Инструктор по сердечным делам

Минхо не умеет плавать и терпеть не может пляжи. Точка. Аксиома. Но, откровенно говоря, не особо парится. Пока все эти «счастливчики» летом гоняли в аквапарки и жарились на песке, Минхо успел прокачать куда более полезные навыки — как отказываться от лишнего общения без слов «иди», «на» и «хуй»; как делать вкуснейший айс-американо в домашних условиях и пить его сразу с тремя котами в обнимку, и как включить кондиционер так, чтобы не протянуло спину-шею-задницу, потому что двадцать шесть лет вам не шутки, а болеть может и от ссаного сквозняка. Вода, жара, толпы в купальниках — не его это. И ладно бы просто «не нравится», но у него есть причины. Весомые. Желание учиться плавать умерло в Минхо ещё в далёком детстве, когда отец, вдохновленный методиками выживания в дикой природе, без лишних прелюдий крикнул: «Да там не глубоко!» и швырнул его в бассейн. Инстинкты самосохранения (вопреки тому, что у людей их нет), конечно, сработали — Минхо тогда каким-то чудом догрёб до бортика. Но с тех пор он решил: спасательные круги придуманы не зря, и в воду он больше не полезет ни при каких обстоятельствах (ладно, окей, в мелководье за рыбёхой он лезет без истерик — но это другое!) Не всрались ему эти красивые фоточки на фоне волн и закатов, и вообще, пиво можно пить и на рыбалке, не вступая в контакт с людьми и не снимая одежду, и, кстати, походы в горы — тоже кардио и отличное снотворное — спишь потом как младенец!.. С пляжами всё ещё сложнее, чем с плаваньем. Он их не любит. По ряду личных, эстетических и терапевтических причин. Во-первых, у него есть шрам после операции. В детстве он был небольшим, таким, какой и не заметишь, если не присматриваться, но с возрастом он растянулся, став довольно приличным — таким, знаешь, кинематографичным, как у серьёзных мужиков из боевиков. Минхо, однако, от этого легче не становится. Каждый раз, когда он снимает футболку, у него ощущение, что окружающие видят не его, а снимок из Википедии с примером какой-то неизлечимой болячки. Дебилизм? Однозначно, но Минхо уже смирился со своим диагнозом и не жалуется. Во-вторых, на пляже слишком много красивых мужиков. Много. Слишком. Не все, но большинство выглядят, как назло, так, будто родились с подкачанными мышцами, а не заработали их потом и болью. А у Минхо, как бы это сказать, морально тяжелое положение: он гей с фетишем на красивые жопы. И когда ты пытаешься держаться в рамках приличия, а рядом кто-то влажный, мускулистый и без стыда, это прям настоящее испытание. Особенно в очереди к бару за холодным пивом, когда вы стоите близко. Друзей все его болячки, причины и их «весомость» не ебут от слова совсем. Кто-то, конечно, более лоялен к его «приколам», но есть и бесцеремонные кадры вроде Хёнджина. Хёнджин и раньше не отличался повышенной мозговой активностью, но с появлением Феликса вообще поплыл. Минхо, конечно, всё понимает — у них там ещё конфетно-цветочный период, секс семь дней в неделю и готовность отдать последние трусы, лишь бы ему было хорошо. У Хёнджина такое впервые — а Минхо в курсе всех его недомуток — и поэтому это бесит, но не слишком. Это можно оправдать. Это можно терпеть. Даже Хёнджиновы дебильные звонки в три ночи о техниках минета и голосовые в процессе он как-то смог пережить. Но, блядь, когда тот просит поехать компанией на Чеджу, потому что «Феликс скучает по Австралии, но это дорого, поэтому вот, а ещё он хочет с нами всеми» и бла-бла-бла — вот тогда Минхо просто вылетает. Он шлёт его на хуй сразу. Один раз, потом второй — уже с аргументами, где упоминаются жара, песок в трусах и то, что Минхо вообще-то интроверт и предпочитает отпуск без свидетелей. На третий раз просто перестаёт отвечать на звонки. Тогда Хёнджин подключает тяжёлую артиллерию — Чан пишет «ну пж, у нас уже машина арендована», Феликс скидывает гифку с котиком, а Сынмин, которого Минхо вообще почти не знает, внезапно лайкает его старую фотку с рыбалки. Стало тревожно. А потом Хёнджин приходит лично, встаёт со щенячьими глазами в дверном проёме, как герой в дешёвой дораме, и с лицом мученика выдаёт: «Ну ты чё, Ликсу обидно будет». Минхо смотрит на него с такой ненавистью, что у нормального человека вся любовь к человечеству бы в тот же миг испарилась. Но это Хёнджин — его лучший друг со средней школы и по совместительству влюблённая сопля. А у Минхо, как назло, есть сердце. Говённое, но мягкое. Так что через день он уже со щенячьими глазами, как герой в дешёвой дораме, выпрашивает у начальника две недели отпуска на сентябрь. Наступает день отпуска. Солнце слепит, дети позади орут, а Минхо стоит в очереди на посадку и спрашивает себя, в какой момент его жизнь пошла на откос. Летят всего час, но ощущается это как персональный ад — Минхо же ещё высоты боится. В машине до отеля его начинает тошнить — рядом сидят два вонючих тела (Чан и Сынмин), а Хёнджин ведёт машину так, будто они в ГТА, потому что Феликс к нему липнет даже за рулём. К Феликсу, конечно, овердохуя вопросов (например, как он повёлся на этого идиота), но главный: почему он — нормальный, блядь, парень — с Хёнджином превращается в комок кринжовых английских фразочек и бесконечных обнимашек?! Хёнджин, зараза, светится, как новогодняя гирлянда. И Феликс сияет не хуже. Минхо ощущает себя нелепой игрушкой гнома на фоне этого конфетного ужаса, а всё, чего он хочет, — это кондиционер, шторы и холодное пиво. На пляже жарко, многолюдно и слишком телесно. Минхо демонстративно остаётся в футболке, и никто его не донимает «советами» снять её — на том спасибо. С появлением пива и закусок обстановка разряжается: все по-быстрому бегают искупаться, Хёнджин и Феликс