Недосказанный монолог

      За окном моросил дождь, и тусклый свет ламп еле освещал пустой класс. Кто-то из студентов Вахтанговского училища забыл на белом подоконнике полупустую пачку «Беломорканала», и она сиротливо ютилась там. Вася Лановой сидел, опираясь спиной на стену, ноги он закинул на парту, а взгляд был усталым, голос хриплым от постоянного чтения. На полу валялись листки бумаги, исписанные карандашом. «Не образумлюсь... виноват...» Брюнет тихо произнес, даже не пытаясь выдавить из себя хоть какую-то интонацию в голосе. Чуть помедлив, парень резко бросил листок на стол. Голос звучал плоско, как будто он просто перечислял список покупок. — Чёртов Чацкий… Не могу я так говорить! – Вася в отчаянии произнес вслух, заведомо зная, что его никто не услышит. — Потому что ты не чувствуешь героя, — раздался голос около дверей. Лановой резко обернулся: в проёме стоял Вася Ливанов, заглядывая в класс; свитер поверх рубашки, очки чуть сползли на нос, а в руках потёртый учебник, который до него в руках держали студенты еще лет пятнадцать назад. — Что тебе здесь надо? — проворчал Лановой и решительно подошел к той самой одинокой пачке сигарет у подоконника. Чиркнув спичкой, брюнет прикурил. — Я слышал, ты снова застрял на этом монологе. Похоже, я пришёл вовремя, – интеллигент прошел внутрь, плотно закрывая за собой дверь. Он уселся на одну из первых парт, прямо на стол. — Мне никто не нужен, – холодно произнес Лановой и выдохнул едкий дым. — Неправда. Тебе нужен тот, кто умеет читать не глазами, а душой. — Это ты так скромно намекаешь на свою персону? – Василий изогнул бровь и криво усмехнулся. — Просто констатирую факт. Лановой закатил глаза, вновь затянулся сигаретой. Он терпеть не мог, когда Ливанов начинал так говорить — с этой своей занудной уверенностью, будто только он один понимает, как правильно жить и играть. — Ты хотя бы понимаешь, о чём говорит Чацкий? — спросил Вася, спрыгнув со стола, и подошел к подоконнику, на который облокотился спиной тезка. Интеллигент заглянул в листок, который держал Лановой, близоруко сощурившись. А затем тоже достал свою пачку сигарет и затянулся крепким дымом. — Конечно, понимаю,– цокнул брюнет,– он говорит о разочаровании. О любви, которая превратилась в насмешку. О людях, которые предали его доверие. — Тогда почему ты говоришь так, как будто бездумно читаешь учебник? Лановой поджал на мгновение губы, но затем тихо выдохнул и, наконец, произнес: — Потому что это не моё. — С чего ты так решил? – Ливанов удивленно раскрыл свои и без того огромные голубые глаза. — Я не такой, как Чацкий. Не был таким. Не смогу, – Василий затушил сигарету о низ подоконника и, оставив листок, направился к мусорке. — А ты попробуй стать! Хотя бы на время. Вася взял листок на подоконнике, расправил его, прочитал мысленно пару строчек, потом посмотрел на Ланового. — Хочешь, я покажу, как это делается? — Давай, — буркнул Лановой, стоя у входной двери. — Только не жди, что я стану аплодировать. Ливанов кивнул, сделал паузу, собрался с мыслями. «Не образумлюсь... виноват, И слушаю, не понимаю...» Его голос был мягким, но в нём чувствовалась боль. Он говорил как человек, который только что потерял всё. «Как будто всё еще мне объяснить хотят, Растерян мыслями... чего-то ожидаю...» Интеллигент медленно подошёл к Василию, опираясь на край парты. «Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко.» Лановой не отводил взгляда – не ожидал, что эти строки могут звучать так… искренне и пылко. Когда Ливанов закончил, в помещении повисла тишина, только дождь продолжал