Porque la vida sin ti no puede ser perfecta

Cause that's just the way life goes

I push my luck, it shows

Thankful you don't send someone to kill me –

I love you, I'm sorry

После 06.05.2025       Они возвращаются домой уже на следующее утро после матча — обычная практика крупных клубов, да и чего им ждать в этом проклятом Милане. После дождливой Италии Барселона встречает их солнцем. Как победителей. Губы искривляет усмешка, очень напоминающая оскал: победители, которые переплыли океан и утонули в луже…       Флик в тот же день устраивает разбор игры — не отчитывает, не распекает, лишь с типично немецкой скрупулезностью указывает на ошибки. Гави плевать на чужие промахи: на Араухо, из-под которого ушёл решающий мяч, на агрессивные подкаты Иньиго и Кубы, на медлительность Педри, на неточность Роберта. Он винит себя. Он сделал недостаточно.       На тренировке (зная, что снимают), он дерзко улыбается в камеру, сияет ярче всех, но дома его отражение в зеркале смотрит с насмешкой, как бы говоря: «Ты подвел их. Ты был также плох, как и весь этот год. Ты недостоин номера Хави на своей футболке, недостоин Лиги чемпионов, недостоин этой команды». Пабло сжимает кулаки, боясь, что вот-вот сорвется — и зеркало посыплется на пол дождём осколков.       Лёжа в постели без сна, он в очередной раз пролистывает ленту инстаграма и наконец разгребает ворох уведомлений. Друзья написали много незаслуженно тёплых слов, Ана сделала репост его фотографии в знак поддержки. Сам он тоже опубликовал историю — не для себя, а ради фанатов «Барсы». Тех, кто не отвернулся, кто не перестал болеть за них после поражения. Сейчас их вера кажется единственным лучом света.       А потом над иконкой уведомлений зажигается ещё одна красная единичка — какой-то движ в общем чате команды. Пересланная публикация «победителя» Бастони — и скрин с двумя именами в отметках «Нравится», обведёнными ярко-зелёным. Серхио Рамос. Джуд Беллингем. Не давая ему прожить этот момент в одиночку, Ламин уже обрывает провода. — Ты видел, бро? Нет, ты это видел? — выкрикивает он в трубку с запалом, которому Гави завидует. Совсем недавно он был таким же воинственным мальчишкой, и форма «Реала» действовала на него, как красная тряпка на быка. — После такого кто-то будет спрашивать, за что куле ненавидят мадридистов? — Они так радуются, будто сами вышли в финал, — Пабло произносит это совсем тихо — скорее для себя, чем для Ламина. Медленно, очень осторожно, чтобы не поранить сердце, впускает в своё сознание мысль о предательстве. Отметки «Нравится». Джуд Беллингем. Как мало, оказывается, было нужно, чтобы добить его. — Правильно сказал Фермин: у «Реала» в этом году будет только один трофей — вылет «Барсы» из Лиги чемпионов, — продолжает Ламин. Он думает только о футболе, и какое ему дело, если на всех них рухнуло небо? Небо рухнуло — значит, «Барселона» должна выстоять. Гави это по вкусу. — Мы еще надерём их сливочные задницы в воскресенье, — твёрдо произносит он. — Посмотрим, чьи посты они тогда будут лайкать. И, Ламин… — ему хочется сказать что-то острое, только их, чтобы разрядить обстановку. Чтобы друг рассмеялся, раз уж у него самого смех застряет в горле. — Прыгай, кто не мадридиста.       В трубке слышится короткое тяжёлое «топ» — очевидно, его призыв восприняли буквально. Гави вымученно улыбается, бормочет извинения и заканчивает разговор. Ему нужно побыть одному. Ещё раз посмотреть на этот чёртов лайк, что выжигает на сердце клеймо. Офортом отпечатывается в сознании. Болит сильнее, чем полумесяцы от ногтей, впившихся в ладонь. Притягивает взгляд невидимым магнитом.       Плевать, плевать, повторяет он, ворочаясь в постели. В конце концов, кто они друг другу теперь, спустя полгода после разрыва? Соперники. А соперники не обязаны становиться фанатами в полуфинале Лиги чемпионов. Но почему тогда больше всего ему хочется оказаться сейчас рядом, схватить за шиворот, больно встряхнуть и прошипеть на ухо: «Неужели всё было неправдой? Неужели это так мало значило? И после всего… в такие тяжёлые дни… у тебя не осталось даже капли сопереживания?».       