задерживаются где-то в стороне, долго-долго обжимаясь, но потом возвращаются и разговор заходит за работу, быт и вот это всё житейское. Когда солнце уже клонится к горизонту, начинают обсуждать планы на отпуск, которых оказывается не так много, как Минхо ожидал. Кто-то предлагает пойти вечером на пляжную вечеринку, остальные подхватывают, а Минхо не возражает — бухнуть никогда не плохо. На пляжной вечеринке оказывается, как всегда: Хёнджин сюсюкается с Феликсом, будто они в каком-то мюзикле для младшей школы — держатся за руки, щебечут, делают селфи в неоновых лучах подсветок. Чан быстро сливается в сторону и уже через десять минут обнимается с какой-то девчонкой у стойки, а Сынмин исчезает вообще бесследно — возможно, уплыл. Минхо это устраивает — он никогда не нуждался в чужой компании в отпуске, ему и без них всех хорошо. Порядком наклюкавшись, он берёт очередной коктейль — «Секс на пляже». Иронично. У него секса на пляже никогда не было и, скорее всего, не будет — потому что Минхо терпеть не может ни пляжи, ни секс вне нормальных условий. Все эти розовые сопли — пережиток пубертата. Как и фантазии о чём-то экстремальном. После случая с капотом на, казалось бы, пустой парковке он зарёкся: никакого интима за пределами спальни. Ему двадцать шесть, камон. Он взрослый, серьёзный мужик. И эти мысли — точно не его. Это алкоголь шепчет, будто ему тоже нужно вот так — как у Хёнджина. С поцелуями в лоб, с идиотскими обнимашками в закате, с кем-то, кто будет держать за руку на публике и не стесняться. И… И вообще, хватит. Потому что песок во всех промежностях — это не прелюдия, а пытка. И потому что он не Хёнджин. Он — Минхо. И он просто хочет спокойно допить этот коктейль, дойти до воды, вдохнуть морской воздух и напомнить себе, что одиночество — лучший выбор после всего говна, что с ним происходило. Минхо продирается сквозь толпу, крепко сжимая в руке пластиковый стакан с коктейлем. Биты музыки вибрируют в груди, кто-то старается успеть за словами, кто-то просто визжит, пытаясь показать как же им весело, и он почти выходит из этой зоны, ближе к набережной, когда врезается в кого-то боком — резко, с характерным звуком хлюпающего льда, и половина коктейля «Секс на пляже» оказывается на чьей-то рубашке. — Блядь, — говорит Минхо одновременно с парнем, в которого врезался. — Прости, пожалуйста, моя вина, — восклицает незнакомец, хватая его за руки так, будто это может исправить факт пролитого коктейля. — Я, вообще-то, шёл нормально, честно, просто там парень прошёл с собакой, и она… ладно, тупое оправдание. Короче. Серьёзно, прости. Рубашка дешёвая, я дешёвый, всё нормально, жить буду. Незнакомец говорит быстро, путается в словах, причём так очаровательно искренне, что Минхо в какой-то момент перестаёт улавливать смысл. Центр его внимания смещается куда-то в сторону: как липнет мокрая рубашка со смеющимися ананасами к чужому телу, как виднеется сквозь неё тонкая талия и широкие плечи, как капли алкоголя стекают по медово-смуглой коже и как взъерошены его волосы. Алкоголь шепчет: симпатичный. Алкоголь добавляет через громкоговоритель: охуительно симпатичный. И Минхо, не споря, просто моргает. Незнакомец уже поворачивается, чтобы уйти, всё ещё держа его за руки и тараторя: — Я, если что, не в обиде, не переживай, бывает, классный коктейль, кстати, и ты классно выглядишь, да… И тогда Минхо не даёт ему отпустить себя, крепче хватая за запястье. Просто — чтобы удержать, чтобы не растворился в толпе. Просто — потому что (охуительно) симпатичный, милый и сто процентов хотя бы би. И, возможно, потому что алкоголь подсказывает: «Ну давай, ну а вдруг?» Незнакомец оборачивается с каким-то нетрезвым (глаза затуманены, губы приоткрыты) «почему бы и нет?» — и всё происходит за долю секунды. Он делает неуверенный шаг вперёд, чуть склоняет голову. Глаза с отражением неоновых подсветок на миг замирают на Минхо, будто проверяя: точно ли можно? И тут же — на кончиках пальцев, будто импульсом — поддаётся вперёд. Все его «мне двадцать шесть лет» и «я из этого вырос, камон» растворяются во вседозволенности, дарованной алкоголем, и чужих губах. Столкновение случается быстро, но не нерешительно. Как будто вся эта ситуация с коктейлем и мокрой рубашкой с ананасами была частью плана обоих. Губы незнакомца мягкие, чуть солоноватые, но больше в них сладости — то ли от пролитого коктейля, то ли от чего-то другого. Минхо цепляется руками за талию и шею, незнакомец — горячим дыханием за щёку. Запах — морской воздух, песок и что-то фруктовое, липкое, как персиковый ликёр. Поцелуй спонтанный, короткий, но не скупой. Нет, в нём достаточно — жаркости, хмельного любопытства и какой-то наглой уверенности. В нём нет ни капли расчёта, только порыв и это подростково-наивное «ну а вдруг?» Что удивляет Минхо во всей этой ситуации больше всего — ему понравилось. Может, в этом есть заслуга алкоголя — а он очень пьян, — но ведь главное другое, правильно? Он не успевает ни вдохнуть, ни выдохнуть — только почувствовать, как пальцы незнакомца чуть сильнее сжимают его руку, как он тянет ближе, словно боится, что оттолкнут. А потом — всё. Незнакомец отступает, облизнув губу. — Это, — начинает Минхо, запинаясь от осознания. — Было классно. — Ну, ты ухватил меня за руку, а я подумал — знак, — виновато улыбается парень. Улыбка у него, кстати, очень милая, во все тридцать два. Минхо ловит себя на мысли, что не видел таких раньше. — Если что, это был алкоголь, а не я. — Алкоголь — мудрый ублюдок, — согласно хмыкает Минхо. — Давай я куплю тебе «Секс на пляже»? В знак извинения и благодарности за инициативу. — Я бы от секса на пляже не отказался вообще, но… — парень