барабанить по стеклу. — Вот так и нужно говорить, — хмыкнул Вася. — Не как в театре. А как в жизни. — Да откуда ты знаешь, как нужно в жизни? — пробубнил брюнет, стараясь скрыть, как его задело это прочтение. Вася помолчал и смотрел просто на него, но словно в душу глядел своими голубыми глазами из-под очков, размышляя над чем-то. — Ты слишком много цепляешься за что-то, и это тебе не даёт двигаться дальше, – он все же решился сказать то, что думал. — Что ты этим хочешь сказать? – брюнет недоуменно нахмурил брови. — То, что ты боишься быть уязвимым. А без этого — никак. — Ты такой зануда, — произнес Лановой, но уже без прежнего раздражения. — А ты слишком закрытый. Василий не нашелся что ответить, и вдруг он услышал то, что он и не думал услышать из уст сокурсника. – Вась, послушай, – интеллигент подошел ближе. – Рано или поздно, но режиссёры снова решатся экранизировать русскую классику. И ты... – Ливанов словно вдохнул закончившийся воздух (или от волнения?), – ты подходящий артист для таких ролей, понимаешь? И хочется-не хочется, но героев этих произведений тебе стоит понимать, вживаться в каждого из них. – Поверить не могу, что ты говоришь мне такое, – Лановой неловко усмехнулся, почувствовав, что сам словно не дышал все это время. – Могу порепетировать с тобой этот монолог сегодня, тебе же его Симонову сдавать? Василий подумал, что он ослышался. Сам Ливанов предлагает?! Этот самоуверенный интеллигентик, которого любили все учителя благодаря его фамилии? Не то, чтобы Лановой завидовал, но иногда поступки Васьки граничили со вседозволенностью, что очень раздражало его, обычного парня. Лановой старался держать с ним нейтралитет, но недовольство все же иногда проскальзывало. – Ладно, давай, – наконец, брюнет согласился. – Не здесь. Я в квартире еще пару дней один буду, так что давай там: в домашней обстановке спокойнее, – Ливанов взял с парты свой учебник, который он положил как только зашел в аудиторию. Василий помолчал, потом недоверчиво сказал: — Ладно. Может, и поеду к тебе. Посмотрим, что ты можешь показать. — Я живу на Тверской, дом шесть. Приезжай. — Только чтобы ты знал — я не люблю, когда мне указывают, – брюнет скрестил руки на груди, посмотрев на товарища сверху вниз. — Я и не буду указывать. Просто помогу найти себя, – Вася добродушно улыбнулся, что выбило из колеи. — Да ну тебя… — А вот так, — усмехнулся Ливанов. — После всего, что я тебе покажу — это минимум. Сокурсник, как показалось Лановому, странно улыбнулся и покинул аудиторию. Сам Вася задумался, стоит ли все-таки ехать? * * * Квартира располагалась по улице Тверской, в доме номер шесть — высокие потолки, тёмные обои с выцветшими цветами, деревянный пол, скрипевший под ногами. Всё здесь дышало культурой, книгами, сигаретным дымом и чем-то ещё — личным, почти интимным. На стенах — разные картины, в основном акварелью. Вася знал, что Ливанов-младший хорошо рисовал. На одной из стен брюнет заметил картину на которой был изображен молодой мальчик, очень похожий на самого Ливанова в юношестве. Очень романтичный автопортрет – невозможно было представить несносного бунтаря и сына великого актера, рисующего нечто такое. – Я рад, что ты все же решил приехать, – интеллигент появился в гостиной с двумя бокалами и бутылкой какого-то явно дорогого вина. Он уселся на диван, подгибая под себя одну ногу, и протянул бокал сокурснику, затем приподнял наполненный бокал, и они оба отпили алкоголь. Вася потянулся к тумбочке и протянул Лановому листок с текстом, который он даже успел напечатать на машинке, чтобы было