Сборник свиданий

Гроза началась неожиданно. Небо, ещё утром ясное и ленивое, теперь сжималось в мрачную гримасу: клубы свинцовых туч налегали друг на друга, как будто дрались за право первым ударить. Воздух налип на кожу липкой тишиной — тяжёлой, почти вязкой, как перед боем. Всё живое притихло: птицы замолкли, листья застыли, даже река у подножья холма словно забыла, как течь. Мир затаился в ожидании. Гильдийцы «Хвоста феи» устроились лагерем на ровной полоске земли у самой воды — беспечно разбросав палатки, рюкзаки, одеяла, как дети, вывалившие игрушки на пол. Кто-то смеялся у костра, кто-то спорил о вкусе консервов, кто-то уже беззастенчиво дремал, растянувшись на плаще. Это был один из тех редких вечеров, когда казалось, будто над головой нет ни заданий, ни врагов, ни завтрашнего утра. Только небо — и время, подаренное в долг. Лаксус держался немного в стороне — как всегда. Он сидел на старом поваленном дереве, изогнутом, как спина уставшего зверя, с наушниками в ушах и капюшоном, глубоко надвинутым на голову. Светлые волосы выбивались из-под ткани, ловя первые влажные потоки ветра. Музыка ритмично пульсировала, давя на уши ровным битом и изолируя его от окружающей суеты. Голоса сливались в глухой фон, который он не собирался различать. До того момента. — …она ушла куда-то в лес, — пробился сквозь басы голос, приглушённый, но отчётливый. — До сих пор не вернулась. — Может, пошла просто прогуляться?.. — Уже почти час прошёл. Лаксус выдернул один наушник — резко, будто звук задел нерв. Поднял голову. Его взгляд, тяжёлый, как раскат грома, метнулся в сторону разговора. — Кто? Грей, стоявший у дерева, пожал плечами, будто отвечать было лень, но сказал: — Т/и. Говорила — ненадолго, — он кивнул на лес, где уже густело серое марево. — Но солнце почти село. А буря — не шутка, похоже. Как будто в подтверждение его слов небеса вздрогнули. На горизонте заполыхала трещина молнии, и небо коротко, хищно вспыхнуло. Гул, глухой и низкий, разнёсся по земле, будто предупреждение. Лаксус цокнул языком. Пальцы сжались в кулаки, но он ничего не сказал. Он встал, стряхнул капли с куртки — ветер уже нёс первые крупные, холодные капли — и сунул руки в карманы. Лицо оставалось спокойным, почти равнодушным, но в его шаге, в каждом движении чувствовалась напряжённая решимость — как у хищника, почуявшего чужой след. Он не спрашивал, куда именно она пошла. Не сомневался. Просто двинулся прочь от лагеря, прямо в сторону леса, под гул усиливающегося ветра. Трава шуршала под подошвами, как отзываясь на его гнев. За спиной кто-то окликнул его — может, Грей, может, кто-то ещё — но он не обернулся. Потому что там, в темнеющей чаще, среди деревьев и зыбкой тишины, была она. И если с ней что-то случилось — лесу не поздоровится. Ветер усиливался, превращаясь в живое существо — рвущееся с цепи, воющее в кронах деревьев, разбрасывающее листья, как страницы забытой книги. Первый раскат грома сорвался с небес, глухо прокатившись над верхушками сосен. Лаксус шагал между стволов, словно в туннеле из тени и ветра. Двигался быстро, но в его походке чувствовалась едва уловимая сдержанность — как натянутая струна, готовая лопнуть. Он сам не знал, зачем. Не понимал, почему именно ты — Т/и, новая, обычная, невыдающаяся. Без громких заклинаний, без драматических подвигов, без шрамов, за которые пишут баллады. Ты просто была собой. Вечно тёплая, с искренней, нелепо-наивной улыбкой, будто ещё верила в то, что мир может быть добрым. Слишком яркая для всего