моргает, словно, наконец, опомнившись, и нервно хихикает. — Коктейль тоже подойдёт. Они добираются до барной стойки бок о бок, но в какой-то странной тишине, будто никто из них не знает, как вести себя после случайного поцелуя на пьяную (всё ещё пьяную, кстати) голову. Минхо заказывает два «секса на пляже», мысленно угорая с того, как абсурдно-интересно сложился его вечер, после двух лет обета без-розовых-соплей-и-экстрима. Кинув на барную стойку купюру со словами «без сдачи», он, наконец, рассматривает своего внепланового спутника внимательнее. Близко. Под неоновыми лучами подсветок и идиотского шара из начала двухтысячных, с рокотом музыки в грудной клетке, с едва уловимым запахом моря — и с этими тёплыми, смеющимися глазами. Джисона. Минхо услышал это имя минуту назад, но только сейчас, с пластиковым стаканом в руке, оно наконец оседает в голове. — Минхо, — говорит он в ответ на взгляд и слизывает с верхней губы коктейльную пену. — Немного слепой, немного не умеющий держать стаканы. Джисон смеётся — открыто, заливисто, с лёгким покачиванием вперёд, как будто его правда очень развеселило. — Это моё первое такое знакомство. Вот друзья удивятся! Всё у меня было, но каких-то левых парней на вечеринках я ещё не целовал! — Должен сказать, это был хороший поцелуй, — честно говорит Минхо, чуть покачивая стаканом в руке. — Иногда алкоголь может подталкивать к правильным решениям. По правде говоря, Минхо не до конца уверен, правильным ли это решение было. Ну, типа, потому что ещё где-то десять минут назад он плевался на сюсюканье Хёнджина с Феликсом, топил внутренние обиды и зависть «Сексом на пляже», проклинал пляжи и всякие случайности, а сейчас — сидит со случайным парнем, на которого случайно пролил коктейль и который его потом случайно засосал. И, самое главное, внутри — вот это импульсивное, сердечное, отвечающее за чувства — не отзывается негативно, только мозг продолжает бубнить: «Ы-ы-ы, двадцать шесть лет, Минхо, нахуя?» Минхо понятия не имеет нахуя, поэтому топит мысли алкоголем; тот нашёптывает: «Да, одиночество лучший выбор, но забавы ради можно ведь, ну?» Дальше всё как в очень странном сне. Не пугающем и не бредовом, а из разряда «никогда бы не подумал, что мне это понравится» Джисон оказывается из тех, кто сначала говорит, а потом думает. Он часто сбивается, перескакивает с темы на тему («Когда я был со своим другом — мы, кстати, ещё со средней школы знакомы, ждали обед в столовке, как же там отстойно…»), делает руками какие-то миниатюрные танцы, пока рассказывает, и честно не замечает, как вовлекает — жестами, улыбкой, вот этой искренней реакцией на всё подряд. Минхо сначала просто слушает и кивает, больше фокусируясь на том, как у него краснеют уши, когда он начинает говорить быстрее. А потом не замечает, как начинает смеяться с его рассказов. И, что удивительно, не снисходительно, а потому что история, как Джисону запихнули в рот одуванчик, реально смешная. У Джисона, как выясняется, аллергия на персики, но он всё равно иногда их ест — «Жизнь одна, и она должна быть вкусной, даже если у тебя потом чешется шея, кстати, комары…» Он работал официантом, потом баристой, потом пытался вести музыкальный блог, потом вляпался в какую-то MLM-фигню и писал тексты для кафе и блогеров-не-миллионников, а теперь владеет небольшой школой для сёрфинга. Звучит странно, не связано между собой, но он говорит об этом так увлечённо, будто это не работа (перейди на Федота), а билет на Марс. Минхо в какой-то момент ловит себя на мысли, что ему реально интересно слушать, как Джисона за двадцать четыре года потаскало. А потом, после второго «Секса на пляже», — на другой: «Он как квокка. Или белка. Или квокка на кофеине. Серьезно, почему он такой милый?» — А ты? — спрашивает Джисон, поставив пустой стакан на стойку. — Что делает Ли Минхо, кроме как поливает людей коктейлями? Минхо моргает, обрабатывая в голове вопрос: — Ну… Живу, работаю хореографом в студии. Завтракаю айс-американо, обедаю айс-американо, ужинаю айс-американо. — А на десерт? — Айс-американо с сиропом. — У тебя с сердцем всё в порядке? Тебе двадцать шесть уже, вообще-то, — со злорадством хихикает Джисон, закидывая в рот кубики льда из стакана. Минхо подзывает бармена и заказывает два «Куба-либре». — Говённое, но работает, вроде. Не жалуюсь. Они смеются. И теперь уже он рассказывает — про СунДунДор, которые ведут себя, как квартирные хозяева; про работу, которую он, к своему же удивлению, любит. Про то, как два года назад решил не влюбляться, потому что «всё равно потом больно», и как ему совершенно нормально быть одному, только иногда — вот буквально иногда — становится завидно и хочется денёк (один, не больше) прожить с розовыми соплями и радугами, как в подростковом возрасте. — А ещё у меня никогда не было секса на пляже, — говорит Минхо, потягивая хер-пойми-какой по счёту коктейль, просто, потому что ему нравится, как звучит голос Джисона в шуме. — И, честно говоря, я бы и не хотел. Я за комфорт. Простыни, носочки, подушка, ну, максимум — диван. — А вдруг у тебя просто не с теми было? — проговаривает Джисон со слишком умным видом — Нострадамус во плоти, бороды только не хватает. — Может быть, — ухмыляется Минхо. — Но я песок в принципе не люблю. О том, что он не умеет плавать и терпеть не может пляжи, Минхо каким-то чудом удается умолчать. Реально чудом, потому что последние несколько часов слова льются изо рта без предварительной фильтрации. Джисону — владельцу школы для сёрфинга и, вообще-то, инструктору — об этом знать необязательно. Последний коктейль плавно уходит вниз, алкоголь приятно разогревает грудную клетку, музыка с каждой минутой