Сожаление

Дима сидит в отрешении и думает, думает, думает. Наверное Олеже было до чёртиков обидно слышать такие слова от своей сестры, наверное Олеже было до чёртиков страшно видеть как руки сестры берут тетрадку с двух сторон и… «— Но это было раньше…» Наверное, Олеже было до ужаса больно, когда родные руки разрывали его пополам. Наверное, это и есть самая большая боль в мире, чувствовать смерть от рук близкого человека. «— Подожди! Стой-» Дима не думал, что мертвец может умереть ещё раз. Думал, что при лучшем расскладе Олежа уйдёт, в белом свечении и с улыбкой на лице, как он сам и описывал перерождение, в худшем останется навсегда прикован к своему конспекту, как призрак и будет преследовать Дмитрия до конца его дней, надоедать и капать на мозг. Только вот этого не произошло. Олежа не переродился, Олежа не рядом с ним. И где-то там пробегает мысль, что лучше бы и вправду мучал его до конца жизни своими душными словами и учениями, лучше бы и так же будил к первой паре и лучше бы так же нудил про вред энергетиков. Но Душнов исчез, исчез, сам его призрак разорвался на части с лицом ужаса и страха, с вытянутой, в попытке остановить чужие действия, рукой. Исчез не как подобает такому как он. Потому что Олежа несчастный человек с типичной грустной историей. Не выполнил свои желания, ни при жизни, ни после неё. Такой как Олежа вообще не должен был умереть, таких как он ждёт светлое, успешное будущее. Ведь никто в целом не заслуживает смерти, а тем более смерти дважды. Дима пытался. Пытался, склеил этот проклятый конспект, ходил на концерт, выполнял желания. Побрацкий по ощущением совсем головой поплыл, потому что глупо это — таскаться с тетрадкой везде и с отчаянием глядеть на неё, будто та подскажет, что делать дальше. Он уже и курит сигареты с ней, та на подоконнике лежит, и, кажется, что Олежа совсем близко. Но нет, он в недосягаемости, вернее, его вообще нет, ни рядом, ни где либо ещё. Оля глоток воздуха в этой непроглядной пучине холодной, затикающей везде воды. Оля не похожа на Олежу, да и вряд-ли хочет. Наверное, его смерть изменила и её. Оля творческая, красит волосы в фиолетовый, смеётся до упаду, когда пьяна, такая яркая и пылает словно огонь. Оля является всем тем, чем Олежа быть не смог. И эта мысль убивает. Оля смелая и умеет отпускать, только вот, как этому же научиться Диме. Если бы только она видела его с конспектом и сигаретой зажатой в губах, сто процентов назвала бы психом. Дима говорит иногда, так, просто, не в попад. Что так и не научился отпускать. Что погиб близкий друг и не знает, что делать. Что не знает, как отпустить. И Оля обнимает, мягко и аккуратно обнимает, да голову свою на плечо кладёт. Делает всё это, не зная о ком говорит её парень. Побрацкий виноват. Виноват, что сидел там и молчал, а в глазах играла паника, ужасная и всепоглощающая. Но не шевельнулся, ни когда конспект только рвали, ни когда тот уже был невозвратно испорчен. Душнова не виновата, что Дима думал, что это хорошая идея. Ведь всё-таки та его сестра, она же не причинит Олеже вред? Только вот Олежи там не было, для Оли Олежи больше не было. Дима тушит сигарету об пепельницу и кладёт руку на конспект. Аккуратно так, будто боится ранить. Не сжимает в руках, не дёргает его в сторону, стараясь оттолкнуть надоедливого сожителя. Конспект больше не был вещью, потому что кроме него ничего и не осталось. И тянется какая-то странная мысль в голове, что возможно Душнов может чувствовать, что может не всё потеряно. Но мысль тонет среди других, более отчаянных и печальных.