Всё закончится на нас (Драма)
29 июня 2025 г., 23:44
11.05.2025
«Я так больше не могу», — выплёвывает Гави ему в лицо прямо на поле, привстав на цыпочки и нервно сжимая кулаки. Джуд не придаёт значения: в эту секунду для него куда важнее счёт.
«Я так больше не могу», — повторяет Гави вечером у себя.
Слова разрезают густой воздух. Чужие, непривычные, они будто давно искали выход — и, наконец найдя, бьют звонкой пощёчиной. Джуд даже вздрагивает, как от удара. Перестаёт целовать его в шею, перестаёт трогать под одеждой — словно вмиг забывает, ради чего они вообще здесь собрались. Он даже дышать забывает, не говоря уж обо всём остальном.
Это давно стало традицией — отельный номер или квартира, первая попавшаяся стена в коридоре, сбивчивый бред на смеси английского, испанского и чёрт знает какого ещё языка. Всё это было уже почти родным — как изнурительные тренировки, как питьевой режим, чтоб его, как белый шум трибун. Всё это было — до сегодняшнего дня. До того, как прозвучали эти слова.
— Что? — Джуд наконец позволяет себе выдохнуть и тупо переспрашивает: — Что ты сказал?
— Ты оглох? — цедит Гави. — Или на твоём конченном английском повторить? Я так больше не могу. Это надо прекращать, ясно?
Я. Больше. Не. Могу.
Джуда одолевает мазохистское желание повторить эти слова — просто чтобы узнать, какие они на вкус, но у него не поворачивается язык. Он и так знает, что слова будут отдавать горечью. Что они подведут черту подо всем. Пабло никогда — то есть, вообще никогда — ему такого не говорил. Он выбирал другие слова: часто колючие, часто хлёсткие, но никогда — настолько жестокие.
«Мадридские ублюдки», — сквозь зубы, после первого проигранного Класико. «Почему я?» — сквозь слёзы, после проклятого матча сборной. «Я вывезу», — сквозь тяжёлое дыхание, после очередного восстановительного сеанса.
«Я так больше не могу» значит нечто совсем другое. Значит, что впервые в жизни Пабло Гави сдался. Что он впервые готов отказаться от чего-то.
Джуд хочет ударить его, чтобы заткнуть, но вместо этого сцеловывает с губ страшное признание. Ждёт, что после таких слов Пабло оттолкнёт его — и потому целует как в последний раз: торопливо, жадно, вылизывая рот. Гави не отталкивает — наоборот, хватается за волосы, притягивая ближе. На то он и Гави, сотканный из противоречий. Как будто в нём смешались тысячи оттенков мягкого синего и жгучего красного. Как будто его создавали два враждующих между собой бога.
Гави и внешне — сплошной контраст: огромные карие глаза, мягкие каштановые волосы, упрямый волевой подбородок, выразительный нос с лёгкой горбинкой. Джуд не может, ну вот не может сейчас смотреть в это лицо.
— Повернись, — хрипло шепчет он в перерыве между поцелуями. Если это последний раз — он хочет всё. Всё, что сможет взять.
Даже прижатый к стене, Гави недовольно шипит:
— Ещё что сделать? — и дёргается в плотном кольце его рук, пытаясь вырваться.
Джуд не отвечает — сам разворачивает его спиной к себе, как будто если не видеть лица — отпустить потом будет легче. Как будто «Гави», «легко» и «отпустить» вообще могут стоять в одном предложении. Как будто это не попирает все законы английского языка.
Когда язык бессилен, в ход идут действия — простые, отточенные. Задрать мешающую футболку, быстро пройтись ладонью по груди и животу. Укусить тонкую кожу на шее, там, где часто-часто бьётся голубая жилка. Толкнуться пахом к округлым ягодицам. Нащупать в кармане тюбик смазки. Рваным движением приспустить штаны вместе с бельём. «Я так больше не могу». А сможешь ли ты вот так?
Джуд понимает и не может злиться — хотя впивается в чужие бёдра до фиолетовых отметин и с шумом выдыхает на ухо грязные ругательства. Он слишком хорошо знает, сколько стоит за этим «Я так больше не могу». Встречи урывками, сворованная под личиной темноты грубая ласка. Изнурительные схватки на поле, где для всех они — соперники. Взгляды украдкой на вражескую эмблему, ворох глупых фанатских нарезок в TikTok.
У них всё началось полтора года назад, после Класико, и закончится после него же. К чёрту счёт шестнадцать-семь от гениальной «Барсы» Флика — здесь, в этих стенах, нет выигравших и проигравших. Есть только круг больных, неправильных отношений, который замкнётся сегодня или никогда.
Он проникает в него чуть влажными от смазки пальцами, и Гави глухо вскрикивает. Джуд надавливает свободной рукой на его спину — вынуждает прогнуться сильнее. Двигает пальцами, преодолевая незначительное, но ощутимое сопротивление.
— Больно, придурок, — тоже впервые жалуется Гави, упираясь ладонями в стену так, что костяшки пальцев белеют от напряжения.
— Неужели? — Джуд насмешливо вскидывает бровь. Возможно, в другой раз он готовил бы его медленнее. Перебирал бы пальцы Пабло в своей ладони, успокаивая нервную дрожь. Потянул бы к себе за подбородок, осыпал бы поцелуями пылающее лицо. Шепнул бы на ухо: «Расслабься» и прижался бы ртом к тёплой ямке между шеей и плечом. Но не теперь. Теперь у него в висках стучит злосчастное: «Я так больше не могу». — Мне тоже больно, малыш.