становится всё громче, и в какой-то момент Джисон наклоняется ближе, чтобы переспросить, и локтем чуть касается его руки — мягко, почти мимолётно, но так, что внутри у Минхо что-то сладко трещит. Может, двухлетний обет без-розовых-соплей-и-экстрима. Им становится душно. Или шумно. Или и то, и другое. — Пошли? — спрашивает Минхо, обводя рукой воздух. — На набережную, там тише. — А вдруг ты маньяк? — А ты уже поцеловал меня. Первым. Поздно бояться. Они выходят. Воздух на улице прохладный, но не слишком — летний вечер на курортном острове, всё как в рекламе освежающего напитка. Слева — мерцающий берег, справа — пирс с чужими яхтами, за спиной — шумная вечеринка. Джисон идёт немного впереди, а потом вдруг замедляется, будто подстраивается под шаг Минхо, но путается в своих ногах и падает лицом в песок. Поэтому они смеются снова. Уже в другой тональности — не «просто ржачно, как другие падают», а «мне с тобой реально хорошо» и «я такой пьяный». Минхо этого почти не осознаёт, но в какой-то момент ловит себя на том, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Не из-за коктейля, не из-за неона и даже не из-за лёгкого пьяного кайфа. А потому что Джисон продолжает говорить — про жизнь, про себя, про то, что у него иногда бывают тревожные вечера и что музыка его спасает, — и Минхо слушает. И хочет слушать ещё, хотя он, вообще-то, идёт по ненавистному пляжу за инструктором по, блядь, сёрфингу — идеальная совместимость, да. Но это не смущает. Это — так же, как и влюблённая сопля-Хёнджин — остаётся чем-то, с чем можно мириться. Особенно, если не говорить об этом каждые две секунды (как Хёнджин о Феликсе). По крайней мере до того момента, пока Джисон не предлагает искупаться. Он снимает кроссовки и, кажется, собирается уже стянуть рубашку, пока Минхо всё ещё обрабатывает предложение. Навык отказывать людям без слов «иди», «на» и «хуй» отточен в нём хорошо, но из-за алкоголя чуть притупляется. Ну, или из-за того, как Джисон на него смотрит: с широкой улыбкой и искрами в глазах, как у ребёнка, который только что придумал очередную шалость. — Серьёзно? — Минхо смеётся, пытаясь скрыть панику. — Мы пьяные. Ночь. А ты хочешь пойти в море? — Ну да, — искренне кивает Джисон, и его руки замирают в нескольких сантиметрах от пуговиц на рубашке. — Это же идеальное время. Никого нет, луна — романтика, освежающая вода — вау. Всё сходится. — Мы пьяные, — напористее напоминает Минхо. — Идеальное время утонуть. — Да не утонем мы, господи. Мы же не с головой полезем. Просто… чуть-чуть, ну? Минхо молчит. Очень долго. Смотрит на мокрый песок, на качающуюся воду, на слишком лёгкие движения Джисона, который, похоже, мысленно уже разделся до трусов. Его не устраивает вообще многое — от песка в кроссовках до того, что его пытаются вытянуть из личной зоны комфорта. А главная причина для его недовольства — страх. Очень конкретный и очень глубокий. Он вздыхает, опускает взгляд и мнёт в пальцах край футболки. — Я не умею плавать, — быстро проговаривает Минхо. Как будто, если сказать быстро, прозвучит не так стыдно для его-то возраста. Но Джисон не смеётся. Не хихикает и не делает этого дурацкого «серьёзно?», к которому Минхо привык, не издает раздражающего «о-о-о» с сочувствием. Он просто кивает. — А, — говорит он, как будто это что-то обыденные. Типа «я не люблю кофе с молоком». — Ну, тогда в другой день. Я тебя научу. Минхо моргает, обрабатывая услышанное. — Прости? — Ну, типа, если захочешь ещё встретиться, я могу научить заодно. У меня корочка есть, — он тут же делает прямоугольник пальцами, изображая диплом или сертификат. — Я учу людей стоять на волнах. Плавание — вообще не проблема. Минхо молчит. Потому что сказать «нет» будет как-то грубо, а других вариантов пьяный мозг не даёт. Заточенное умение отказывать притупляется, как стекляшка выброшенная в океан. А сказать «да» — это уже как будто соглашаться на большее, чем пьяный поцелуй и приятный диалог за коктейлем. Как будто впускать. А он не уверен, хочет ли проворачивать такое снова. Мозг по-прежнему не кликает, как бы Минхо ни пытался думать. Потому что Джисон улыбается — широко, по-детски, открывая вид на десну. В его улыбке нет напора, он ею не давит, а как будто предлагает — на будущее, без срока годности, без обязательств. Как в переписке — «Захочешь продолжить разговор — пиши». — Может быть, — произносит Минхо, рассматривая собственные следы от шагов на песке. — Когда-нибудь… Ответ невнятный, конечно, да, но на другой Минхо сейчас не то что способен. Джисон просто говорит: «Окей», обувается, вприпрыжку отряхивая носки от песка, и предлагает обменяться KakaoTalk. Они продолжают идти вдоль воды, когда Минхо, наконец, находит в себе смелость рассказать о том, почему не умеет плавать и как терпеть не может пляжи. Джисон сначала внимателен, но, вновь почувствовав себя комфортно, начинает немного стебать. Действительно «немного», не как Хёнджин. И Минхо это не бесит, а даже забавляет, потому что да, на то они и люди — чтобы иметь разные предпочтения, но всё равно уметь находить что-то общее. Джисон боится любой живности, будь то стрекоза или таракан, когда Минхо ни горячо ни холодно. Джисон больше любит собак, потому что когда-то, лет в десять, у него спиздил шашлык дикий кот, укусив в придачу за палец. А из общего у них любовь к ночным прогулкам, нелюбовь ко дню ног в спортзале и отсутствие режима сна. Сегодня режим тоже отсутствует. В четыре утра — после прогулки вдоль берега и ещё одного коктейля («На коня, чтобы точно охренеть утром, ой, блин, мне же на работу…») — Минхо заваливается в свой номер с кучей пропущенных от друзей и приятной наполненностью в грудной клетке.

