How I met your father

Знакомство с Зейном проходит не так гладко, как хотелось бы. Потому что первое, на что Зейн обращает внимание, – это не личность Джейсона, многогранная и яркая, как калейдоскоп, не его характер, закалённый трудностями, не его голос, скрипучий и тихий, когда он говорит искренне, от сердца, – а татуировка с орлом, якорем и глобусом. Джейсона это задевает, но в то же время заставляет посмотреть с вызовом, держа голову высоко. Татуировки – его гордость, но также – клеймо. Напоминание о всех – правильных и нет – выборах, каждый из которых сделал Джейсона таким, какой он есть; выковал его, как горячее железо. Джейсон был хорошим человеком, несмотря на свои грехи и внешнюю колючесть. Иначе он бы не жалел о той девушке на КП. Иначе он бы не вернулся за ним, Салимом. Салим стрался напоминать ему об этом как можно чаще. Оставалось только понять, как объяснить это Зейну. – Как вы познакомились? – Твой отец не стал в меня стрелять. Тишина, которая наступает после такого ответа, нарушается нескоро. – Почему? – Зейн хмурится. Это простой вопрос, заданный без задней мысли, но Джейсона он заставляет вздрогнуть. Салим кладёт ладонь на его плечо, успокаивая. – Потому что на моих глазах он отпустил безоружного человека. Это первый раз, когда они говорят об этом вслух. Салим не смотрит на Джейсона, но чувствует его внимательный взгляд на себе. Если бы Джейсон тогда выстрелил – о, всё могло бы сложиться иначе. Но он этого не сделал. Первый выбор, с которого как с первого шага началось их совместное путешествие. Путешествие, которому, как Салим надеялся, не будет конца до самой его смерти. Салим не убирает ладонь с чужого плеча, давая понять: Джейсон здесь – свой, и Салим от него не отступится. Даже ради сына. Тем более ради сына, к которому он смог вернуться лишь благодаря человеку, который сейчас сидел рядом. Зейн до сих пор не знал всей истории, но Салим не уставал повторять с тех пор: хорошие люди есть везде, Зейн, я окончательно в этом убедился; не спеши судить по паспорту, суди по поступкам, Зейн; и так далее, и тому подобное. Помнит ли Зейн его наставления? Или же все его усилия пошли прахом, разрушились в пыль из-за войны, которая оставила след в каждой из душ на этой маленькой кухне? Под столом Джейсон касается своим коленом его бедра; это и благодарность, и сигнал сдать назад. Конечно, Джейсону не хочется становиться причиной разлада в чужой семье, думает Салим. Но он чувствует долг защитить своего друга от несправедливых обвинений, пускай и невысказанных; от копившихся не один день обид, боли и горя, грозящих обернуться остриём к ближайшей, самой досягаемой цели; режущих без ножа по живому. Зейн молчит, как выясняется минутой позже – сопоставляя факты. – Получается, вы познакомились в тот день. День, когда Салим пришёл домой в своей и чужой крови, с железной палкой наперевес. Не запомнить такое было тяжело, наверное; но Салим всё равно удивлён. – Что было дальше? – Мы объединились перед лицом общей опасности. Джейсон спас мне жизнь, Зейн. Благодаря ему я смог вернуться домой. Джейсон неожиданно ухмыляется. – Скромник, – по-доброму журит Салима, чуть прищурившись и растягивая гласные. После чего закидывает руку ему на плечо, неловко столкнув при этом руку Салима – со своего. – Твой отец, – говорит Джейсон, обращаясь к Зейну расслабленно, словно они старые друзья, – спас жизнь мне. Много раз, на самом деле. Тогда он прошёл через ад и по пути прожужжал мне все уши про своего сына. Так вот, твой отец – настоящий воин, Зейн, и я надеюсь, что ты гордишься им так же, как он гордится тобой. – Перестань, – с усталой улыбкой просит Салим, и смущённый всеми этими громкими словами, и чувствующий распирающее тепло. Он не противится руке на своих плечах. Хоть и нужно, наверное, отстраниться, чтобы не провоцировать Зейна, но он позволяет себе эту маленькую слабость. Зейн поджимает губы, глядя на плечо Салима, где до сих пор лежит рука с татуировкой – символом морской пехоты. "Смерть вперёд бесчестья" – кажется, так там написано. Пафос – и в словах Джейсона, и в его внешнем виде – наверняка раздражает парня, как всегда раздражали указания, что ему следует и чего не следует делать. Салим давит в себе вздох. Почему всё не может быть легко, хотя бы иногда? Для разнообразия. Впрочем, Зейн снова удивляет его. – Спасибо, что рассказал, Джейсон. Иначе я бы никогда не узнал об этом. Это могло прозвучать как сарказм, но Салим уверен: это камень в его огород. Он не любил говорить о войне, особенно теперь, когда она осталась на другом континенте. – Значит, так