разборчиво. Василий взял листок и волнительно обвел текст взглядом: — Я уже чувствую себя школьником. — Просто начни. Лановой кратко взглянул на сокурсника и, вздохнув, начал говорить вслух. «Не образумлюсь... виноват...» Голос звучал плоско, почти равнодушно. — Нет, — резко отпечатал Ливанов, качая головой. — Так ты говоришь, когда тебя вызывают к доске. А здесь тебе никто не поставит оценку. — Да я просто не понимаю, как это делать правильно! — Тогда слушай меня. Ливанов залпом допил из своего бокала, а затем встал, медленно прошёлся по комнате и начал. Без листа с текстом, наизусть. «Не образумлюсь… виноват, И слушаю, не понимаю, Как будто всё ещё мне объяснить хотят, Растерян мыслями… чего-то ожидаю.» Его голос был мягким, но внутри него пряталась боль. Каждое слово было не просто текстом — оно было живым. Лановой даже перестал дышать. Вася правда стремился к чему-то такому же – высокому искусству, но часто это выглядело не совсем настоящим. И вот сейчас сам Вася Ливанов читает ему монолог без листа, наизусть. И делает это он так легко и естественно, что Лановому становится понятно, что так будет всегда: вокруг парня с детства были книги, театр, известные поэты, с которыми Вася был знаком лично с самого детства. Поэтому его речь и монолог звучали легко – по-другому и быть не могло. Когда Ливанов закончил, он посмотрел на Ланового. — Теперь ты. Только без пафоса. Как если бы ты говорил со мной. Не с ним. Со мной. Лановой помедлил, потом кивнул. «Растерян мыслями... чего-то ожидаю...» На этот раз получилось лучше. Голос стал чуть глубже. Но Ливанов всё равно видел, что он держится на расстоянии. — Громче, — сказал шатен. — Ты не спишь – ты страдаешь. Лановой вздохнул, но удержался от ответа, решив продолжить. «Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко...» Теперь его голос дрогнул. Он не осознавал этого, но он входил в роль. Впервые по-настоящему. Ливанов опустился рядом на край дивана. Близко, но не слишком. Достаточно, чтобы Лановой почувствовал запах его одеколона — «Шипр», или что-то в этом роде. А затем забрал у Васи листок. Положил его на стол. — Без текста, — строго попросил он. – Всё получится. Лановой закусил изнутри губу. Молчал секунду. Потом произнёс: «Пред кем я давиче так страстно и так низко Был расточитель нежных слов!..» Он замялся и посмотрел на Ливанова: тот не отводил взгляда. — Дальше, — мягко подтолкнул Вася. «А вы! о Боже мой! кого же вы избрали? Когда подумаю, кого вы предпочли!» Голос Ланового задрожал, он схватился за голову, словно пропускал каждое слово через себя. Неожиданно брюнет вскочил на эмоциях с дивана и оказался у огромного окна: он смотрел на Тверскую площадь, но даже не понимал этого, полностью растворившись в герое Грибоедова. Он переводил дыхание, чтобы продолжить, эмоции захлестнули его слишком сильно. И в этот момент незаметно Ливанов встал с дивана, подошёл ближе, оставаясь на расстоянии. И тихо заговорил: «Когда подумаю, кого вы предпочли, Зачем меня надеждой завлекли?» Лановой почувствовал чужое тепло близко сзади себя, словно перестал дышать. И вдруг... совсем рядом у щеки тихий шепот, «Зачем мне прямо не сказали... » а затем горячее дыхание чуть ниже, у шеи «...