Часть 4
14 июля 2025 г., 21:43
— Вы бледны, Зайцева, — произнесла Громова, не отрывая взгляда от экрана. — Перепады давления или специфика вестибулярного аппарата?
— Да... наверное, — пробормотала я, судорожно вцепившись в стакан с водой.
Молчи, Зайцева. Просто не выдавай себя.
— Или это запоздалое послевкусие ваших снов?
Я поперхнулась. Кашель вырвался так резко, что пара пассажиров впереди синхронно обернулись.
— Осторожнее, — сухо добавила она, даже не шелохнувшись. — Не хотелось бы терять перспективного светодизайнера из-за обычного бумажного стаканчика.
Слово «перспективного» в её устах прозвучало не как комплимент, а как отсрочка смертного приговора.
— Обсудим правки по Хектору, раз уж морфей вас покинул? — Громова кивнула на мою сумку.
Я послушно достала планшет, стараясь, чтобы пальцы не выбивали чечетку по стеклу.
— Зайцева, — её голос стал вкрадчивым и точным, как лазерный скальпель. — Если вы планируете задержаться в моих проектах, вам придется научиться дрессировать свои эмоции.
— Я стараюсь, — выдохнула я, чувствуя, как щеки начинают пылать.
— Старание - это удел тех, кто привык проигрывать красиво. Мне нужен результат, а не ваши внутренние терзания.
Воздуха в легких катастрофически не хватало. Я буквально кожей ощущала, как становлюсь пунцовой. Мы сидели в тяжелой, давящей тишине около часа. Я пыталась сосредоточиться на чертежах, но каждый раз, когда боковым зрением ловила её безупречный, точеный профиль, внутренности завязывались в тугой узел.
Зайцева... — предательски шепнула память голосом из сна.
Я снова покраснела. Это уже переходило все границы приличия. Она ведь не может знать. Не может читать мысли через закрытые веки, правда? Но Громова вдруг странно вздохнула и медленно отвернулась к проходу.
Она подозвала бортпроводницу. Я не удержалась и посмотрела. Даже то, как женщина уточняла время прибытия, выглядело как акт абсолютной власти. А потом она начала что-то писать в блокноте. Её почерк наверняка был как серия выстрелов - острый, каллиграфический, без единого лишнего штриха. Безумно сексуально и так же пугающе.
А я? Я рядом, как скомканный черновик, который по ошибке забыли выбросить. В памяти всплыл её взгляд из сна - жадный, темный. В реальности же она смотрела сквозь меня, как на файл, который нужно отредактировать или удалить.
— Почему в Хектор Юг такая избыточная плотность освещения на входной группе? — голос Громовой вырвал меня из марева мыслей.
— Простите? — я моргнула, глядя на неё с такой растерянностью, что самой стало тошно.
— Я задала элементарный вопрос по ТЗ, — в её голосе прорезалось опасное раздражение. — Это не студенческий клаузура. Здесь ошибки конвертируются в убытки. И в мою репутацию.
— Мы опирались на исходные данные отдела ландшафта.. — начала я, пытаясь собрать остатки профессионализма. — Там были жесткие требования по безопасности..
— И вы решили, что, данные - это догма, а не повод для анализа? — перебила она. — Вы инженер или копипаста?
Я замолчала. Громова сделала пометку в планшете. Резкую, и слишком жирную.
— Если хотите, чтобы ваши идеи жили дольше этой поездки, — Громова понизила голос до доверительного шепота. — Перестаньте играть роль жертвы обстоятельств. Защищайте свои решения. Хотя бы перед самой собой.
Я уставилась в пол. Лицо горело так, что, казалось, от меня можно прикуривать. Хотелось катапультироваться из этого кресла прямо в облака.
— Надеюсь, мы поняли друг друга, — она захлопнула чехол планшета. Звук был как удар крышки моего будущего гроба.
Прошло пять минут невыносимого конвоя, прежде чем я услышала:
— Вы собираетесь прятаться за иллюминатором весь остаток пути? — Громова вдруг наклонилась ближе, нарушая все мыслимые границы.
Медленно поворачиваю голову. Наши взгляды столкнулись на расстоянии ладони. У меня перехватило дыхание.
— Может, вы и не самый гениальный архитектор, Зайцева, — почти прошептала женщина, и в её глазах мелькнуло что-то пугающе-игривое. — Но вы определенно самый выразительный.
— В каком смысле?
— Ваше лицо как открытый документ на большом экране.