Он спрашивает себя, почему не плачет. Почему не кричит, не пинает мебель от ярости. Наверное, всё в нем умерло позавчера на «Сан-Сиро» — и ничто, даже этот лайк, не может быть хуже. Тут, будто в насмешку, на экране всплывает ещё одно уведомление. Гави не надо даже смотреть на имя пользователя — достаточно пробежать глазами по тексту, чтобы усталость схлынула, зрение прояснилось, оцепенение как рукой сняло.       «Блядь, малыш».       Он заставляет себя проморгаться и открывает тот самый чат, где за полгода не появилось ни одного сообщения. Где когда-то было всё — от хайлайтов с голами до околоэротических фотографий, от мемов до запросов на видеозвонок длиной в три часа. Пабло садится на кровати, тупо смотрит на свежее сообщение, даже приставляет палец к экрану, словно правда решил ответить.       «В чём дело? — решается он, когда зависшая над клавиатурой рука начинает неметь от напряжения. — Хотел ещё раз пролайкать Бастони, но вспомнил, что больше одного сердечка ставить нельзя? Создал бы фейк ради такого случая».       Так повелось, что они никогда не использовали вторые профили и писали друг другу с «основы». Гави считал эту затею рискованной и злился, на что Беллингем, большой любитель острых ощущений, беспечно отвечал: пусть только попробует кто-кто хакнуть аккаунт второго Зидана. Теперь эти шутки кажутся чем-то из прошлой жизни, а Пабло меньше всего на свете хочет ворошить прошлое.       «Я знал, что ты так напишешь».       Сообщение приходит слишком быстро, будто на том конце действительно ждали именно такого ответа. За время, что они провели вместе, этот ублюдок успел неплохо изучить его.       «А я знаю, что ты сволочь, — едва попадая по буквам, набирает Гави. — И что отвечать тебе по ночам может только идиот».       «Самокритично, малыш. Как ты на фоне последних событий?»       «Тебе понадобилось два дня, чтобы задать этот вопрос?» — злобно печатает Гави.       «Пабло, я слишком хорошо знаю твой характер. Если бы я написал тебе 6-го ночью, ты бы даже не прочитал, потому что был бы занят перелетом и самобичеванием. Вчера — в лучшем случае послал бы меня. Так как ты?»       «Спроси у своего ебливого итальяшки».       Гави напоминает себе, что в этой переписке не должно быть ревнивого подтекста, что один глупый лайк не может отзываться такой тупой болью в подреберье. Однако нервная система, истощённая недавним поражением, работает на износ, без фильтра — и потому каждый шорох ощущается как гром, каждое сообщение — как вызов. Он устал, просто устал, так что лучшее решение сейчас — отключить к чёрту телефон и попытаться заснуть. Телефон громко вибрирует, давая понять, что кое-кто с таким решением не согласен.       «Кстати, тебе не кажется, что Алессандро и Ямаль похожи на нас с тобой в 23-м?» — и хитро улыбающийся эмодзи в конце. Мадридский выродок.       Пабло долго обдумывает ответ. Вспоминает наглого итальянца рядом с их Ламином. Вспоминает — конечно, с закрытыми глазами — себя и Беллингема на поле. Как будто кладет на чашу весов «похоже» и «непохоже». Вспоминает спутавшиеся ноги, жадно хватающие за одежду руки. Открыв глаза, он дрожащей от гнева рукой отстукивает:       «Только я не делал подкатов, которые тянули на жёлтую и которые игнорил слепой судья».       «Да ты кипишь. Смотри, чтобы телефон не расплавился» (Перегревшийся телефон и правда отдаёт теплом в ладонь.) Малыш, если бы я хотел послушать разбор матча, то включил бы Акселя Торреса».       «Тебе полезно, заодно подтянешь свой позорный испанский», — пишет Гави.       Странно, но эта пикировка — нелепая, начавшаяся совершенно внезапно — возвращает его к жизни. Снова разжигает внутри огонь, что чуть было не угас под проливным дождём в Милане.       «Но я правда пишу не за этим. Я хочу знать, как ты себя чувствуешь».       