этого дерьма вокруг. Слишком живая. Он не знал, когда начал замечать. Как ты пьёшь чай, прижав кружку к губам, как будто защищаешь её от всего мира. Как сидишь у костра в одиночестве, смотря на огонь, а не в толпу. Как теребишь рукав пальцами — неуверенно, почти незаметно — каждый раз, когда говоришь с кем-то важным. Как внимательно слушаешь, даже если никто не обращает на это внимания. Как... не пытаешься казаться кем-то высокомерным, самоуверенным, не собой. Он отмахнулся от этой мысли, будто стряхнул назойливого комара, но она уже засела под кожей. И тут дождь хлестанул, словно небо сорвалось с петель. Крупные, ледяные капли обрушились на листву, на плечи, на землю, забивая звуки и сбивая дыхание. Всё, кроме шагов. Лаксус не остановился. Даже не замедлился. Капюшон сдуло ветром, волосы намокли и прилипли ко лбу, но он продолжал идти вперёд — сквозь шум, сквозь грязь, сквозь гнев в груди. — Идиотка, — выдохнул он, не разжимая челюстей. Говорил себе. Или буре. Или тебе. — Вечно уходит одна. Вечно её куда-то несёт. Как будто бессмертная. Лес будто замер. Только шум дождя, редкий хруст ветки под ногой, да собственное дыхание. Он свернул с тропы, не думая. Просто выбрал направление — туда, где темнее, где глубже, где сердце сжалось сильнее. Словно чувствовал. Не разумом, не логикой. Кожей, нутром. Гром прокатился снова, и между вспышками молний лес казался другим — чужим, искажённым, почти зловещим.

***

Ты шла медленно, спотыкаясь и дрожа. Вода текла по лицу, затекала за ворот, леденящая до костей. Волосы прилипли к щекам, а одежда стала тяжёлой, будто пропиталась самим страхом. Каждый шаг отдавался болью в мышцах, ступни скользили по мокрой, вязкой траве, и грязь неприятно хлюпала в ботинках. Капюшон больше мешал, чем спасал, ветер то и дело срывал его, швыряя тебе в лицо мокрые пряди. Лес вокруг будто изменился: ветви тянулись, как когти, силуэты деревьев стали злее, и даже тьма казалась живой — с глазами, что наблюдают. — Тупо… — прошипела ты себе под нос, стиснув зубы. — Такая умная, такая сильная… А в итоге — одна, заблудилась. Браво. Просто гениально. Ты стиснула кулаки, будто злость могла согреть. Но дрожь не уходила. Страх поднимался от живота к горлу, скребущим, невидимым зверем. Впереди закачалось дерево — глухо, угрожающе. Шум листвы, удар грома — и всё в одно мгновение слилось в взрыв: оглушительный, близкий. Ты вздрогнула так сильно, что инстинктивно отступила назад, и нога подвернулась. Боль вспыхнула резко, как вспышка молнии, и тут же обрушилась вниз. — Чёрт! — выкрикнула ты, падая на колени в грязь. Руки скользнули по мокрому мху, колени вжались в холодную землю. Ты зажмурилась. Боль в лодыжке пульсировала, сливаясь с грохотом грома. Одежда прилипла к телу. Тело дрожало. И вот оно — чувство, от которого хочется плакать, кричать, исчезнуть: беспомощность. Настоящая. Голодная. Настигающая в одиночестве. Ты опустила голову. Даже дышать стало тяжело. И тогда — сквозь шторм, сквозь хлёсткий дождь и шум деревьев — прорвался голос: — Эй! Резкий. Хриплый. Пронзительно знакомый. — Ты совсем с ума сошла? Ты вскинула голову, и через мокрую пелену, сквозь пряди, прилипшие ко лбу, увидела его. Лаксус. Промокший до нитки, сгорбленный от ветра, сердитый, как сам этот шторм. Его глаза горели — не молниями, не магией, а тревогой, скрытой за привычной резкостью. Он подошёл, не теряя ни секунды, и опустился на одно колено рядом. Дождь лупил по его плечам, стекал по лицу, но он будто не замечал. — Нога? — спросил