***

Проснувшись, Минхо не сразу собирает картину прошедшей ночи воедино. Воспоминания возвращаются нелинейно, но быстро, поэтому уже через десять минут он чистит зубы, отвечая на сообщения обеспокоенных его пропажей друзей и охуевая. Хотя «охуевать» кажется ему недостаточно сильным глаголом. Ну, потому что он сначала пролил коктейль на какого-то парня, потом засосался с ним, а затем начал знакомство так, будто всё в порядке вещей и так принято. Будто ему ещё днём не хотелось блевать от всех этих розовых соплей между Хёнджином и Феликсом. Но что вводит в состояние «охуевания» куда сильнее — сообщения в чате с парнем. То есть Джисоном, да. Оказывается, по возвращению в номер Минхо сам написал ему с предложением встретиться, чтобы научиться плавать. Плавать, блядь. На пляже, где нужно снять футболку и ступить в засраный песок своими девственно-чистыми ножками. Пиздец! Но слова уже сказаны, сообщения отправлены, доставлены и прочитаны, а воодушевленное «я напишу, как освобожусь :)» от Джисона… существует, да. Этого, в принципе, достаточно, чтобы заставить Минхо чувствовать себя должным. Он хоть и с говённым сердцем, но не настолько — обещания уж точно умеет сдерживать, раз оказался на Чеджу ради друзей. Весь день Минхо проводит с друзьями, вяло оправдываясь, что «да всё окей, просто было душно, вышел подышать и уснул на пляже», ловит пару подозрительных взглядов от Хёнджина и даже умудряется поспать на лежаке с полотенцем на голове, чтобы никто не трогал. А аккурат шести вечера от Джисона приходит сообщение: han: я освободился пораньше. вода просто охуенная сегодня!!! жду :) Минхо тяжело вздыхает, но всё же находит в себе силы ответить вежливым «до скорого». Друзьям говорит что-то невнятное, собирая попутно вещи; обещание вернуться к ужину, чтобы «все вместе», и какой-то бред про усталость, головную боль и расстройство кишечника. М-да. Локация, которую скинул Джисон, находится всего в двадцати минут ходьбы, и Минхо этого времени хватает с головой, чтобы накрутиться, раскрутиться и мысленно свернуться калачиком, забившись под одеяло. Но при виде Джисона в мокром обтягивающем гидрокостюме складки недовольства как-то сами разглаживаются, и брови выпрямляются. — Ого, — вырывается вместо приветствия, прежде чем Минхо понимает, что лучше было просто молчать. Хорошо, что просто «Ого», а не «Бля, у тебя такая задница… дай потрогать». — Ага, — довольно ухмыляется Джисон, зачёсывая мокрые волосы назад. Рядом с ним лежит маленькая доска для сёрфинга, волны разбиваются о его лодыжки. «Наверное, после занятия», — предполагает Минхо, но долго на этой мысли не задерживается; слишком сложно думать о чем-то более-менее приличном, когда перед тобой оптимально симпатичный парень с подтянутой задницей. А Джисон ещё, зараза, соображает, какую власть над ним сейчас имеет, потому что говорит: — Гидрик подчёркивает формы. Пользуйся моментом. Второй раз такого шанса может и не быть. Минхо закатывает глаза, но подходит ближе. В нескольких метрах от них небольшое здание с огромной вывеской «SAPPL — Школа сёрфинга». Выглядит оно почти так же, как в сериалах. По крайней мере, он припоминает что-то подобное из «Держись, Чарли!»: пальмовая крыша, деревянные стены и бамбуковая дверь. Внутри, наверное, спасательные жилеты и доски… А под ногами теплый песок, и глаза выедает солнечными каплями. Всё как в картинке с дурацким шрифтом «отдыхай», только он сюда пришёл не отдыхать, а выполнять обязательства перед малознакомым парнем, с которым случайно поцеловался и случайно нашёл себя рассказывающим о хороших и плохих пудингах в четыре утра. Ещё один день на Чеджу. Всё как во сне. — Так, — говорит Джисон, хлопая в ладоши. — Раздевайся. — … не начинай. — Я вообще-то про футболку, извращенец. Минхо стягивает её с неохотой, стараясь не думать о своём шраме и надеясь, что Джисон не станет задавать лишних вопросов или уделять ему внимание. Он всё ещё не понимает, откуда в нём эта идиотская идея. Или храбрость. Или слабость — тут уже как посмотреть. Джисон смотрит, обводит взглядом ключицы, шею, плечи, но на животе не задерживается и никак не комментирует. Просто сглатывает, кивая в сторону воды: — Готов? — Да, только без этих всех «а теперь плывём до вот того буйка»… Я тебя своими руками утоплю и глазом не моргну. — Без. Честное слово. Начнём с самого простого. Просто зайти. Просто постоять. Они заходят. Сначала медленно, потом чуть быстрее, давая волнам окутать лодыжки, колени, бёдра. Минхо ёжится, сдерживая мимику, но не разворачивается назад. Джисон рядом, чуть впереди него, уже по грудь в воде, зовёт его за собой как-то очень мягко: — Ты просто доверься. Я же тебя держать буду. — Ты не какой-то бог воды, чтобы я тебе верил, — бурчит Минхо, но всё равно двигается вперёд. — Зато я горячий и умею обращаться с руками, — подмигивает Джисон. Минхо фыркает, но скорее от смущения, чем от раздражения. Он всё-таки позволяет Джисону подхватить его под спину, когда тот предлагает попробовать лечь на воду. Минхо напрягается как струна. От чужих рук на своём теле или от страха — не особо понятно, если честно. Дышит над поверхностью, каждый сантиметр воды по коже кажется холодной каплей ужаса. Но Джисон держит. Не даёт пойти под воду. Говорит, чтобы успокоить, почти вполголоса: — У