Он не знает, как ответить. Как можно чувствовать себя после скрещенных пальцев Иньиго, стеклянных глаз Рафы, заплаканного лица Фера, опущенной головы Педри, мокрых щек Жерара с трогательно налипшими травинками? После того, как Ламин упал навзничь на грязную траву с безжизненным взглядом? После того, как рука Ханси по-отечески легла на дрожащее от холода плечо Эктора? После того, как он сам обхватил руками колени и низко склонил голову, лишь бы не смотреть на них всех сквозь серую завесу дождя?       Он не отвечает так долго, что Беллингем выходит из сети. Не то чтобы Гави ждал многого от этой переписки… Но сейчас он почему-то чувствует себя обманутым. Он снова просчитался, наивно не разглядел подвоха. Принял за искреннюю заботу то, что было очередной игрой. «Ты смешно злишься» — так Беллингем всегда говорил? И теперь он, наверное, лежит в постели со своей Эшли, о чем-то говорит, смеётся. Эшлин Кастро… Красивая, модно и дорого одетая, а главное — доступная. Идеальная картинка. А Пабло здесь, снова сидит в пустой спальне и ждёт… Чего? Утешительного сообщения? Звонка?       Беллингем, будь он неладен, считывает его мысли на расстоянии шестисот километров. Начинает аудиочат в инстаграме, как будто не сомневается, что Гави ответит. Из чистого упрямства, из несгибаемой гордости, которой его научили годы в Каталонии, он сбрасывает звонок и целых несколько секунд наслаждается победой.       «Клянусь, если ты не ответишь, я буду ждать тебя у стадиона после Класико. А если не дай бог выиграете — приеду ещё и на парад».       Пабло плевать хотел на его мальчишеский шантаж — Беллингем не идиот, чтобы так подставляться. И всё же во второй раз он звонок не отклоняет. С этим нужно рвать прямо сейчас, иначе гештальт не закроется никогда, иначе его и дальше будет штормить от каждого лайка, иначе он просто не выдержит Класико в воскресенье. Пять минут, всего пять минут. — Пять минут, — строго говорит он, прикладывая горячий телефон к уху. И тут же обмякает, стоит Джу… Беллингему выдохнуть в трубку. — Я постараюсь вложиться. Извини, если вторгаюсь, — он как-то особенно выделяет это слово, будто обняв его губами, — но мне захотелось сказать это, а не написать. Сказать так, чтобы ты… точно услышал. Я помню, каким ты бываешь после поражений и знаю, как долго вы к этому шли. Для этого не обязательно быть болельщиком «Барселоны», не обязательно вообще смотреть футбол. — Вот и не смотри, — презрительно фыркает Гави. — С этим видом спорта у тебя явно не очень ладится. Попробуй себе в крикете, или что там любят у вас в Англии. — У нас в Англии, — передразнивает его интонацию Беллингем, — любят, когда собеседник не перебивает. Ты дал мне пять минут, но сам же тянешь время. Учти, что я не успокоюсь, пока не скажу всё. А когда моё время выйдет, я позвоню тебе снова, и снова, и буду звонить всю ночь, пока ты наконец не сдашься и не позволишь мне… — Я понял, продолжай. — Я знаю, что ты воспринимаешь поражение на свой счёт, что ты думаешь о тех двух минутах, — Беллингем переводит дыхание, и Гави пользуется его заминкой, чтобы перехватить инициативу в этом безумном диалоге. — Люди меняются, и я не исключение, — он гулко сглатывает и проводит рукой по волосам, откидывая со лба влажную от пота прядь. Когда в спальне успело стать так жарко и почему он не заметил этого? — Я давно не плачу из-за плохого матча, так что жалость мадридцев мне не нужна. Финал покажет, что твой «Интер» не достоин даже находиться там, а мы ещё возьмём своё — в следующем году.       Беллингем смеётся, но в этом смехе нет коварства — скорее он похож на тихое, сдавленное рыдание, от которого у Пабло заходится сердце. — Мой «Интер»?.. Как же я скучал по вот такому тебе, — горько шепчет Джуд. — По твоим колкостям, твоей ревности, твоему невыносимому упрямству. Как же ты нравишься мне, когда искры готов метать от гнева. Ради этого стоило лайкнуть пост Бастони, ради этого не жалко даже посещать его профиль каждый день, лайкать каждую публикацию.       Гави замирает, не до конца веря услышанному. И в следующую секунду понимает всё. Вот зачем был нужен лайк — Беллингем открыто провоцировал его, пытался вывести на разговор. Медленно, с английской предусмотрительностью он отслеживал его реакции в соцсетях, может, даже ждал, что Пабло напишет первым. И Гави не знает, как к этому относиться, потому что внутри него полыхает целая гамма чувств.       