он глухо, почти рыкнул, но голос дрогнул. Ты кивнула. Тихо. Он взглянул вниз, на твою лодыжку, скривился, но не прокомментировал. Без предупреждения подхватил тебя на руки. Уверенно, будто делал это сотни раз. Твоё тело было холодным, влажным, дрожащим — и всё же, когда его руки сомкнулись вокруг тебя, ты почувствовала себя в безопасности. Его грудь под щекой была тёплой, его шаг — устойчивым. И даже буря отступила на миг, как будто сама природа не смела спорить с ним. — Лаксус… — прошептала ты, сжимая пальцы в его мокрой рубашке. — Я не думала, что… — Конечно не думала, — прервал он, но голос был мягче, чем слова. — Ты вообще, похоже, не думаешь, когда лезешь в одиночку в лес под грозу. Что там? Тяга к приключениям? Или просто скучно было в лагере? Он говорил ворчливо, почти раздражённо, но под этими словами пульсировало что-то иное — тревога. Облегчение. Страх, с которым он сам ещё не знал, что делать. Ты попыталась выдавить из себя улыбку — кривую, усталую, как всё твоё состояние — но не смогла. Вместо этого ты только тихо выдохнула и прижалась ближе. К его шее, к его дыханию, к сердцу, что билось у тебя под ладонью. — Я просто… хотела немного побыть одна, — прошептала ты, почти извиняясь. Он не ответил. Только крепче прижал тебя к себе — так, будто в этом движении было больше слов, чем он когда-либо осмелился бы произнести вслух. Молния разорвала небо, на секунду выжгла всё вокруг холодным, бело-голубым светом. Лес вздрогнул вместе с тобой — и замер. Застывший в одном коротком кадре: его напряжённая фигура, твои руки на его груди, дрожащие деревья и хриплое, влажное дыхание ветра, что кружил вокруг, будто не знал, стоит ли вас трогать. — Знаешь, — произнёс он, почти шёпотом, будто боялся, что если скажет громче — всё исчезнет. — Я сначала думал, что ты мне просто на нервы действуешь. Ты слабо усмехнулась — знакомая фраза. Лаксус, как всегда, резкий, прямой. Но он продолжил, и голос его стал иным — более сдержанным, почти уязвимым: — Такая вся… лёгкая. Спокойная. Будто тебе не страшно жить, будто всё в жизни просто. А я… я не знал, что с этим делать. Раздражаешь не ты. Раздражает то, что я хочу быть ближе, а не знаю, как. Ты подняла на него взгляд, медленно, словно боялась вспугнуть этот миг. И в его глазах, между вспышками грозового света, впервые не было ни гнева, ни напряжения. Только откровение — честное, неловкое, горькое. Как рана, что уже не скрыть. — Ты нашёл способ, — прошептала ты, и голос твой дрогнул. — Просто пришёл. Он едва заметно кивнул, уголок губ дёрнулся, но не в усмешке — скорее, в признании. — Не ради гильдии, — хрипло произнёс он, взгляд его потемнел. — Ради тебя. Он снова пошёл вперёд, нёс тебя на руках сквозь дождь, будто вес твой был ничтожным. Его шаги были уверенными, несмотря на грязь под ногами, корни, что выползали из земли, как живые, и ливень, что не утихал. Гроза уже не пугала. Даже гром — глухой, катящийся по небу — не звучал угрожающе. Лаксус был тише и сильнее, чем сама буря. Ты не спрашивала, зачем он пришёл. Не благодарила. Только молча лежала в его объятиях, чувствуя, как тепло его тела гасит холод, как сердце его бьётся — глухо, ровно, рядом с твоим. И, может быть, впервые в своей жизни Лаксус не торопился. Не стремился вперёд, не ждал команды, не бежал от себя. Он просто был. Находился здесь. Рядом. Под этим чёртовым дождём, посреди гнева природы — с тобой, и ради тебя. И ты знала: именно в этот момент что-то изменилось. Между вами. В нём. В тебе. Навсегда.