За солнечным светом

«Что может быть хуже?! — возмущался мысленно Диппер, пока они вдвоём с Пасификой шли по лесу. — Идти чёрт знает куда да ещё и с Пасификой Нортвест! Был бы вариант её оставить в лесу, я бы это уже сделал. Но нет. Оставлю её и всё, мне оторвут голову или публично повесят где-нибудь в Гравити Фолз (хотя, пожалуй, я сам себе такое уже бы не простил). Неужели у дяди Стэна не нашлось чего-то менее мерзкого, чем поход с Пасификой за какой-то фигнёй? Ах, ну, да. Это же дядя Стэн. Если бы не Пасифика, то он бы придумал что-то ещё более безумное. Мне уже шестнадцать, а дядя до сих пор находит способы издеваться надо мной. Впрочем, она тоже меня извести может… Это же надо было ей всё испортить! Я уж думал, что ошибся в ней, что она хорошая. Я поверил даже в то, что я с ней смогу неплохо подружиться, а она… Жалею, что позволил себе чувствовать». Так думал Диппер в начале, петляя по узким тропинкам, окружённым высокими многовековыми пихтами. Затем паренёк успокоился и «смирился со своей участью». А потом и вовсе расслабился, привыкнув к обществу этой девушки. Конечно, всё это происходило постепенно. Путь к принятию горя, по мнению Диппера, был сложным и болезненным. Но так или иначе через полтора часа после начала небольшого путешествия Диппер уже спокойно беседовал с Пасификой. И чем дальше они шли, тем меньше оставалось острых слов на языке Пайнса, заменяясь более обычными фразами. Но большую часть времени они провели в тишине, которую сглаживало лишь дуновение ветра и пение лесных птах. Говорить им по большей части было не о чем. Нельзя сказать, что маленькому путешествию была рада и Пасифика. Конечно, после всего, что случилось когда-то давно, она не питала никакой ненависти ни к Дипперу, ни к семье Пайнс, но именно с Диппером у неё складывались сложные отношения. Однажды случайно девушка заметила за собой, что она смотрит на Диппера, не отрываясь. Это вызвало в ней волну негодования на саму себя. Лёгкая влюблённость вызвала в её душе диссонанс, который с каждым днём разростался всё сильнее. А год назад (по дурости) она умудрилась не просто ему нагрубить, а очень сильно оскорбить его, как и он ей в ответ. Итог был, естественно, следующий: поругались так сильно, что теперь в глаза друг другу они смотреть не могли. Конечно, Нортвест сто раз обо всём пожалела. Но после этого злочастного события паренёк затаил на Пасифику обиду. Так, забытая вражда вернулась. Не в полной мере, но Пасифика корила себя за то, что поступила столь глупо. От неумения извиняться и переступать свою гордость в целом Нортвест не сумела подобрать правильные слова. Да и что уже могло помочь? — Нам надо поставить палатку, остановимся здесь, — объявил вдруг Диппер, сбрасывая рюкзак со спины и разминая затёкшие плечи. — Сильно устала? — Ещё бы, — фыркнула Пасифика, скидывая на землю спортивную сумку, в которой находились различные принадлежности для похода. — Сил уже никаких нет идти дальше… Предлагаю заняться ужином. — Вот ты и займёшься, — заявил холодно Диппер, глядя куда-то вверх и провожая лучи солнца, которые только-только двинулись в сторону заката. — А я поставлю палатку и соберу хворост. Спорить девушка не стала. Возможно, из-за усталости. А, возможно, из-за очевидности того, что приготовить еду ей проще, чем сделать то, чем собирался заняться Диппер. Подростки остановились на границе леса и равнины. Границу это символизировала синяя бушующая река. Блестящие на свету волны ударялись об песчаные берега и тут же убегали вдаль, угося за собой опавшие листья, еловые иголки и мелкие ветви, сброшенные деревьями. Солнце двигалось за горизонт вдали равнины. Его тёплые лучи дарили надежду, что все проблемы смогут сами собой в своё время исчезнуть. И хоть в это верить казалось глупостью, Пасифика, глядя на пейзаж, невольно задумалась над тем, что за солнечным светом она бы с радостью потянулась, если бы он смог помочь ей найти верную дорогу. «Если бы солнце могло подсказать, как решить все разногласия с Диппером, — думала она, — то нам бы не приходилось избегать друг друга лишний раз. А так мне даже в глаза посмотреть ему страшно… Ну, по сути сама виновата. Спроцировала его». Достав контейнеры с сэндвичами и овощами, Пасифика взялась за плед, на котором всё и расставила. Пока она нарезала огурцы и помидоры и раскладывала их по одноразовым пластмассовым тарелочкам, девушка взглядом следила за тем, как Диппер легко управился с установкой палатки. Заговорить с ним о чём-то не по делу она не смела. В голове мешало слишком большое количество мыслей, и в основном они состояли из одного: «Вина, вина, вина, вина. Сама во всём виновата». Потому Пасифика от Диппера просто