Что всё прошедшее вы обратили в смех?» Лановой резко развернулся и проскочил мимо интеллигента, случайно коснувшись его плеча своим. Прошёлся по комнате, руки засунул в карманы. Вздохнул. — Пожалуй, на сегодня хватит. Уже поздно – поеду домой. — Если хочешь уйти — уходи, — произнёс тихо Ливанов, не повышая голос. Лановой не ответил. Он стоял, как будто решал, остаться или уйти. Потом вдруг заговорил сам: – Опять эта твоя очередная игра. Очередная прихоть, — добавил Лановой тише, но голос при этом был стальным и жестким. — Тебе всё можно. У тебя всегда всё было: интеллигентная семья, книги, театр. Для тебя это всё — игрушка и развлечение. А я… я не могу себе позволить ошибаться. Это должно было обидеть. Но почему-то не обидело. Вася сделал шаг. Потом ещё один. Они оказались совсем близко. — Ты не хочешь меня, — прошептал шатен, даже не спрашивая, а утверждая. Грудь тяжело вздымалась. Он смотрел ему в глаза и не отводил взгляд. Ливанов положил руку на плечо брюнета: медленно, осторожно, как бы проверяя, не оттолкнёт ли он его. Не оттолкнул. И тогда Васенька потянулся к его губам. Поцелуй был осторожным. Почти невесомым. Ливанов не торопил. Только прижимал сокурсника ближе, одной рукой касаясь затылка, зарываясь пальцами в отросшие темные волосы. Лановой не ответил на поцелуй. Но и не отстранился. И только между вздохом прошептал: – Хочу. Вася довольно улыбнулся уголками губ, и следующий поцелуй пришелся на широкую шею тёзки. Лановой чувствовал, как дрожат его пальцы, когда он стал расстёгивал пуговицы своей рубашки. Он делал это медленно, будто откладывая момент, когда уже не сможет остановиться. Ливанов молчал. Стоял рядом, наблюдая, не пытаясь торопить. Взгляд интеллигента был тяжёлым, но не жадным. Скорее — внимательным. Как будто он пытался изучить каждый миллиметр кожи на обнаженном теле. — Ты… ты ведь уже делал это? — тихо спросил Лановой, не глядя ему в глаза. Вася не ответил сразу. Только протянул руку, коснулся его запястья, останавливая от попытки расстегнуть ремень на брюках. — Зачем тебе знать? — Просто… — Василий сглотнул. Ливанов ничего не ответил, лишь потянул брюнета за руку и усадил на край кровати. Потом сам присел рядом. В комнате было тепло, но воздух казался плотным, как будто насыщенным чем-то большим, чем просто близость. Они вновь примкнули к другу другу, целуясь словно в первый раз. Медленнее, глубже. Лановой не знал, как двигаться, как реагировать. Он только сидел, не решаясь обнять и прижать Васю ближе к себе. Губы Ливанова были мягкими, но настойчивыми. Он не требовал — просил. Руки интеллигента скользнули под растегную рубашку Василия, провели по коже, вызвав мурашки. Лановой вздрогнул, но не отстранился. Только закрыл глаза. — Расслабься, — прошептал Ливанов, не прекращая поцелуй. — Не бойся быть собой. — Я не боюсь, — соврал Лановой. — Брось. Я же вижу. Ливанов начал расстёгивать свою рубашку. Делал это неторопливо, почти театрально. Лановой жадно смотрел на эти плавные движения пальцев; кожа была бледной, худощавой, на шее чуть проступали жилки, будто и у него сердце билось быстрее обычного. Эта худоба и бледность выглядела так, словно подходила Ливанову идеально. — Ты явно в такой ситуации не в первый раз. Неужели девчонок тебе не хватает? — тихо спросил Лановой; все эти наклонности сокурсника пугали и влекли одновременно. — С девчонками это не то, — ответил Ливанов, глядя прямо в глаза. — А здесь... – коснулся губами крепкой шеи брюнета, оставляя поцелуй, – я могу быть слабым. Он лег первым, осторожно опускаясь на спину. Жестом пригласил Ланового лечь рядом. Тот замялся, но всё же лег. Они оказались лицом к лицу, совсем близко. Так близко, что Василий чувствовал каждый вздох Ливанова, каждое движение его груди. — Давай, — прошептал Вася. — Не бойся. Я помогу тебе. И тогда Лановой решился и поцеловал осторожно его тонкую шею, выпирающие ключицы, тяжело вздымающуюся бледную грудь. Его