yearning, nightmare, ivan.

(долго)нежданный гость во снах не мучал желавшее отдохнуть сознание. его визиты, являющиеся адской агонией близости, а не пустяковым кошмаром, выбрали слово изощреннее банального «мучения». воспоминания, прошлое, отпущенная рука и ручей с уголка губ агнеца. а тилл позволял себе забываться, не гнал из головы прочь. акт мазохизма — выбор, он сам устанавливал хрупкую связь, даже если рвалось внутри, все было окружено иваном, тилл сам окружил себя иваном. диск без намека на пыль в укромном месте; ребенок, чьи глаза — его личная пытка; фотографии; подарки. раздражающее лицо ивана на каждом божьем листе. тилл выбрал не страдать, а хранить память, извиняться в тишине под цепями вины. сны — встречи, иллюзия счастливого настоящего. он запоминал и записывал все. яркие сны со смешками и улыбками. или подобные этому: с фантомным морозом, про дыру, что была не только в сердцах, но и между ними. тилл смотрел, задыхался, прятался, а бездна смотрела в ответ неустанно. она — абсолют, олицетворение умирающей звезды в груди ивана. поглощала? нет, опускала на дно своих объятий амбивалентно: с холодной яростью, застывшей между ребер; со страстным огнем, стремящимся к шее. под кожу, в самую жизнь артерий: присвоить, заполнить. дрожь, бешеное сердце, взывающее к спокойствию, но получившее пощечину. и тилл тянет руки к шее, рубца-имени под пальцами нет. там горят шрамы стремления сжечь рабское прошлое, там алеют свежие царапины от ногтей. тилл — заложник разума и обсидиановых глаз, что постоянным взором выжгли на нем клеймо. он вздрагивает, дышать невмочь: под ладонями открытая рана, обвитая бархатом, заполняющая комнату пульсаром алым. подстать крови жертвы ивана. иван был здесь, рядом, но до боли далеко. в самой пропасти, куда тилл за ним последовать не мог: его спаситель желал сближения огнем, но сам не пускал — веревка на шее затягивалась. –прости... иван, прости.. –в уголках собирались слезы, а иван бы назвал их алмазами. улыбнулся бы. и сейчас улыбался тоже. с печалью в ямочке, с болезненной преданностью. взгляд его не то сумбур, не то букет, чего тилл понять никогда понять не мог и отдергивал себя, как от огня. слишком много, неясно, незнакомо. тогда не смотрел, а сейчас приклеен, оторваться не может, падает в черноту, сгорает в алой точке. «ненависть — всë, что у тебя ко мне осталось» для них то не мысль, а подруга. почва для недопонимания, для острых зубов, вместо нежной хватки. острый язык вместо ласкового слова. полный нежной обиды взгляд. тилл головой трясет, тянет за веревку и жмурится от слабости. бархат –это сам иван. никогда не отпускающий. эгоистичный, как сам человеческий порок и самопожертвенный, как иисусова ладонь. всегда рядом. всегда где-то здесь даже после знакомства с ледяной гладью смерти, принявшей его падение. а сейчас уходит, горько-сладко смотрит. поворачивается спиной, а мрак ему служит псом: иван уходит, пропадает. бросает? оставляет? наказывает? отвечает той же монетой, что в детстве? тилл приставил бы руку к раскаленному железу, чем отпустил бы горячую, а теперь навеки холодную, ладонь ивана. –стой! с его отдалением аж дышать легче, словно крылья за спиной, а не груз воспоминаний-демонов. не успевает. тилл просыпается. вокруг темнота, грудь давит, а с уст лишь жалкий всхлип? хрип, а в мыслях громкое отчаянное «я скучаю». осторожное «вернись». и запоздалое «нужен мне». у тилла остались воля и стремление, цепкий взгляд и сила. и тоска во всем его существе. в его ресницах, под его ногтями, в легких и в крови. он скучает. не скажет, но передаст рисунком дрожащей рукой, дрожь та шла от сердца, из недр: бегущие слезы по щекам – его искусство. сжимающие простынь пальцы — исповедь. куда тяжелее чем мольбы жест. это признанный страх, это вина, замеченная со всем уродством. это любовь, застывшая в глотке.