вы стали... друзьями? За один день? – Больше, чем друзьями, – уверенно говорит Джейсон, и сердце Салима ёкает. Он же не собирается... – Мы стали братьями. На всю жизнь. А. Салим выплывает из задумчивости, когда Джейсон похлопывает его по плечу – и наконец отпускает. Жаль. Салим успел привыкнуть к его теплу под боком. Зейн усмехается. – Значит, теперь я должен называть тебя дядей? – Дядя? А что, звучит, – Джейсон фыркает. – Но лучше просто "Джейсон". – Хорошо, "просто Джейсон", – легко соглашается Зейн. – Как тебе Англия? Разговор наконец переходит на безопасную территорию: местные достопримечательности, погоду, учёбу. Зейн рассказывает, чем занимается в университете. Джейсон старательно делает вид, что понимает каждое слово, но не возражает против непрошеных пояснений, лишь смущённо что-то ворчит под нос. Уже позже, оставшись с Салимом наедине, Зейн говорит: – Ты и американец? Никогда бы не подумал. – Мне тоже иногда кажется, что это всё сон, – туманно говорит Салим, улыбаясь уголками губ. Он рад, что Джейсон есть теперь в его жизни, и порой сам спрашивает у Аллаха, чем он заслужил такого верного друга. Как бы невзначай Салим интересуется: – Как он тебе? – Он? – Зейн задумчив. – Он ничего. Что ж, уже неплохо. Во всяком случае, не "на его руках кровь наших сограждан", которого Салим ожидал и боялся. Небольшое разочарование, должно быть, всё же проскальзывает в его мимике, потому что Зейн неожиданно мягко говорит: – Это не моё дело, с кем ты общаешься, пап. Не переживай из-за моего мнения. Салим улыбается уже более заметно, подняв на него глаза, и чувствует отцовскую гордость – и в то же время лёгкую грусть. Его мальчик вырос. Но даже если так; сможет ли он принять то, в чём Салим и сам себе, глядя в глаза своему отражению в зеркале, признаться не смел? Сможет ли понять – и простить за то, что Салим хочет видеть рядом с собой ещё одного человека? Он пробует поговорить об этом тем же вечером. На самом деле Зейн сам даёт повод: – О чём думаешь? – спрашивает. Салим стоит на кухне и курит перед открытым окном; он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил чужое присутствие, и негромкий вопрос за спиной застаёт его врасплох. – Об одном человеке, – не очень уверенно отвечает Салим, снова повернувшись лицом к окну. – ...который дорог мне так, как только может быть дорог человек человеку. Зейн терпелив. Судя по звукам, он прислоняется поясницей к столешнице и скрещивает руки на груди – привычка, подцепленная у него самого. – А он об этом знает? О том, что настолько дорог тебе? – Боюсь, что нет, – Салим качает головой. А потом его глаза округляются в ужасе от осознания, в чём именно он признался. Он поворачивается к Зейну. Тот смотрит в ответ как-то... Обычно. Разве что устало слегка. – С чего ты решил, что это "он"? - напряжённо спрашивает Салим. – Ни с чего, – откликается Зейн слишком спокойно. – Существительное "человек" – мужского рода. Молчат. Салим отчётливо слышит, как стучит в набат его сердце. Почему-то он чувствует острую потребность присесть. – Это Джейсон, да? – спрашивает Зейн. На его лице всё так же нет каких-либо эмоций. – Да. Отпираться уже нет смысла. – Почему ты не скажешь ему? – Потому что... – Салим вздыхает. – Всё не так просто, Зейн. В первую очередь потому, что мне важно, что думаешь ты. – Я же уже говорил: это не моё дело, – говорит Зейн немного ворчливо; настоящие чувства наконец пробиваются наружу. Он тоже вздыхает и проводит рукой по волосам на затылке. – Если ты беспокоишься, что я буду вам как-то мешать, или что я обижусь, как когда ушла мама... Зейн объясняет ещё раз, что он не против, если Салим себе кого-то найдёт, даже если этот кто-то – Джейсон; а Салим не может избавиться от щемящего чувства. Его сын теперь совсем-совсем взрослый. Во-вторых, я не знаю, что думает Джейсон. – И не узнаешь, пока не спросишь. В-третьих... – Я боюсь его потерять. Отпугнуть. – Салим тонко, невесело улыбается. Смотрит в пол. – Лучше так, чем совсем без него. – Ты совсем безнадёжен, не так ли? – тихо говорит Зейн. Оторвавшись от столешницы, он подходит к Салиму и кладёт ладонь на его плечо, сжимает в жесте поддержки, который вскоре переходит в объятие. – Я не скажу ему, пока ты не скажешь. – Спасибо, Зейн. Салим улыбается тепло, искренне. У него есть любящий сын и заботливый друг, и пока это так, ему не страшны никакие невзгоды и даже собственные безответные чувства кажутся лёгкими, а не тянущими к земле, как это обычно бывает. Он ещё не знает, что Джейсон в этот момент видит сон, где Салим погибает, и просыпается