движения были неуклюжими, но искренними. Он не знал, как быть с мужчиной. Но хотел попробовать. Хотел понять, почему именно с этим человеком ему не страшно. Ливанов же принимал всё, что он делал; не смеялся над неопытностью товарища, не пытался как-то критиковать. Просто позволял тому быть собой. Когда они оказались полностью раздетыми, Ливанов перевернулся на живот, упираясь острыми коленками в матрас. Предложил себя. — Возьми меня, — он тихо произнес. — Если ты готов. Лановой замер. Это было больше, чем он ожидал в этот вечер. Больше, чем он мог понять. Но он кивнул. Васенька немного помог ему, сам приноровился, и Лановой проник в него осторожно, обнимая узкие бледные бедра своими широкими ладонями. – Да... вот так... – Ливанов со стоном выдохнул, выгибаясь в пояснице, и уткнулся лицом в подушку. Несколько раз Василий останавливался, чтобы убедиться, что друг не чувствует боли. Движения были медленными, почти ритуальными. Лановой не знал, как любить мужчину. Но он учился – Ливанов был его учителем. Тело было горячим, податливым. Он чувствовал, как Ливанов расслабился под ним, как доверил себя целиком. Это было больше, чем близость. Это было больше, чем первый раз. В какой-то момент Василий тихо спросил: «Почему именно я?» — Потому что ты настоящий, — прошептал Ливанов между вздохами,— И я давно хотел этого, – еще вздох, – хотел именно с тобой... * * * За окном слышался приглушённый гул города; Лановой лежал на спине, глядя в потолок. Его грудь медленно опускалась и поднималась, будто он всё ещё не мог прийти в себя. В комнате стояла тишина, прерываемая лишь еле слышным капаньем воды из крана на кухне и редкими ударами дождя по окну. Парень чувствовал тепло Васи рядом — его голова покоилась на его плече, одно бедро перекинуто через его ногу. Они ещё не разошлись, ещё не отпустили друг друга... Лановой первым пошевелился. Он потянулся, стараясь не задеть Васю, который всё ещё лежал рядом, укрытый до пояса пледом. Его волнистые волосы были растрёпаны, лицо расслабленное, почти беззащитное. Такого Ливанова Василий никогда раньше не видел. — Ну что, — сказал он, пытаясь скрыть смущение за иронией, — отличная вышла репетиция монолога. Не ожидал, что ты придешь к таким… практическим методам преподавания. Ливанов не открыл глаза сразу. Только чуть улыбнулся уголком губ. — А ты как думал? — ответил он с такой же иронией в голосе. Лановой фыркнул, но в этом смехе не было раздражения. Только лёгкая, почти детская обида на самого себя — за то, что позволил себе быть уязвимым. И благодарность — за то, что с ним был именно Вася. Он потёр лицо руками, потом перевёл взгляд на Ливанова: тот смотрел на него. — Что? — спросил Лановой, отводя взгляд. — Ничего, — ответил, пожав плечами. — Просто рад, что ты остался. Пауза. Длинная. — Это не значит ничего, — сказал брюнет, почти самому себе. — Может, не всё, — мягко возразил Ливанов.— Но что-то — да. Лановой встал первым, нашарив на полу свои вещи. Молча оделся, стараясь не смотреть на него. Но чувствовал его взгляд. Тихий. Настороженный. Но не ждущий объяснений. — Ну ладно, — сказал брюнет, застегивая рубашку. — Думаю, больше ты мне помочь не сможешь. Теперь буду продолжать разбираться с Чацким. — По-другому и быть не может, — заметил Вася, наконец садясь на край кровати. Лановой хотел сказать ещё что-то, но не смог. Только вздохнул, поправил пальто и направился к двери. — Вась, — окликнул его интеллигент, когда тот уже был у входной двери. Тот обернулся. — Что? — Удачи на экзамене. Василий замялся, но потом коротко кивнул. — И тебе тоже.