Ход конём

Шахматная доска между ними — пропасть. Бурое дерево, что делит их на противников, на соперников, на врагов. Чем нарочито яростнее Кавех двигает белые фигуры, тем чаще поглядывает на соседа. Но после этого злится, ведь тот за всю игру ещё ни разу не поднял глаз с доски. Единственное доказательство, что резкие грани профиля аль-Хайтама не высечены из мрамора в качестве статуи, — это сжатые живо пальцы вокруг чёрной ладьи. Какая глупость. Кавех ненавидит неподвижность аль-Хайтама. Ненавидит играть в шахматы, а особенно — с ним. И ведь Кавех прекрасно знает, что ни с кем другим его сосед не будет сидеть здесь за фигурами. Аль-Хайтама тяжело уговорить поиграть в карты, тяжело попроситься и в шахматное соперничество. Тяжело, впрочем, и просто найти секретаря Академии для разговора, даже если заранее оставить заявку. Но всё же они здесь. Пред чёрно-белым полем битвы, где каждый ход — невысказанное слово, каждая фигура — подавленное чувство, что так просится наружу, словно крик. Очередная бесполезная и пустая истерика, что будет сотрясать понапрасну воздух... Вновь двигая нервно белого ферзя с такой злобой, стол из сияющей древесины жалобно скрипит под пальцами Кавеха. «Почему он молчит?» Он снова бросает яростный, такой многозначительный взгляд на соседа. Пустая, холодная бирюза. Гладкая, как поверхность тихого озера, скрытого от бед и шума всего мира далеко-далеко... Нет ни трещинки. Ни искры. В его глазах — лишь ледяной расчёт. «Может, за ним просто нечего читать?» Кавех проглатывает жгучую обиду вперемешку с гневом, но едким мыслям дан зелёный свет и их уже не остановить. Почему аль-Хайтам согласен играть только с ним? Потому что хочет поиздеваться. Самоутвердиться, возвыситься за его счёт. Почему не смотрит на него? Потому что презирает. Приютил, чтобы дождаться его падения и провала, чтобы насмехаться над ним. Почему игнорирует? Потому что думает о нём как о самом низком безмозглом существе. Он его ненавидит. И Кавех ненавидит в ответ именно за это! Но... Рука его, дрогнув, останавливается на полпути. На замену гнева приходит глухое разочарование, опустившееся куда-то на дно в груди. Тягучее и тоскливое. На что же он надеялся? Что аль-Хайтам, его друг прошлого, будет замечать его? Что, прожив столько лет вместе и будучи знакомы целую вечность, он сделает первый шаг? Наконец, заметит его? Глупости. «Когда же ты, наконец, посмотришь на меня?» — кусая внутреннюю сторону губ, Кавех с силой двигает фигуру. То, что происходит на доске, его не волнует. Разве исход не очевиден? Кавех проиграет — аль-Хайтам скажет что-нибудь колкое и умное, чтобы показать, что он тут мудрее всех. Чтобы показать, что эмоции, чувства и переживания Кавеха для него неважны. «Я так тебя ненавижу...» Кавех со злостью, с поджатыми губами наблюдает, как медленно и неторопливо сосед двигает чёрного коня. И затем порывисто, наверное, даже слишком скоро, он отвечает, двигая белую пешку. — Тебя хоть что-нибудь волнует кроме этой глупой партии, ты, чёртов бездушный робот? — глухо, обиженно, но с обрывистыми, почти истеричными нотками произносит Кавех. Он устал, устал ждать, когда аль-Хайтам сделает первый шаг. Когда, наконец, заметит, что ему по-настоящему нужно. Одного нежного взгляда было бы достаточно... Но аль-Хайтам смотрит так же бесцветно и нейтрально, как на цифры в календаре. Как на уравнение, что скучно и понятно даже школьнику. — Мой ход. «Бесчувственный кусок льда...» Кавех сжимает кулаки. Это предел. И тогда — всё рушится. Фигуры взмывают в воздух, как птицы, выпущенные из клетки, и с глухим стуком падают на пол. Стул, отброшенный куда-то в сторону, шумно врезается в стену. Вместе с этим бешено колотится сердце от этой пронзительной боли. Всё раздражает, всё злит, всё бесит. Бесят эти глупые пыльные книги, которые аль-Хайтам всё никак не уберёт на место! Они тоже срываются вниз, листы шелестят безудержно, словно испуганные. Бесит мебель, бесят шахматы. — Да к чёрту эти шахматы! — наконец, кричит, заглушая свои собственные мысли. Указательным, дрожащим от адреналина в крови, пальцем показывает на неизменно спокойное лицо аль-Хайтама. — Ты такой придурок! Неужели ты совсем ничего не чувствуешь?! Неужели тебе правда безразличен я? Или я для тебя даже не задача, стоящая твоего внимания, ты чёртов умник?! Думаешь, я поверю, что у тебя нет никаких скрытых мотивов в твоём грёбанном добром жесте и ты просто так пустил меня пожить здесь? Наверняка ты что-то замышляешь! Хочешь подгадать момент, чтобы меня унизить?! Как бы не так! Я ни за что не куплюсь на уловки и на тебя! Да мне... Да мне, может, тоже всё равно на тебя! — к горлу подкатывает острый комок и глаза застилает пелена, слёзы градом катятся по щекам. — Я бы тоже, может, хотел ходить тут как ни в чём не бывало! Будто мне плевать! Да, так и есть... — голос дрожит, срываясь. — Мне плевать на тебя, слышишь?! Аль-Хайтам, однако, не поменялся в лице даже сейчас. Выражение у него пустое и даже задумчивое. Не отрывая взгляда с уже пустого стола, он ставит своего коня, оставшегося сжатым в руке. Чётко и так определённо, как будто ничего и не изменилось. — Шах. Кавех замирает ошеломлённый. Смотрит на соседа так, будто тот привидение. А через секунду уже обессиленно падает на пол, продолжая рыдать. Отчаянно, горько, злостно. С самой настоящей обидой. — Придурок... Ты такой придурок... «Как же я ненавижу, что люблю такого идиота, как ты. Ненавижу тебя. Ненавижу.» Шаги аль-Хайтама бесшумны, словно ветер. С ними он молча поднимает книги, складывая их именно туда, где они стояли. Чтобы снова потом пообещать, что он сотрёт с них пыль и уберёт на место. Просто как-нибудь потом. Выплёскивая эмоции, адреналин попускает Кавеха, выливаясь в поток злобных и бессильных слёз. Но не жалких, а очень даже обиженных. Будто он вгрызётся в любого, кто к нему подойдёт — такую сильную ненависть он испытывает. И тогда на его плечи осторожно, почти даже ласково падает покрывало. Пахнет чернилами и чем-то тёплым... Кавех, не поднимая взгляда, сжимает ткань яростно, хотя его плечи продолжают содрогаться в бесконтрольном порыве. — Бесчувственный... Бездушный... Искусство не понимаешь, а строишь из себя... — обиженного бормочет он, вытирая покрывалом мокрые щёки. — Ненавижу тебя... Неудивительно что у тебя и друзей нормальных нет... Ни одно слово не находит ответа. А на столе, среди хаоса, стоит последняя фигура, что вынесла "шах" оппоненту. Без доски. Без противника. Без игры. Но мудрец один. И всё ещё не побеждённый.