Первое — восторг: там, где другим не позволила бы гордость, Беллингем всегда шёл напролом с ясным намерением. Второе — глубокое, тёмное возмущение: насколько же чёрствым и эгоистичным надо быть, чтобы вот так играть на чувствах другого человека? Он успевает передумать эти мысли за полминуты, как перебрать комбинации во время игры на поле, но вслух произносит только беспомощное: — Ты… ты… — Да, — соглашается Беллингем. — Я поступил жестоко, я появился невовремя, я пытался вызвать в тебе хоть какие-то эмоции, потому что сходил с ума всё это время, потому что хотел — и хочу — только тебя.       Хочу тебя. Эти слова обжигают мозг, оскорбляют, как плевок в лицо. После всего, что произошло, он ещё на что-то надеется? Смеет издеваться над ним, говорит все эти грязные вещи? Ярость, уязвлённое самолюбие и разочарование приводят его в такое смятение, что Пабло может выпалить только одно слово, вертящееся на языке: — Заткнись, — он скрипит зубами, жмурится и мотает головой из стороны в сторону, как будто намеревается вытряхнуть из черепной коробки навязчивые мысли.       Однако чужой голос — мягкий, сладкий, как патока, обволакивает его, словно целуя через экран, и от этого по всему телу пробегает знакомый трепет. Гави крепче сжимает пальцы на простыне, коротко выдохнув. Его тело сдаётся. — Да, вот этот звук, — судя по мягкому шороху, Беллингем почти прижимается губами к динамику. Ощущение чужих тёплых губ порождает предательский жар в груди — и все надежды закончить разговор рассыпаются прахом. Этот человек опасен: он рушит его игры в недотрогу с самого начала, парой слов ломает до основания все искусственные барьеры, возводимые с таким старанием. И он не думает останавливается. — Люблю, когда ты так дышишь. Люблю слушать твой голос. Люблю… — В прошедшем времени, — одёргивает его Гави. — Не надейся, — Беллингем усмехается у самого его уха. — Я заблокирую тебя и отключу телефон, — с трудом произносит он, и голос его подпрыгивает на последнем слоге. — Что угодно, малыш. Но только после того, как мы закончим.       Перед глазами уже плывет, и Пабло откидывается на подушку, прикрывая глаза. Кладёт телефон рядом с собой, опускает подрагивающую ладонь на пах, с силой сжимает себя сквозь ткань. Всего одна ночь, один разговор — ему нужно стравить напряжение, избавиться от груза последних дней. — Ты ведь тоже скучал, — продолжает Беллингем. — Тебе ни с кем не было так хорошо, как со мной. Ни с твоими дружками из Масии, ни с этой девчонкой для прикрытия… — Её зовут Ана, — шипит Гави. Нет, он не будет думать про Ану сейчас, не будет впутывать её в это грязное дело. Прямо сейчас он возбуждается не от неё, а от голоса в трубке, что не умолкает ни на мгновение. — Мне плевать, как её зовут, — Беллингем мрачно посмеивается в ответ. — Готов поспорить, она ничего не знает о тебе — начиная от того, что ты боишься высоты, и заканчивая тем, каким громким ты бываешь во время оргазма.       Пабло возмущённо стонет, но не находит в себе сил, чтобы возразить. У него действительно не было никого все эти полгода. Он не спал с Аной, не смотрел на девушек, что ловили его автомобиль у стадиона перед каждой тренировкой. Он смутно вспоминает дни, когда тело, привыкшее к удовлетворению своих потребностей, не желало принимать во внимание изменившиеся обстоятельства и, вопреки его воле, предавало его внезапно, независимо от времени и места.       