь. Это жирный минус. На несколько километров вокруг ни еды, ни воды. Если кто-то из трибутов сейчас слоняется в поисках, мы скоро встретимся, а я к этой встрече не готова. Сажусь, подтягиваю больную ногу к себе, снимаю шину и поднимаю штанину. Плохо. Лодыжка фиолетовая, выглядит омерзительно. Мазью тут вряд ли поможешь, а больше у меня ничего лечебного нет. Прикладываю к ноге мокрую грязь. На секунду холод облегчает боль, но она продолжает пульсировать. На всякий случай все-таки выдавливаю из тюбика последние крохи лекарства и втираю их в кожу. Так и думала: рану на бедре перестало щипать моментально, укусы — тоже, а перелому хоть бы хны. Как ныла нога, так и ноет. Что мне делать? Ответ приходит сам собой: то же самое, чем ты занималась две недели во время подготовки к Играм. Не высовываться, не отсвечивать. Прятки должны были стать стратегией Айзека, теперь у тебя участь такая же. Вот и лезь под какую-нибудь корягу так, чтобы только глаза торчали, карауль крыс и лягушек. Кто-то попадется — жри. Нет — терпи. Заползи под колоду, как змея, и жди возможности кого-то цапнуть.