крадётся

— ты опять крадешься. он прикрывается тыльной стороной мазолистой, грубой ладони, пряча взор уставших, но таких весёлых глаз. а этот лис только рад лишний раз сесть рядом, вальяжно, как кот. он щекочет комнату своим хитрым присутствием, своим наглым появлением, которого он даже, прости Господи, не стесняется. закидывает ноги, предварительно с неаккуратной быстротой сняв лакированные туфли (которые с необычайной серьёзностью выбирал Каса, вспоминал и пытался вытащить из почти пустой головы размер ноги этой шпалы. вышло из рук вон плохо, на размер меньше и совсем не тот материал, который нравится Руи. но этот идиот все равно носит. нет, не из жалости и не из простой солидарности к страданиям своего не самого умного друга, а из искренней любви к этим несуразным туфлям. совсем как Цукаса. носишь и думаешь: «о боже, ношу этот дурака прям на своих ногах». такая нелепая мысль, но Руи всегда смеётся и стучит каблуками три раза по паркету. знак высшего удовольствия.), отбросил их в сторону под тихое шипение актера, мол, хватит шуметь. Руи только смеётся, растягиваясь на диване и как можно удобнее (для себя, для Цукасы все наоборот) располагая свои уставшие-Бог знает-от-чего-ноги на бедрах коллеги, потирая ткань вельветовых штанов, от чего тот издает то ли мурлыканье, то ли ворчание. разница, вроде, небольшая. по крайней мере, так думал Руи. все равно, большой ли это рыжий кот, большой ли это рыжий Цукаса. разницы он в этих понятиях почти не видел. единственное отличие в том, что Цукаса не ест с миски. и не ласкается сам. только когда пьян в стельку, не может найти включатель и жмется к Руи с тихой беспомощностью. бормочет и трётся щекой о плечо скрипача. надо же. когда об этом вспоминаешь, то сразу так по-глупому тепло внутри. иногда промелькнет какая-то мысль смешная, просто не - ле - па - я, а ты сиди и хихикай, как идиот последний. Цукаса, наверно, тёрся о плечо с настроем настоящего физика, вырабатывал искру, чтобы осветить непроглядную темноту коммуналки. — наглый. — Каса комментирует очередную смену позицию скрипача, хмыкает и запускает пальцы в отросшие локоны, вызывая едва слышное «ой». дёргает нежно, как будто ругает за прилипчивость. или поощряет. хотя, оба варианта приятны для безмерно ленивого Руи. — я? — он отвечает невинно, хлопает глазами и пытается поймать взгляд янтарных очей, — ты улыбаешься. там, под рукой. убери руку, черт возьми. я не вижу. — убери сам. Руи усмехается, в сотый раз меняет положение и трётся слегка щетинистой щекой о гладкую щеку Цукасы. тот снова ворчит, подавляет тихий писк и улыбку, держа руку также на лице, но краем гляда поглядывая на наглого лиса. — побрился бы хотя бы. — не хочу, — короткий и очень конкретный ответ. он трётся, жмется, словно тоже пытается заставить искру появиться на свет. довольный до ужаса. — мне все равно. — девок распугаешь. Руи на минуту прекращает свою лабораторную работу, прислушивается к мягкому шуму организма актера. активный, как черт. — а тебя? — меня пока ещё нет. — ну вот и замечательно. он остаётся лежать там, на плече, скручившись в самом неудобном положении из всех возможных. желание увидеть уставшую улыбку, обладатель которой упрямо отказывался в потакании желаний лиса, привело к невольному, но крайне приятному сну на плече Цукасы. как кот. лежит, мешается и ласкается в нелепейшей позе. но скинуть не можешь, лежишь, как бревно. рука Цукасы уже давно поглаживает непослушные волосы, а другая проводит по выпирающим позвонкам под рубашкой. Руи периодически вздрагивает и ворчит во сне, но вредничать Цукасе не привыкать. хотя он все же улыбается и крадётся.