молча отводила пустой взгляд подальше. Начать какой-либо разговор с ним для неё было то же самое, что прыгнуть в пропасть. — У меня всё, — Диппер подошёл к спутнице. — У тебя что? Помочь? — Нет. Сама справлюсь, — отрезала она, чувствуя, что по какой-то причине её уши горят. — Как пожелаешь, — угрюмо отозвался Диппер и тоже, как Пасифика ранее, глянул в сторону заката. Сначала беседовать Дипперу не хотелось, но слишком долгое молчание тоже изводило. Да и глядя на солнце, Диппера стал задумываться над тем, что всегда там, где есть тень, есть и свет. А из этого сам собой напрашивался вывод о том, что возможно он зря так с Пасификой. «Мы уже год нормально не общаемся, — размышлял Пайнс. — Стоит ли поговорить с ней и дать шанс? Может, я смогу понять причину её поведения. Всё-таки я даже не знаю, почему она поступала так. Точнее я просто не захотел знать. Сразу отвернулся. Нет, давать шанс Нортвест — глупость. Потом сам же пожалею. Но что если нет? Хочется потянуться за светом, но надежду на лучшее питать страшно, когда уже получал удар. Проще оставаться реалистом». — Неплохое место, согласись? — вдруг произнёс Диппер, из-за чего Пасифика едва не поперхнулась. — Закат красивый видно будет. — Угу… — кивнула она, зажимаясь. — Здесь действительно… неплохо. Диппера перевёл на неё взгляд. Светлые кудри давно уже не были собраны в аккуратную гладкую причёску и рассыпались волнистыми локонами на тонких плечах. Голубые, холодные и чуть печальные глаза казались в свете солнца яркими, сапфировыми. Розовые губы редко выражели веселье и обычно кривились в дерзкой успешке. Черты лица идеальные, как у ангела, очень чёткие и ровные. Только вот характер бывал вспыльчивый, неуравновешенный, слишком взбалмошенный, как неспокойный океан. «И всё же однажды настоящей я её видел, — рассуждал Диппер. — И даже не один раз. Я помню её искренние смех и улыбку. Я помню, когда её глаза не были полны холода, и в них отражались не тоска и не грусть, а самая обычная радость. Но всё же она совершенно не стабильная. С ней сложно найти покой. Да и нагрубить с пустого места она может. Но если я помню её хорошей, то что сейчас мне мешает узнать её снова и даже ещё лучше?» — Почему ты сказала, что я «быдло и глупый трус, который только и умеет, что паниковать»? Почему наехала вместе с тем за Зуса? Он же ничего тебе не сделал, — вопросы Диппера оказались слишком внезапными, и он несколько раз обругал себя за это, поскольку заметил, что Пасифика моментально пришла в ещё большее напряжение. — Извини. Просто меня эти вопросы мучают уже год. — Я… — заговорила Пасифика и тут же оборвалась, так как в голове сразу пронеслось: «Что «ты»?! Не хотела?! Ты хотела, раз сказала. Тогда скажи ещё, что ты не готова к разговору. Вообще замечательно будет. Опять тупо будешь бегать от проблем, а не решать их». — Прости, пожалуйста, ещё раз, это было невежливо сейчас, — Диппер опустился на едва прогретую поверхность пледа, заметив, что их руки почти соприкосаются друг с другом, если бы они позволили свету заполнить их души, а не наполняли бы себя темнотой. — Я не могу жить в догадках. И я устал ненавидеть. — Я тоже, — коротко ответила Пасифика, вздыхая и убирая от себя подальше нарезанные овощи. — Но ещё больше я хочу понять тебя, Пасифика, — Диппер выдохнул, понимая, что эта беседа говорит о том, что он готов её простить, если она всё объяснит ему. — Честно признаюсь, когда мы общались, я не только думал, что мы можем подружиться… Мне казалось, что ты офигенная девушка. Не знаю. Возможно, я влюбился, — Нортвест округлила глаза от такой новости. — Я не могу это утверждать. Не уверен. Сейчас мне вообще кажется, что у меня чувства все давно остыли. Но… почему-то я бы хотел дать тебе шанс. Девушка не могла ничего ему ответить. Она сжала руки в кулаки, ощущая, что от страха и неловкости её ладони начали быстро потеть. Ровная спина и сдвинутые светлые брови также указывали на её нервозность и понимающуюся от страха тревогу. «Всё-таки я была не готова… Назвала трусом его, а сама не лучше», — бранила себя Пасифика. Золотистые лучи заблестели прямо в отражении глаз. Солнце опустилось ниже. Вечерняя прохлада ощутилась сильнее, и Пасифика поёжилась. Диппер глянул на неё краем глаза и хотел по старой привычке — как год назад — проявить по отношению к ней заботу, но одёрнул себя, дожидаясь ответа. «Эгоистично с моей стороны… — думалось Дипперу. — Наверное, я поступаю неправильно. Может, всё же повести себя иначе?» Совесть начала давить на Пайнса. — Я сейчас, — произнеся это, Диппер и удалился в палатку. «Чёрт, соберись и скажи ему, как есть, — умоляла себя Нортвест. — Ему вон смелости хватило сказать, что его тревожит