— С чего бы это, — усмехается Гави. — Если тебе надо кого-то трахать — трахай свою Эшли, или кто там у тебя.
Джуд зажмуривается крепко, до пятен перед глазами, и резче толкается в него пальцами. В паху сладко ноет от напряжения, но боль от слов Гави заглушает всё. Что, если он не хочет Эшли или кого-то там? Что, если он хочет одного конкретного человека — здесь и сейчас? Он хочет Пабло — упрямого, бескомпромиссного, горячего, как преисподняя.
Вини врезал бы ему за такие мысли, Анчелотти продал бы в первое трансферное окно — но как же Джуду плевать на весь мир, когда Гави так стонет и царапает ногтями стену. Его мышцы понемногу расслабляются, внутри становится теплее — тело сдаётся, принимая пальцы Джуда, впуская его, как сам Джуд впускает в своё сознание чёртово «Я так больше не могу».
— Я больше не могу, — вторит его мыслям Гави. На этот раз Джуд понимает его слова иначе. Отчётливо слышит в них просьбу. Не может не выполнить её.
Он вытаскивает пальцы и входит в него. «Не могу-не могу-не могу», — повторяет про себя, толкаясь в жаркую, тесную, ошеломительно приятную глубину его тела. Джуд тоже не может — не может отпустить его, не может никем заменить, не может ненавидеть за то, что тот принёс с собой столько беспорядка, отвлёк от дела всей его жизни — футбола, и говорит ужасные вещи. Потому что, несмотря на это, Пабло — только его. Его фетиш, его собственность, его единственная настоящая победа.
Джуд прижимает его к стене так крепко, словно хочет, чтобы Гави сросся с ней. Или с ним? Как будто оставить его — значит предать, в первую очередь, самого себя. Гави въелся под кожу, как въедаются в белую форму пятна от земли и травы. Понимание бьёт слишком сильно, и Джуд замирает, растеряв набранный темп.
— Не останавливайся, — нетерпеливо подмахивая ему бёдрами, требует Гави. — Заканчивай.
Заканчивай-заканчивай-заканчивай. Новое слово нравится Джуду ещё меньше, чем «Я так больше не могу», хотя в этом бреду невозможно рассуждать здраво. Он выходит почти полностью, всаживается снова — и терпение изменяет ему: перед глазами темнеет, живот закручивает в тугую спираль, всё тело сотрясает крупная дрожь. Джуд действительно заканчивает — мучительно долго, с хриплым стоном, вдыхая кисловатый запах пота с чужой кожи.
Гави пахнет Гави. Гави заканчивает как Гави. Содрогается у него в руках, подаётся назад, неразборчиво шепчет что-то по-испански. Уставший после оргазма, Джуд даже не пытается понять — просто утягивает Пабло на пол, и какое-то время они сидят молча, привалившись друг к другу. Шумное дыхание смешивается, воздух кажется ещё более густым, чем прежде.
Джуд бездумно гладит его по волосам, дышит в висок, целует туда же. Гави не уворачивается, даже склоняет голову набок, будто чтобы Джуду удобнее было целовать. Это странно. Это и называется близостью. Слово «близость» — единственное слово за сегодняшний день, которое по-настоящему нравится Джуду. Он мечтает удержать вот такого Пабло — близкого, совсем размякшего после пережитого удовольствия.
— Я не хочу всё заканчивать. Не хочу дальше… без тебя, — шепчет Джуд.
Гави поднимает на него свои невозможные глаза.
— Я тоже не хочу, — очень тихо произносит он спустя целую вечность. — Но тебе всё равно придётся уйти.
— Ты прав. Уйти придётся, — Джуд задумчиво кивает, выпуская его из объятий.
Пабло выглядит так, словно в него воткнули и несколько раз провернули по часовой стрелке нож. Он поджимает губы и отодвигается, явно сдерживая тяжёлый вздох.
— Мне нужно будет вернуться в отель, взять зубную щётку и одежду, — продолжает Джуд. Одним махом вписывает себя в его мир, заявляет о своём праве быть. Быть планом, графиком, картой. — Должен же я в чём-то спать у тебя: вряд ли на меня налезет хоть что-то из твоих вещей.
— Одно условие, — Гави выдыхает через нос. Полная облегчения улыбка прячется в уголках губ, и Джуду впору рассмеяться от его выражения лица. — Никакого мадридского тряпья в моём доме.
— Встречное условие, — с важным видом говорит Джуд, протягивая ему ладонь. Как будто заключает самую важную сделку своей жизни — куда там «Реалу» с его контрактами.
— Внимательно слушаю. У тебя есть минута.
— Я вложусь, не беспокойся, — ухмыляется Джуд. — Пообещай, что тех слов, которые ты сказал вначале… я не услышу больше никогда.
— Никогда — понятие растяжимое, знаешь ли. Вдруг ты опять меня достанешь.
— Пабло.
Гави улыбается так, что хочется подарить ему весь мир. Привычная многословность покидает его, и он произносит всего одно слово — как мало, оказывается, было нужно Джуду для спокойствия:
— Обещаю.