Я резко отвернулась к окну, чувствуя, как сводит челюсть от бессилия.
— Не переживайте, — добавила она, расслабленно откидываясь на спинку. — Я не привыкла читать мысли людей вслух.
Она всё знает. Она всё видит. Она играет со мной, как кошка с полуживой мышью.
Я в полной, грандиозной, катастрофической заднице. И самое жуткое.. мне начинает казаться, что этот пожар внутри единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам.
***
Зона прилета встретила нас рывком реальности, какая бывает, когда с тебя грубо сдергивают одеяло. Воздух в терминале застоялся, пропитавшись запахом жженого керосина, металлической пыли и хлорки. Мы шли в ногу, разделяя общую тишину, но я кожей чувствовала: наши маршруты пролегают в разных измерениях. Я поправила сумку, ремень которой немилосердно впивался в ключицу. Громова чеканила шаг чуть впереди. Женщина смотрела только в телефон, а я жадно ловила каждое её движение - от высокомерного разворота головы до уверенного изгиба бедер под дорогой тканью. — Водитель задерживается на десять минут, — бросила Громова, не удостоив меня даже мимолетным взглядом. — Хорошо, — выдохнула я, пытаясь унять дрожь. Город обдал нас влажным июньским зноем. Июнь в этом году выдался избыточным: слишком много шума, слишком много липкого напряжения. — Не уверены, что готовы ехать дальше? — вдруг произнесла она. Её голос прошел по телу электрическим разрядом. Как она это делает? Как она вскрывает мои мысли, точно опытный хакер - защищенный файл? — Я уверена, — тихо ответила я. — Просто… мне кажется, я вас разочаровала. — Разочарование возможно лишь там, где есть конкретные ожидания, — Громова закатила глаза, продолжая быстро печатать. — А я от вас ничего не жду. Это делает ваше присутствие по-своему полезным. — Полезным? — слово отозвалось во рту горечью. — У вас есть визуальный инстинкт. Взгляд не тренирован, но интуитивен. Вы не боитесь смотреть на вещи прямо. Даже если потом жалеете об увиденном. Я медленно подняла голову. Громова замерла с телефоном, сохраняя маску полнейшего безразличия. — Я не жалею, — я взяла паузу, подбирая ответ. — Просто иногда трудно не отвернуться. Впервые за день женщина посмотрела на меня в упор. Мягко. Лишенным всякого выражения взором. — Тогда не отворачивайтесь, — прошептала Громова. — Даже когда станет хуже, чем сейчас. Мы замолчали. Поток машин обтекал нас, как воду обтекает гранитный утес. Рядом с этой женщиной я ощущала себя глупой, маленькой девочкой, которая приняла утреннюю дрожь в пальцах за крутой поворот судьбы. Сумерки наваливались на город, небо серело, наглухо закрывая горизонт. Воздух стал тяжелым, пахнущим мокрым асфальтом и гарью. После стерильного аэропорта эта улица казалась иным миром: настороженным и холодным, в точности как взгляд моей спутницы. Я стояла чуть поодаль, не решаясь сократить дистанцию, и смотрела на её спину - прямую, отлитую из стали. — Вы дрожите, — заметила она, не оборачиваясь. Я вздрогнула, мертвой хваткой вцепившись в ремень сумки. — Не от холода, — честно ответила я. Хотелось, чтобы она это знала. Громова повернулась. Её глаза медленно скользнули по моему лицу, зацепившись за губы. Я непроизвольно дернулась, и этот импульс явно её заинтересовал - она иронично приподняла бровь, впиваясь взглядом в мои зрачки. В этот момент к тротуару бесшумно подплыл черный лакированный седан. Фары на мгновение ослепили нас, превратив в две фигуры на ярко освещенной сцене. Громова даже не моргнула. Я же едва подавила желание заслониться рукой. Водитель молча принял багаж. Громова села первой - властно, не дожидаясь приглашения. Я устроилась рядом, чувствуя, как кожа бедра едва не касается подола её пальто. Молчание Громовой заполняло салон плотнее любого разговора. — Вы часто немеете рядом с человеком, который вас пугает? — раздался её низкий, обволакивающий голос. — Я не боюсь вас, — я продолжала упрямо смотреть в окно на мелькающий бетон и стекло. — Жаль, — отозвалась она. — Страх, это отличный навигатор. Он безошибочно указывает момент, когда пора нажать на тормоз. — Тогда, может, вам тоже стоит начать бояться, — сорвалось у меня. Послышался короткий смешок - так смеются, когда выпад был