та ситуация, те мои гневные слова». Пайнс вернулся довольно скоро с ещё одним пледом в руках. Пасифика, вздёрнув бровь, поглядела на Диппера с недоверием. Тот же молча, не говоря ни слова, накрыл её спину и плечи пледом, после чего чего снова сел возле неё, поджав ноги к себе. — Спасибо, — выдавила Пасифика, чуть смутившись от неожиданного жеста: «Неужели он и вправду хочет избавиться от ненависти?» — Всегда пожалуйста, — бросил автоматически он. На какое-то время оба замолчали и не издавали ни звука. Каждый думал о чём-то своём и одновременно об одном и том же. Пение вечерних птиц и шум реки ласкали слух и унимали всякую тревогу, позволяя искренности и смелости выйти наружу и протянуть руку к солнечному свету, к которому долго не могли найти дорогу. Во всяком случае Диппер не торопил девушку и просто ждал. Он знал, что она сама скажет то, что нужно, и в конечном итоге парень дождался. — Я знаю, что ты меня, вероятно, не простишь, извиняться не стану, — наконец решилась Пасифика, кусая губы и тяжело вздыхая. — Я тогда наговорила это всё не то что с горяча… Я испугалась своих чувств, — она посмотрела на свои руки, заламывая пальцы, Диппер же удивлённо (даже ошеломлённо) уставился на неё. — Я почувствовала, что ты мне стал… весьма симпатичен. Со временем осознала, что влюбилась. Мы часто проводили время вместе, часто гуляли вдвоём, захотели в какие-то местные забегаловки, исследовали, и я поймала себя на мысли, что постоянно думаю о тебе. Меня это пугало… — она на пару секунд замолчала, но затем всё-таки сумела продолжить. — Я ни с кем так не была близка. Тем более с кем-то из мальчиков, парней. Меня в целом часто обманывали. Над моими. И я принялась отрицать всякую влюблённость и симпатию, из-за чего начала срываться и дошла до грубости… А чем больше отрицала, тем сильнее любила, тем больше злилась и тем чаще грубила. В общем… — Я понял, можешь не говорить, — перебил Диппер и устало провёл ладонями по лицу, а Пасифика, ощущая, как грудь обжигают подступившие слёзы, спрятала своё лицо за волосами. — Немножко неожиданно… Я думал, что всё несколько проще. Пайнс заживал щёку изнутри, анализируя услышанное. После такого признания он не мог разобрать и собственных чувств. Понять Пасифику было всегда не просто, но здесь он точно даже не догадывался о том, что за грубым поведением она от страха скрывала очень нежные чувства. «То ли трепет, то ли просто оцепенение, — пытался определить себя в какое-то направление Диппер, — то ли вообще какая-то горечь. Я-то её уже не люблю. Или люблю? Прошло слишком много времени. Всё остыло. Но, может, стоит мне её коснуться снова и снова провести с ней хотя бы один приятный день, как всё воспламенится вновь? Но ведь и пустую надежду я дать не могу…» Пасифика смахнула парочку предательских слезинок со своего лица. Следовать за солнечным светом оказалось не просто, но на удивление не так страшно. Признания вырвались вместе со слезами и облегчением. То, что так гложило и терзало внутри, больше не мешало, словно с плеч сняли несколько тяжёлых сумок. Она понимала, что ей не стоит надеяться на прощение или взаимность. Но почему-то поверить в маленькое чудо хотелось. — Пасифика, — обратился к ней спустя минуту Диппер, — это очень трогательно и искренне сейчас звучало. Спасибо за честность тебе. Хоть иногда ты не врёшь, — она привычно фыркнула и болезненно ухмыльнулась. — Мне жаль, что в твоей жизни было так много плохих людей, из-за чего ты не можешь нормально выразить свои чувства, эмоции, переживания… — Диппера протянул к ней руки, приглашая в объятья, и девушка нырнула в них с забытой ей радостью, прижимаясь щекой к щеке Диппера, как когда-то раньше, когда всё у них было хорошо. — Ты тоже меня прости за холодность и резкость. Я не привык к тому, что меня любят… Но я больше не люблю тебя, извини. Я, конечно, не отрицаю, что всё может измениться, что может быть я лишь временно потерял интерес из-за долгого отсутствия общения, но давать надежду без особого смысла я не хочу. — Я понимаю, мне это не нужно, — всхлипнула Пасифика, прижимаясь к Дипперу ближе и ощущая, как его тёплые руки бережно сами собой обнимают её всё крепче. — Мне важно то, что ты простил меня. — Я всё прощаю тебе, Пасифика. Всё, — он ласково похлопал её по спине и поправил плед, что укрывал её от прохлады и похоже, что и от всевозможных внешних бед тоже. — Возможно, чувства вернутся, пока не знаю. Но я не против дружбы, как минимум. — Я согласна и на такой расклад, — рассмеялась Пасифика, и губы Диппера неожиданно сами собой расплылись в улыбке: «Это я отрицать не смогу — я обожаю её смех и время, когда она счастлива. Вероятно, я обманываю самого себя».