morpho peleides

У дворецкого семьи Транси обязанностей много: их список настолько длинный, что возникает вопрос, зачем вообще нужны три лакея и горничная. Бесполезный балласт, так иногда называет их Клод про себя. Смотрит на каждое демоническое отродье как на раздражающую сошку. Иногда сталкивается взглядом с Ханной, и она отводит глаза первой, словно трусит. Клод знает, что на самом деле она его не боится. Наоборот, смотрит из засады хищной лисицей, цепко следит за каждым его действием, вслушивается ушками в каждое его слово, отчасти проверяет его на прочность и преданность. Не то, чтобы Клод слишком преданный демон в принципе. Он заведует кухней, прачечной, бухгалтерией, отвечает за то, чтобы поместье выглядело с иголочки, приводит в порядок сад в любое время года. Быть дворецким семьи Транси означало быть идеальным. А это отлично вписывалось в его парадигму, отчего он мог поиграть в дворецкого еще немного, пока его хозяин не будет удовлетворен. Через пару месяцев после того, как Алоис Транси получил титул от покойного мерзкого батюшки, навсегда распрощавшись с именем деревенского мальчишки Джима Маккена, у него появилась манера менять хобби как перчатки. Сначала он изволил пожелать научиться играть на скрипке; затем — рисовать с натур. День за днем он пробует что-то новое, пока однажды, в тревожном порыве и знакомом Клоду приступе ненависти к себе, не прячется в оранжерее, выходящей пристройкой в часть сада на заднем дворе. — Смотри, Клод! — Клод приносит туда чай, даже если его не просят; его хозяин как щенок выпрашивает любую толику внимания, и, если пользоваться методом кнута и пряника, то даже как-то получается уживаться с этим вздорным человеком. Клод подставляет ладонь, и Алоис сажает на его руку в белой сухой перчатке бабочку с синими-синими крыльями. У нее тонкий хоботок, немного изогнутый к кончику. Им она собирает нектар с цветов, наполняет себя, живет свои два-три-пять дней, но до этого выбирает цветок посимпатичнее. Иногда бабочку съедает птица. Иногда — паук. Бабочка его совсем не боится. Ее крупные крылья медленно раскрывались и закрывались, демонстрируя черную кайму по краям и точечный узор. Ее тельце кажется невесомым и хрупки. Можно сломать одним движением руки, прихлопнуть как назойливого комара. — Красивая же? Ну? Скажи же, что красивая! — Алоис заглядывает ему в глаза, его рот приоткрыт как клюв у голого морщинистого птенца, требующего корм. В горле бездна, которую нужно наполнить трепещущими червями. Клод делает легкий жест рукой, и бабочка взлетает над их головами. — Красивая, ваше высочество, — сухо соглашается Клод, и его очки бликуют на солнечном свету, скрывая его истинный взгляд, направленный за пределами блеклого немного пыльного стекла. — Все еще бесчувственный чурбан, — вздыхает Алоис, разворачиваясь на коротких звонких каблуках по каменной тропинке. — Тебе даже неведома красота природы, Клод! Демоны все такие каменные и холодные? Я не каменный, я не холодный, хочется ответить Клоду со снисходительной ухмылкой. Протянуть руки, коснуться его лица, провести большим пальцем по его нижней губе, обязательно задрожавшей бы от негодования и испуга, сопряженного с одержимым вожделением. Алоис бы застыл, выпрямил спину и замер, ожидая от него большего. Потом заулыбался бы, одними губами, без оскала, и такая улыбка стала бы воплощением надменности человека над демоном. Его хозяин решает разводить бабочек. Он требует от Клода создать для них идеальные условия посадить как можно больше цветов, и теперь у них райский сад из библейских книжек. Клод подчиняется. Подчиняться человеку взамен на бессмертное и великое, безмерно вкусное и заполняющее самое страшное, что есть в демоне — пустоту. Дважды в день он должен опрыскивать цветы и дважды в неделю поливать их корни. Бабочки плодятся быстро в столь безмятежных условиях. Сначала гусеницы пожирают листья, набираясь сил перед метаморфозой; следом куколки виснут гроздьями винограда по деревьям, и их можно срывать и растаптывать. Тогда выльется жидкость. Если же куколка остается цельной в