тебя хорошо получается, реально. Ты держишься сам, я просто страхую. Видишь? И Минхо действительно видит. Он правда держится, не уходит под воду. Он не становится русалкой, конечно, и не начинает разрезать волны, которые, кстати, периодически немного подкидывают его вверх. Но и не тонет. А ещё — ему не так уж и страшно, как казалось. Джисон убирает руки только на пару секунд, но Минхо ощущает пустоту сразу, начиная визжать, как подстреленная чайка: — Ты что, охуел?! — Проверяю уровень доверия! — хохочет тот в ответ, возвращая ладони на место. — Поздравляю, ты не умер. Хочешь медальку? — Хочу, чтобы тебя смыло волной. — Это позже. Сейчас — давай ещё раз. В итоге они проводят в воде почти час. Джисон учит его выдыхать в воду, двигать ногами и руками, держаться на спине. Ничего особенного, но для Минхо — огромный шаг, который раньше вёл только в пустоту. В этот раз — к какому-никакому прогрессу, потому что уже где-то на третьем подходе он перестаёт испытывать страх от вида волн, а капли на лице уже не бесят. А когда они выбираются на сушу, Минхо, пусть и немного нелепо, но чувствует как будто он… горд. Когда Минхо садится на песок, обнимая себя за живот руками, Джисон подходит сзади, накидывая ему на плечи полотенце, и садится рядом. Минхо смотрит сначала на море, потом на Джисона — с мокрыми волосами и каплями воды на щеках — и думает, что стоит что-то сказать. Типа «спасибо» или «было не так ужасно, как я думал», но почему-то не может. Как будто сил не осталось даже на то, чтобы двигать языком. Поэтому он продолжает молчать, пока Джисон не решает сказать за него: — Ты молодец. В таком возрасте сложнее учиться. Ну, я не говорю что ты старый, у нас вообще только два года разницы, но… Э-э-э, бля, короче. Ты умничка. Минхо фыркает, откидываясь на локти: — Умничек обычно дерут у тумбочек, так что нет, мимо. Он понимает, что смутил Джисона, только когда тот легонько бьёт его по плечу, заливаясь смехом и отворачиваясь. Так же было и вчера на вечеринке, в ту неловкую секунду, когда они после поцелуя начали знакомиться по-людски. И в этот момент Минхо чувствует, как в груди что-то странно ёкает. Ему приятно не оттого, что его дебильный юмор оценили, а оттого, что он действительно смог развеселить. Такие разные ощущения! И при виде этой улыбки во всем тридцать два, с дёснами напоказ, снова что-то ёкает. Не сентиментально, не влюблённо (потому что, камон, ему двадцать шесть, а не шестнадцать). Просто… приятно. А потом думает: «Блядь, опять». Потому что… Потому. И всё. А следующие несколько дней складываются в дурацкий музыкальный монтаж: вечер, берег, Джисон. Всегда как-то по-разному, но с одинаковым финалом — они смеются, Минхо кутается в чужое полотенце, пытаясь спрятать шрам, а потом они долго-долго пересказывают друг другу лор своих жизней, пока Минхо не настаёт время возвращаться к друзьям. Гидрокостюм, кстати, Джисон действительно больше не носит — то была первая и последняя возможность увидеть его в чем-то настолько обтягивающем. Теперь на нём только плавки — чёрные, простые, немного сползающие на бёдрах. Минхо каждый раз старается не пялиться, но в глаза лезет не только тело (хотя оно тоже, конечно), сколько татуировки — первая на груди, а вторая тянется от рёбер и уходит куда-то под резинку плавок. Минхо не спрашивает, что там написано. Он просто… отмечает. И каждый вечер отмечает заново, чувствуя с каждым разом всё больше приливов каких-то новых эмоций. Потому что вода, потому что свет, потому что Джисон в ней — нереально сексуальный, что греха таить. Друзья же начинают что-то подозревать. Понятное дело, что Минхо всё-таки пришлось объясняться из-за своих вечных пропаж. Но то были очень странные объяснения без, например, упоминаний пьяных поцелуев и его стояка на воспоминания о чужой подтянутой заднице. И друзья начинают подозревать, что он рассказывает о Джисоне меньше, чем им бы хотелось знать. Сначала Чан косится на него за ужинами, потом Хёнджин с Феликсом начинают подшучивать, мол, у него розовые сопли текут, а потом Сынмин прямо говорит: — Ты либо спишь с ним, либо у вас всё идёт к этому. А если не идёт — объясни, чё у вас вообще происходит. — Я учусь плавать, — честно признаётся Минхо, жуя чипсину. — И я не ебу — ни что происходит, ни Джисона. Он интересный, — вкидывает очередную чипсину, — весёлый, симпатичный, умный, но не в плане каких-то технических знаний, а по-житейски, и… Мы пока что просто знакомые. «А наше знакомство началось с поцелуя», — мысленно добавляет Минхо и улыбается, потому что, ну, поцелуй был классным, ещё и с таким приятным парнем. — Просто знакомый, с которым ты ржёшь в чате и приходишь от него с лицом, будто у тебя в голове маршируют единороги, — вставляет Хёнджин и обменивается с Феликсом взглядами. — И с которым ты спокойно снимаешь футболку, чтобы учиться плавать, — добавляет Феликс. — Плавать и Ли Минхо! — И с которым у тебя песок в карманах и соль в ресницах, — говорит Чан. Минхо закатывает глаза: — Детский сад, вторая четверть… Мы целовались. Довольны? В компании виснет многозначительное молчание, Хёнджин снова обменивается с Феликсом взглядами. Грёбаные телепаты! Чтобы разрядить ситуацию (и отвязаться от последующих допросов), он предлагает: — Хотите, он к нам присоединится? Вечером. На пляже.