неожиданным, но метким. — Смелость просыпается у вас исключительно к ночи? Я наконец повернулась к ней. Громова сидела в своей обычной манере: безупречно собранная, пальцы на погасшем экране телефона. Она смотрела на дорогу, но видела не машины, а их невидимые траектории. — Я просто не понимаю, чего вы от меня хотите, — выдохнула я. — С чего вы взяли, что я вообще чего-то хочу? — Потому что вы играете! — слова хлынули потоком. — Делаете шаг навстречу, а потом резко отступаете. Провоцируете, чтобы тут же закрыться на все замки. Это… — Это - что? — тихо перебила она. Голос стал глухим, почти лишенным обертонов. — Это нечестно, — закончила я. — Если вы что-то чувствуете, скажите. Если нет, прекратите этот цирк. Ваши взгляды, случайные касания и всё остальное. Машина плавно замедлилась на светофоре. Громова по-прежнему игнорировала мое присутствие, уставившись в лобовое стекло, поэтому прикосновение её руки отозвалось во мне почти паническим вскриком, застрявшим в горле. Женщина просто накрыла мою ладонь своей. Легкая, прохладная, совершенная - её длинные пальцы напоминали тонкие линии резца на холодном мраморе. — А если я буду честной, Зайцева? — её голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Вы найдете в себе силы на встречную искренность? Я задохнулась. Кислород перестал поступать в легкие, а пульс оглушительно забил в висках. — Не уверены, — почти неслышно шепнула она. — Предсказуемо. Она убрала руку. Медленно, с какой-то издевательской грацией, превращая этот жест в акт милосердия. — Иногда я сокращаю дистанцию, — продолжила она ровным тоном. — Исключительно ради того, чтобы прощупать порог устойчивости объекта. С профессиональной точки зрения, разумеется. Надеюсь, вы не приписали этому лишних смыслов? Я открыла рот, желая выплюнуть что-то едкое, хлесткое, защитное. Но связки онемели. — Всё, что я делаю, Зайцева, подчинено одной цели: увидеть, где в структуре пойдет трещина. У вас любопытная несущая система. Но сейчас в ней слишком много дефектов, — Громова откинулась на спинку кресла, обрывая диалог. Вспыхнул зеленый. Мы тронулись. Автомобиль скользил по городу практически бесшумно, лишь мокрый асфальт ритмично шелестел под шинами. В салоне царил густой полумрак, усиленный глухой тонировкой, отчего реальность за окном казалась размытой кинолентой. Громова сидела безупречно прямо. Её взгляд буравил пространство впереди, но она не видела дорогу. Она всматривалась в свою внутреннюю логическую бездну, где эмоциям и сомнениям не было места - только сухой расчет. Я чувствовала, как на каждом вираже меня сжимает невидимыми тисками. Простейшие действия - вдохнуть, пошевелить пальцами, казались преступно громкими актами неповиновения. — У вас часто бывают такие сны? — негромко спросила женщина, не поворачивая головы. Я вздрогнула, не сразу уловив смысл вопроса. — Простите? — Хаотичные. С лихорадочным румянцем и невнятным бормотанием. А потом взгляд, в точности как у свидетеля апокалипсиса. Я онемела. Отрицать очевидное было бессмысленно, Громова видела меня насквозь. — Обычная усталость. Издержки профессии, — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на высокую ноту. Женщина не улыбнулась. Но в её глазах что-то сместилось. Напряжение стало ощутимым, обволакивающим - это было похоже на острие клинка, замершее в миллиметре от сонной артерии. — Любопытно, — Громова чуть склонила голову, переведя на меня свой ледяной взгляд. — С учетом того, что в этом сне вы настойчиво шептали моё имя. В этот миг мне захотелось аннигилировать. Провалиться сквозь кожаное сиденье, исчезнуть в недрах мотора, что угодно, лишь бы прекратить эту экзекуцию. — Я... я не помню. Вам, должно быть, показалось, — я отвела глаза, судорожно накручивая прядь волос на палец. — Мне редко что-то кажется, Зайцева, — резюмировала женщина. Её брови оставались неподвижны, чего нельзя было сказать о взгляде - он вонзался под ребра, не оставляя шанса на спасение. — И у вас есть крайне неосторожная привычка. Вы краснеете всякий раз, когда пытаетесь солгать. Я замолчала, окончательно лишившись способности дышать. Аргументы закончились, осталась только эта удушливая тишина в салоне черной машины.