руках господина, то из нее вылупляется бабочка. Она пробивает себе путь наружу, ее слабые крылья медленно твердеют. Но на подходе они грязные, склизкие и слабые, готовые сломаться в любой момент. От цветов неприятно пахло. Бабочки напоминают ему глупого и нерадивого хозяина. Те слишком легко запутываются в паучьи сети, и Алоис Транси не исключение. Джим Маккен висит на паутине как на распятии. Бабочки его на удивление любят, если они вообще способны на любовь. Должно быть потому, что хозяин его тоже любит. Ненавидит. Но просит дожидаться, когда он уснет, требует переделывать завтраки и переворачивает кувшин с водой во время банных процедур. Клод среди них как самая настоящая лесная фея: иронично, что так его и звали в легендах. Люди любят удивляться, когда вместо фейри им встречается дьявол. Алоис сидит за столиком на изящном стуле и пьет чай, подражая манерам истинного аристократа. Смотрит за тем, как он ухаживает за садом, взглядом надоедливой пиявки, и Клоду остается гадать, что этот сумасбродный ребенок выкинет. Когда Алоис смотрит так, это означает, что он что-то задумал. В его взгляде чудится отголосок ревности, словно бабочки отняли у него персонального выходца из ада. Никто не может отнять меня у вас, мог бы заверить Клод, но не собирается. Никто не может отнять вас у меня, скажет он при случае в следующий раз. Его пряник. — Клод, — тянет Алоис в какой-то момент, и выточенный холеный дворецкий застывает с лейкой, ожидая дальнейший приказ. — Ко мне. Он идет к нему, окруженный десятками порхающих созданий, и Алоис брезгливо кривится. Он что-то поднимает перед собой, тянет вперед, и Клод видит синюю-синюю бабочку со сломанным крылом. Ее попытки вырваться безуспешны, и она кажется ему жалкой. Алоис хмыкает себе под нос, кривит губы не то в ухмылке, не то в помпезном оскале. — На колени, — Клод опускается на одно колено у его бедер, облаченных в неприлично для любого ребенка короткие шорты, высокие черные чулки. Ботинки на коротком каблуке нервно постукивают, и Клоду думается, что ему, стоит озаботиться чужим внешним видом. Алоис сжимает пальцы на его щеках под скулами, и Клод послушно открывает рот, ни о чем не спрашивая. Он тянет язык на себя, самый кончик, кладет бабочку и с упоением произносит: — Ешь. Бабочка не может улететь из его рта, она борется за свою жизнь отчаянно и в чем-то красиво. Клод смыкает зубы, и целое крыло торчит меж его бледных тонких противных губ. Клод знает, что Алоис ненавидит их за то, какие слова они говорят. Но также знает, что его молодой контрактор жаждет их как обезвоженный в пустыне. Он ест, чтобы жить. Живет, чтобы есть. Однажды вместо хрустящего хитинового брюшка бабочки на его язык ляжет сладость обреченной, изможденной и измученной. Наполненной тщеславием и отчаянием, растленной и полностью опустошенной, чье желание словно зыбкий песок. — Ты съел ее! — взвизгнул Алоис, резко отходя назад и роняя стул верх ногами. — Ты… ты правда… Словно монстр. Клод поднимает на него глаза, видит в ответ нечто безумное и одновременно с этим восторженное. Алоис едва сдерживает рваный гавкающий смех, а потом прыгает вверх, пытаясь поймать еще одну бабочку в свои еще не ставшие взрослыми пальцы. Ему удается сломать крыло серо-голубой бедняжке, и он, покружившись вместе с ней в счастливом танце, занес ее над головой. — Я тоже съем ее, Клод. И тогда мы будем похожи! — восклицает Алоис, и в его глазах мерцает его собственный дьявольский огонек. Его конечности пробирает легкая брезгливость. Клод не останавливает. И тогда Алоис хрустит бабочкой на зубах, а на его глазах выступают слезы доподлинного счастья. У дворецкого семьи Транси много забот и обязанностей, которым он обязан следовать и что должен выполнять на подкорке своего мозга. Иногда их становится больше, а иногда меньше. Такое случается, когда господин, которому дворецкий служит, становится несколько буйным и непредсказуемым. Алоис, уходя из оранжереи приказывает: — Вытрави их. Надоели. — Слушаюсь. Клод улыбается себе под нос, поправляя очки. Сегодня у всех пауков его поместья — пир.