***

Джисон присоединяется. Сначала неловко — говорит: «Привет», кланяется, стоит чуть в стороне. Но быстро вливается. Смеётся над шутками Сынмина, говорит о музыке с Чаном, а когда Хёнджин и Феликс начинают щебетать о чем-то своём, просто кидает на Минхо взгляд — такой «ну они, да» — и Минхо вдруг чувствует, как расслабляется. Да, он переживал о том, насколько это странно будет — знакомить Джисона с друзьями. Но он ведь больше не подросток, чтобы зацикливаться на таких мелочах слишком долго? Не подросток, ему двадцать шесть лет, поэтому он быстро расслабил свои яйца. И, похоже, не просто расслабил яйца, а и поймал дзен — как иначе объяснить его инициативу поплавать? Добровольно! На глазах у всех!!! — У тебя прогресс, — шепчет Джисон, когда они по грудь оказываются в море. Вода у берега тёплая, как парное молоко, и спокойная. На Чеджу, как рассказал Джисон, не очень пригодное для сёрфинга море, только в определенных местах, и в шторм образуются подходящие волны. Джисон вообще очень много рассказывал о сёрфинге: о досках и их отличиях (теперь Минхо знает, что та маленькая доска, которая была в их первую встречу, — шортборд, предназначенный для профессионалов), о своём опыте и почему решил двигаться в этом направлении. — Не начинай, — бурчит он, вместо того чтобы принять похвалу. — Я просто не хочу сгореть на солнце. Джисон лишь хмыкает, прежде чем нырнуть и ухватить его под водой за лодыжку. Минхо смеётся, пытается избавиться от назойливых рук (хотя не то чтобы хочется) и сразу берётся брызгаться. И как он мог годами даже не заходить в море, упуская столько веселья? После пляжа они решают не выёбываться деловыми ресторанами, а идут в лапшичную, потом просто сидят на пляже, кто-то включает музыку с колонки… Минхо не следит за временем, но следит за Джисоном. Смотрит, как тот смеётся — чуть запрокидывает голову, бьёт себя рукой по колену, оголяя десна, а потом снова говорит, будто ничего не было. Смотрит, как на солнце блестит тонкий пот на шее, как чёлка цепляется за лоб, как родинка на щеке идеально сочетается с его улыбкой (чтобы это не значило). Замечает, что когда Джисон щурится, у него появляется две симметричные морщинки между бровями. А когда говорит про что-то серьезное — чуть тянет гласные и смотрит вниз, будто боится сказать лишнего. Голос у него оказывается глубже, чем казалось с первого раза. Уютный такой, даже когда ругается на свою ленивую бухгалтершу, которую вообще не стоило нанимать. Минхо просто смотрит, слушает — и следит за своим сердцем, которому почему-то слишком спокойно и хорошо рядом с этим человеком.

***

Следующие дни проходят будто в постели с сериальчиком — уютно, спокойно и немного лениво. Минхо всё ещё проводит много времени с друзьями (почему-то всё меньше обращая внимания на сюсюканья Хёнджина), но всё чаще выкраивает вечерние часы, чтобы сбегать на «плавание» или «по коктейлю». Никто уже ничего не спрашивает — только улыбаются, переглядываются и сдержанно поддакивают, когда он говорит: «Ну, до завтра, да?» С Джисоном всё складывается естественно. Они никуда не торопятся и не делают из происходящего трагедий или признаний. Просто узнают друг друга. Минхо с удивлением замечает, что Джисон — не только про сёрф и загар, а вообще человек с кучей странных и приятных мелочей: он обожает странные документалки, умеет складывать одежду как в магазинах, коллекционирует спорткары из лего (и у него их уже двадцать три, один — на полке, остальные — в коробке), говорит «эээ» вместо «ээм», и вообще — очень внимательно слушает. Не кивает для галочки, а реально вникает. Они обсуждают музыку, политику, школьные унижения, первые поцелуи, самые обидные ссоры с друзьями и блюда, от которых хочется отсосать повару. Минхо даже рассказывает о родителях — совсем чуть-чуть, но для него это вообще-то редкость. Слишком личное — говорить о том, насколько их любит, но просто не знает, как эту любовь ещё показать. В какой-то вечер они застревают под дождём в мини-маркете и целуются между полками с лапшой быстрого приготовления. В другой — идут по берегу босиком, не особо разговаривают, но Минхо ловит себя на мысли, что молчать с кем-то — так же приятно, как говорить. А в одну из ночей они смотрят кино у Джисона дома — фильм, откровенно говоря, говно, но это неважно, потому что Джисон лежит рядом, весь тёплый, с мягкими пальцами, которыми перебирает край футболки Минхо, чуть задевая живот. Минхо ловит себя на том, что хочет большего. Не в смысле физического — хотя и этого тоже, потому что стоит во время встреч явно не просто так — а именно… чёткости. Признания. Названия происходящему. Он не подросток, но и не совсем бесчувственная картошка. Поэтому в одно жаркое утро, когда солнце лупит в окна, а до конца отпуска остаются считанные дни, он пишет:

Lee Minho:

Я тут подумал

Давай сходим на нормальное свидание? Официальное. Со столиком и вкусной едой. Пока я не уехал.