Тогда он с удвоенной силой взялся за спорт. Изматывал себя на тренировках, бегал, отжимался, подтягивался, качал пресс — и это помогало. Но сейчас, пробудившись от долгого сна, его тело снова настойчиво заявляет о себе — и Гави не может больше сопротивляться. Ткань натирает чувствительную кожу, и он ныряет рукой под бельё, привычно проходится по всей длине, тихо вздыхая от облегчения. Ему просто нужно расслабиться. Всего пять минут. — А она знает, что на самом деле ты не любишь жёсткости, хотя многим кажется так из-за твоего поведения на поле? — разгоняется Беллингем. — Она знает, что тебе приятнее, если брать тебя долго и плавно? Знает про то чувствительное место у тебя за ухом, и что когда тебя целуют там, ты сразу успокаиваешься и отвлекаешься? — Не знает, — вторит ему Пабло, крепче сжимая ладонь и толкаясь в руку. Он едва соображает, где находится и что говорит — только повторяет бессвязно, как в бреду: — Никогда… никогда не знала… Она никогда не знала… — Давай, малыш, — чужой голос омывает жаркой волной от взмокшей макушки до поджавшихся пальцев ног, толкает за грань. — Ну же. Сделай это. Со мной, для меня.       Удовольствие так ощутимо, так близко, но он никак не может поймать его. Когда кажется, что осталось совсем немного, Гави вдруг понимает: ему мало. И хочется по-другому. Не с рукой — с ним. Не под шёпот в трубке — глаза в глаза. Хочется сжать в объятиях до хруста, хочется целоваться, точно так, как они целовались после первого Класико — мокро, горячо и беспорядочно. Пабло ускоряется. Движения запястья становятся резче, дыхание — чаще, ощущения — ярче. Он давится воздухом, упирается затылком в подушку и, выгнувшись, ошеломлённый силой собственной разрядки, громко вскрикивает: — Джуд!       По имени. Всё. Это ещё одно сокрушительное поражение. Пабло открывает глаза, разжимает кулак, залитый теплым и липким. На линии тихо. Он чувствует себя жалким. Грязным. Безвольным. Вытирает руку и тянется к телефону. — Ты ещё здесь? — едва слышно спрашивает Джуд и, не дождавшись ответа, говорит: — Мне так этого не хватало, Пабло. Правда. — Мы расстались полгода назад, — Гави морщится, как от боли. Переводит дыхание. — Ты хотел поддержать меня после проигрыша? Хотел помочь снять стресс по старой памяти? Помог, молодец. Считай всё это актом благотворительности. — Актом благотворительности? Серьёзно, малыш? — неожиданно почти рявкает Джуд. — Ты забыл, сколько сообщений я написал тебе за эти шесть месяцев? А сколько раз я звонил? — Раз тридцать. Ты был не очень-то настойчив, — он вспоминает, как каждый раз со слепым упрямством сбрасывал эти чёртовы вызовы и потом не мог сомкнуть глаз до утра. Как ему недоставало долгих перепалок по телефону, объятий в постели, когда он просыпался в ужасе от кошмарных снов. — А знаешь, сколько билетов до Барселоны я купил и не использовал? — продолжает Беллингем. Гави не видит, но вполне может представить его напрягшиеся желваки и закатанные глаза. — Откуда мне знать? — хмуро говорит он. — Я не сотрудник авиакомпании, а был бы им — запретил бы тебе летать в Каталонию до конца твоих дней. — Я хотел, чтобы всё было по-другому тогда, — Джуд втягивает воздух, и в динамике опять слышится мягкий шум. — Не припомню, чтобы ты сопротивлялся, когда я попросил всё прекратить. — Ты сказал, что больше не хочешь меня, — пауза перед ответом Джуда такая короткая, что только Гави может заметить её — и почувствовать, сколько боли, сколько недопонимания и упущенных шансов прячется в этом мгновении тишины. — Такими словами не разбрасываются, малыш. Это случилось в середине сезона, у нас обоих было трудное время… Но я правда хотел бы повторить тот разговор, чтобы сделать всё иначе, — его слова звучат искренне, и на такое нельзя не ответить. — В следующий раз я заговорю с тобой, только когда разнесу твой «Реал» в воскресенье. — Пабло Гави, — в глубоком, уверенном голосе Джуда слышится смех, когда он произносит его имя. — Только ты можешь говорить о Класико через пять минут после оргазма. Но если это твоё условие, то я согласен. Давай вернёмся к этому разговору после игры — какой бы она ни была. А теперь отдыхай.       Они отключаются одновременно, и Гави правда почти сразу проваливается в сон. Где-то между полуночью и утром в его директе появляется ещё одно сообщение.       «Я неиронично желаю тебе удачи в воскресенье».       Пока он крепко спит и ни о чём не догадывается — но до Класико у него есть время, чтобы прочитать сообщение. И написать такой ответ, чтобы Джуд Беллингем лайкнул это тоже.