в ужасе, с изнывающей от боли душой. Садится на постели, упирается локтями в колени и закрывает ладонями лицо. Ему часто снилась подобная хрень. Но что ещё хуже, ему снились вещи, после которых его щёки горели как у восьмиклассницы; смотреть в глаза Салиму после такого получалось с трудом. Он встаёт, чтобы налить себе воды. Холодная жидкость успокаивает, заставляет прийти в себя. Это всего лишь сны, Джейсон. Плоды больного воображения. Позвонить Нику кажется хорошим решением только первые несколько секунд. Джейсон не слишком много думал о том, что будет говорить, но отступать он не привык; поэтому как только знакомый голос произносит: "Алло?", он тут же бросается в бой – то есть говорит первое, что у него на уме. – Ты всё ещё будешь моим другом, если я скажу... – Джейсон сглатывает, растратив остатки храбрости на это слишком длинное начало предложения. – ...то, о чём нельзя говорить и спрашивать?* Ник молчит. Джейсон стискивает зубы и ждёт реакции; он уверен, что Ник в конце концов сообразит, о чём он. А если и нет, повторять то же самое другими словами сейчас – выше его сил. Наконец Ник подаёт голос. – Просто скажи Салиму, что чувствуешь к нему. Джейсон бросает трубку. Чёрт возьми. Он потратил столько времени и сил, чтобы признаться хотя бы себе в том, что чувствует. Каким образом Ник взял и просто... прочитал его мысли? Неужели всё настолько очевидно, что каждый в его окружении уже об этом знает, и все его душевные терзания были зря? Телефон в руке звонит, и Джейсон нажимает зелёную кнопку не глядя. – Да не могу я признаться ему! – чуть ли не выкрикивает – и от раздражения, и от страха. – Что, если... – Он понижает голос снова: – Если он не захочет меня видеть? Скажет, что я какой-то извращенец, или ещё что похуже. Ты же знаешь, как непросто с этим у них на родине. Ник молчит подозрительно долго. – Алло, Ник?.. – он хмурится, и прежде, чем успевает посмотреть на экран, в трубке раздаётся голос точно-не-Ника: – Нам нужно поговорить. В парке, завтра, в двенадцать часов у входа. Салим кладёт трубку первым.

***

Джейсон ждёт его на условленном месте и явно нервничает. – Привет, – говорит чуть издалека. На его лице следы бессонницы, а в застывшей при виде Салима позе читается напряжение. – Здравствуй. Салим пытается улыбнуться, но улыбка получается вымученной. Мог ли Джейсон вчера говорить про него? Но ведь он вёл себя с Салимом как обычно – шутил, шумел, хлопал по плечу. Салим бы заметил... Заметил бы ведь? Или он был слишком оглушён и ослеплён собственными чувствами? – То, что я вчера сказал... – Джейсон неловко топчется на месте. – Это не о тебе! А об одном моём... друге. – Конечно, – легко соглашается Салим, чувствуя, как узел сомнений в груди ослабевает и как тянет улыбнуться уже вполне открыто. Джейсон, кажется, тоже немного расслабляет плечи, уловив перемену в чужом настроении. – А зачем ты звонил? – напоминает американец. – О чём хотел поговорить? Салим воровато оглядывается – и хватает Джейсона за запястье поверх куртки, после чего тащит под сень деревьев. – Что ты... – Не хочу, чтобы нам кто-нибудь мешал. Лишь оказавшись далеко от протоптанных тропинок, Салим поворачивается к нему и припечатывает: – Я никогда не назову тебя извращенцем или ещё чем похуже, Джейсон, – заверяет его, глядя прямо в глаза. – В первую очередь потому, что я и сам ничем не лучше. Он уже думает убрать руку, но Джейсон не даёт этого сделать; перехватывает его ладонь и крепко сжимает в своей. – Я действительно говорил о тебе, Салим. Я просто... понятия не имел, как сказать тебе об этом и... – И не разрушить то, что есть? – продолжает Салим за него. – Мне это знакомо. Какое-то время молчат, слушая шорохи. В конце концов Салим собирается с духом и спрашивает: – Могу ли я сделать так?.. Он высвобождает большой палец, чтобы несмело провести им по чужим костяшкам. Джейсон не возражает, улыбается светло и наконец-то без тени прежней нервозности. Тогда Салим делает шаг навстречу, оказавшись совсем близко, и своим глубоким голосом, который, как он надеялся, нравится Джейсону, спрашивает на ухо: – А так?.. – и прислоняется щекой к щеке. – Ч-чёрт, Салим... Джейсон выдирает свою ладонь из его – и, когда Салим успевает испугаться, что вот сейчас он отстранится и сделает вид, что ничего не было, – просовывает руки под полы незастёгнутого пальто, обнимая за торс, и кладёт подбородок на плечо. – Ты можешь делать со мной всё, что хочешь, Салим. Я весь в твоём распоряжении. И Салим обнимает его, крепче прижимая к себе, и чувствует себя невероятно счастливым. – Это взаимно.