(только порекомендуй хороший ресторан, пжпжпж)

Джисон отвечает быстро: han: давай. очень хочу. (Delphine — мой любимый ;)) И вот — свидание. Настоящее. Минхо даже впервые за поездку надевает рубашку, которую кинул в чемодан «на всякий случай». Джисон встречает его с небольшим букетом эустом — «перевод подходит тебе, надеюсь, не ошибся». Не ошибся. Минхо любит эустомы, потому что на языке цветов они означают преданность, гармонию и уважение — то, что он ценит в отношениях больше всего. Ресторан оказывается уютным, не пафосным, еда — вкусной, официант — весёлым и понимающим. Они много смеются, говорят обо всём подряд, даже о бывших. Минхо ловит себя на мысли, что ему совершенно не хочется притворяться или утаивать подробности. Он просто есть. И Джисон — тоже просто есть. После ужина они идут пешком вдоль берега. Свет фонарей рисует длинные тени, под ногами поскрипывает песок. Джисон дотрагивается до его руки — сначала чуть-чуть, потом сильнее, и Минхо не отдёргивается. — Хочешь совсем по-дурацки закончить вечер? — спрашивает Джисон, глядя на море. Минхо прищуривается: — Это как? — Ну… полезть в воду в одежде. Чтобы как в кино, знаешь. Без лишней логики. Минхо вздыхает, смеётся и, не раздумывая, скидывает кроссовки. — Что-то я не припомню такого кино. Пошли. Они бегут по песку, смеются, заходят в воду по щиколотку, потом по колено. Вода прохладная, но не холодная, она пахнет ночью и солью, и… свободой. Джисон первым плюхается в воду — с головой, с брызгами. Минхо за ним. Они плавают, обнимаются, царапаются и шутят. Минхо не чувствует ничего, кроме счастья. Просто дикого, внезапного счастья. Он смотрит на Джисона, на его мокрые волосы, на эту ебучую родинку на щеке, и думает: «Пиздец, я реально влюбился». Они продолжают плескаться, как двое идиотов, — хватаются за руки, ныряют с головой (Минхо делает это под давлением Джисоновой руки), чтобы отвлечь внимание, орут друг другу фразами «там акула!» и «сейчас медузу в штаны засуну!» Минхо от души замахивается, бьёт по воде, заливая лицо Джисона водой; тот пытается отомстить, но неуклюже спотыкается в воде — и, смеясь, цепляется за Минхо. Вода булькает, сбивается дыхание, где-то на фоне по-прежнему шумит море и чья-то музыка, и вдруг становится слишком… близко. Не так, как было на вечеринке и в мини-маркете, потому что Джисон обхватывает его за талию, а руки Минхо инстинктивно опускаются на ягодицы. И вот уже не до смеха. Дышат в одно лицо. Не отпускают. Смотрят. Минхо — пристально, на мокрые волоски, на губы, на родинку, на складочки и снова на губы. Джисон — с глаз на губы, по много раз туда-сюда, и руки его сжимаются на мокрой ткани рубашки слишком крепко. — С ума можно сойти, как ты мне нравишься, — выдыхает Джисон и сглатывает, явно прилагая усилия, чтобы держать зрительный контакт. — Тогда я уже сошел с ума, — Минхо улыбается, но голос у него тихий и серьезный. Большего не нужно, потому что Джисон снова тянется вперёд, и они снова целуются — не как в клубе, спонтанно и пьяно, не как в мини-маркете, нежно, быстро и неуклюже, а так, будто свидание стало официальным разрешением для чего-то большего и страстного. Медленно, горячо, с томными вздохами и размазанными прикосновениями. Руки скользят по спине, по мокрой талии, по бёдрам. Пальцы Минхо впиваются в задницу Джисона, а тот, в ответ, крепче сжимает его плечи. Всё происходит будто невесомо — как во влажном сне, где позволено больше, чем наяву. Джисон касается его подбородка, груди, ладони встречаются под водой, пальцы переплетаются и снова расходятся. Минхо обхватывает его рукой за шею, прижимается ближе, и на секунду кажется, что между ними уже не осталось воздуха. Когда Джисон тянет его запястье чуть ниже, под воду, — всё ясно без слов. Когда Минхо, не находя сопротивления, залазит рукой в брюки и скользит от напряжённых мышц живота ниже, — ещё яснее. Они касаются друг друга под водой, прямо в одежде (ну, потому что хуже уж точно не станет), и Минхо почему-то вспоминается коктейль «Секс на пляже» и их нелепый диалог на вечеринке. «Какая же ирония» — сказал бы он, но слов сейчас нет. Только дыхание, сдавленные звуки, тихий хохот, перебивающийся с коротким «чёрт» и «ещё». Волна накатывает, бьёт по рецепторам и отпускает так мучительно-сладко медленно, что впору было бы в ней утонуть. Они отрываются друг от друга, смеются в губы, столкнувшись лбами. Минхо дрожит — не от холода, а от того, насколько сейчас хорошо во всём теле, особенно — в солнечном сплетении. — Пора переименовать наши «уроки плавания», — шепчет он, утыкаясь носом в шею Джисона. — Согласен, — отвечает он чуть осипшим голосом. — В практику по совместимости. Когда они выбираются из воды, Джисон говорит что-то про душ, про то, что Минхо может снова остаться на ночь, а Минхо просто молча кивает, не прекращая любоваться им. Впервые, кажется, не особо слушает слова — просто смотрит на руки, на плечи, оценивает тон голоса. На то, как Джисон закидывает волосы назад, и на то, как улыбается этой своей особенной улыбкой. Он вдруг вспоминает себя в первую ночь на берегу моря — с липкими руками от коктейля, с раздражением от шума, с мыслями, что всё это — не для него. Что романтика — не про него. Что любовь — больше не его язык. «Никакого секса на пляже», — думал он тогда. «Никаких влюблённостей, никаких фантазий о закатах и чужих руках. Я взрослый человек. Я приехал на Чеджу ради друзей». Но вот он: стоит босиком в песке, на нём — мокрые брюки и рубашка, а рядом — самый случайный и самый правильный человек одновременно. И ему уже не хочется дышать в одиночку. Теперь на его коже — следы чужих прикосновений, в голове — голос, чуть тянущий гласные, когда говорит о чём-то серьёзном, в груди — чувство, от которого хочется смеяться и молчать одновременно. Он всё ещё не любит пляжи. Не умеет плавать как Олимпийский чемпион. Не уверен, что готов зарываться в это чувство с головой. Но всё, что связано с Джисоном, — почему-то хочется. Хочется проживать, не объясняя. Минхо не планировал ни влюблённости, ни мокрых поцелуев, ни вечерних прогулок с кем-то, кто на вкус как соль и смеётся, оголяя десна. Он просто приехал на Чеджу ради друзей. Но уедет — с чем-то большим. С кем-то большим. С Джисоном. С сексом на пляже. С сердцем, которое, наконец, выбрало не одиночество, а случайного чувака с вечеринки, который оказался инструктором не только по сёрфингу, но и по влюблённостям тоже.