Петля

Тренировка у Столпа Камня выдалась сложнейшей. Сдвинуть огромный валун оказалось почти непосильным. Глубокой ночью на поляне остался лишь один Танджиро. После очередной неудачной попытки он сидел, опершись спиной на холодный камень. Тяжёлое дыхание постепенно стихло. Остался только шум ночного леса. Крутя в пальцах старый кусок верёвки с тугой петлёй на конце, Танджиро отрешённо смотрел вдаль. Привычное выражение лица исчезло. Его заменило нечто тревожное, незнакомое. Таким Танджиро никто никогда не видел — и, быть может, никто уже и не увидит. Где-то вдалеке раздались тихие шаги, и знакомый запах ударил в ноздри. Выйдя из транса, Танджиро поспешно спрятал верёвку за спину и, натянув уставшую улыбку, обратился к тени: — Химеджима-сан! Что вы тут делаете так поздно? — Юный Камадо, этот вопрос хотел задать я, — ответил мужчина, присаживаясь рядом. — Я… всё пытаюсь сдвинуть валун, — пожал плечами Танджиро. Молчание затянулось. Казалось, оно длилось вечность. — Что ты прячешь за спиной? — спокойно, но неожиданно спросил Столп. — А-а, н-ничего?.. — дрогнувшим голосом отозвался Танджиро. Гёмей лишь медленно покачал головой. — Я хоть и слеп, Танджиро, но вижу больше других. Ты не можешь сдвинуть этот валун — не из-за слабости, а из-за того, что держишь в сердце. Он всегда был настолько проницательным? — удивлённо подумал Танджиро. Он медленно вынул верёвку из-за спины. — Просто нашёл… старую верёвку, ничего особенного, Химеджима-сан, — натянуто улыбаясь, произнёс он. Но глаза дрожали — не от страха быть пойманным, а от страха быть понятым. — Камадо, я слышу дыхание, в котором когда-то не было жизни, — тихо проговорил Химеджима. — Расскажи мне. Я обещаю, что никто не узнает. Не ради меня — ради Незуко. Пока ты не завершишь эту тренировку, ты не сможешь победить Мудзана. Улыбка исчезла. Танджиро вновь уставился в пустоту, будто и не слышал. Мать входит в дом. Тихо. Медленно. Открывает дверь в комнату — и замирает. Вечно весёлый, добрый сын висит под потолком. Рвущий душу крик. Слёзы. Она хватает ножницы — первое, что попалось под руку, — и режет верёвку. Тело падает. — Когда-то, Химеджима-сан… я висел на этой самой верёвке, — признался Танджиро, сжав пальцы, будто всё ещё чувствовал в них её грубые волокна. — Что привело тебя к такому решению? — мягко спросил Столп. — Я… не могу однозначно ответить, — голос Танджиро дрогнул. — Всё наложилось. Отец умер от болезни. Зима была особенно суровой. Денег не хватало. Рокута только родился. Мама еле восстановилась после родов. Всё было на мне, и… мне казалось, что я делаю недостаточно. Что всё разваливается. И тогда… Он заплакал. Беззвучно. Но горло сжало так, словно он снова висел на той самой верёвке. Химеджима сложил ладони в молитвенном жесте, склонив голову. Его губы дрожали. — Танджиро! — шепчет мать, сжимая его лицо. — Сынок! Её руки дрожат, слёзы капают на щёки. Она молится, молитва сбивается — но она продолжает. В какой-то миг — вдох. Судорожный, болезненный. Он жив. — Я так рада, Танджиро… — всхлипывая, прошептала она. — Я так рада… — Мне стыдно, — выдавил Танджиро, обнимая себя. — Я был готов бросить их в самый тяжёлый момент. А потом… тогда я вдруг захотел жить. Так сильно, как никогда. Я был мёртв восемьдесят восемь секунд, Химеджима-сан. Так сказал врач, который осматривал меня потом. Об этом знали только мама, доктор и я. А теперь и вы. Химеджима молча положил ладонь на плечо юноши. — Ты многое прячешь за своей улыбкой, Танджиро Камадо. Это тяжёлый груз. Но не носи его в одиночку. Поговори с теми, кто рядом. Я уверен — они тебя поймут. — Может, вы и правы… — выдохнул Танджиро. — Но точно не сейчас. Я… ещё не готов. — Помни, Камадо, потом может быть поздно. Я не скажу никому. Обещаю. Но ты должен помнить: сила идёт не из мышц — из сердца. У тебя есть сестра. Друзья. Ты не один. И никто не отвернётся от тебя. Химеджима встал, не сказав больше ни слова. Оставив Танджиро наедине с собой и камнем, что больше не казался непосильным. Тот ещё немного покрутил в пальцах верёвку. Потом отпустил. Та упала в траву. Он не стал её поднимать. А спустя несколько минут Танджиро сдвинул камень. Не потому что стал сильнее. А потому что больше ничего не держало его на месте.