Семь зорей в Кривом лесу

Тишину ночного леса, нарушаемую лишь треском костра да сопением Белозара, разорвал внезапный порыв ветра. Искры взметнулись в темноте, бросились врассыпную, как рыжие бесенята, и на миг Агнии почудилось в них знакомое лицо. Он звал её Ящеркой. А она его — Огоньком. Прошлое лето — перед отбытием Федота на службу, — было жарким до одури. А случилось у учеников три вольных дня, когда дозволялось им выйти из стен школы и как следует отдохнуть. Белозар в тот раз не смог. Схватила хворь какая-то, отлёживался, бледный и дрожащий. Агния же с Федотом посовещались и решили уйти к реке, что за дальним бором текла, чистая да глубокая. На прощание вместе побыть. Солнце палило немилосердно. Воздух звенел от зноя и жужжания стрекоз. Комариные тучи вились над водой. Федот сжёг их, и обгорелые трупики попадали в реку. Агния сбросила одежду прямо на песчаный откос и в одной исподней рубахе ринулась в воду с гиканьем, что разнеслось далеко по плесу. Холод объял. Она нырнула, проплыла под водой, чувствуя, как ледяные прикосновения ласкают кожу, смывая пыль дороги и тяготы знахарской жизни. — Эй, Ящерка! Осторожнее, утопнешь ещё! — донесся с берега смех, хрипловатый и теплый. Федот стоял по пояс в воде, рыжие волосы, мокрые, липли к шее и вискам. Солнечные зайчики прыгали по его обожженной щеке, делая шрам менее суровым, словно огонь просил прощения у огня. Федот плеснул в её сторону водой. — Вылезай, озябнешь! — Сам вылезай! — отозвалась она, вынырнув и швырнув в него мокрой горстью песка. Завязалась возня, брызги сверкали радугами, смех гремел, незнакомый ей самой — легкий и беззаботный. Они гонялись друг за другом по отмели, спотыкаясь о гладкие камни, пока не свалились в мелкую воду, задыхаясь от смеха. Вода была тёплая у берега, песок мягкий под спиной — и всё одно от него чесалась и зудела кожа. Лежали потом на прогретом песке, сохли под солнцем. Говорили ни о чем. О том, как лягушка квакает. О том, какое облако похоже на птицу, а какое на змею. О том, что надо бы поймать рыбы на уху. Федот пересказывал байки от старших знахарей, дескать, на службе придётся настойки для мужской силы варить и чирьи на срамных местах залечивать. Агния краснела и хохотала до слёз. В глазах Федота, обычно таких печальных, горели искорки веселья, но где-то в глубине, недвижимая, как тень от высокого дерева в полдень, таилась привычная грусть. Агния замечала это, но не вникала — сейчас было слишком хорошо, чтобы копаться в чужих печалях. Вечером, у костра, после репы и хлеба, когда небо стало чернильно-чёрным и зажглись первые звёзды, разговор как-то сам собой оборвался. Затихли. Только река шумела за спиной, да искры от костра взлетали к звёздам. Агния смотрела на пламя, на его отблески в глазах Федота. Вдруг он протянул руку, коснулся мокрой пряди её волос, спадавшей на плечо. — Холодные ещё, — пробормотал он. — И правда Ящерка... — Ящерки тепло любят, — вторила Агния, наслаждаясь ощущением горячей ладони на своём плече. — Огонёк. Их взгляды встретились. Неловкость, смятение, внезапно нахлынувшее, как волна. Он наклонился, а она не отстранилась. Его губы, чуть шершавые и обветренные, коснулись её. Сначала неуверенно, вопросительно. Потом сильно, жадно. Вкус дыма и речной воды. Агния ответила, утонув в этом поцелуе, в тепле рук, притянувших её к себе. Костёр трещал, река звенела, разбиваясь о прибрежные камни, звёзды обрушились в чёрную воду. Три дня. Три дня, как в сладком сне. Купались на заре, когда река курилась туманом. Гуляли по лесу, собирая ягоды и молча слушая его шелест. Лежали на песке, целуясь под жарким солнцем, и разговоры были тихими, томными, бессвязными. Только о том, как хорошо им было здесь и сейчас. Большего не хотели ни Федот, ни Агния. Она размышляла, что всё меж ними ещё успеется: свидятся в Москве — тогда и посмотрят. А Федот смотрел на Агнию так, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую веснушку. А в его глазах, даже в моменты смеха, горела та самая неугасимая печаль, которую Агния все три дня силилась не замечать. «Уезжает скоро, вот и печалится», — думала она. На рассвете четвёртого дня, собираясь обратно, они стояли на том же песчаном откосе. Федот затянул шнурок на котомке, его лицо в предрассветных сумерках было резким, почти чужим. Он взглянул на Агнию, на реку и вздохнул. — Хорошо было, Ящерка, — сказал он тихо, голос его звучал глухо. — Словно... словно мы уже так делали когда-то. Давно. Может, и делали, но не в этом мире. Агния нахмурилась: — О чём ты? Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую мошку — или мысль. — Неважно. Забудь. Просто... знай. Это было хорошо. Но... — Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни веселья, ни даже привычной грусти. Была усталая, горькая ясность. — Дальше нам не по пути. Я знаю это. Знаю, что никогда не буду главным в твоем сердце. Даже если... — он запнулся, — ...даже если ты сама этого еще не ведаешь. — Что за вздор! — вспыхнула Агния, обида кольнула острее ножа. — Федот, мы же были вместе всего ничего! — Три дня вне времени, вне долга, — перебил он мягко, но твердо. — Но время вернулось, как и долг. И твой путь, Ящерка... он лежит не рядом с моим, ты не откажешься от него ради меня. Она спорила, кричала почти, пока они шли обратно. Он молчал, лишь изредка кивая. А потом, уже у школы, он вдруг обнял её крепко, по-дружески, но быстро отпустил. — Береги себя, Ящерка. Обида кипела в ней еще долго. Как он смел? Как он посмел решать за неё? Но постепенно злость исчезла. Осталась горечь, но и странное понимание. Они остались союзниками, знахарями. А он и прав был: Агния месть превыше всего поставила. Какая уж там любовь? А потом... потом был пир. Царский пир. Кубок с ядом. Агния сжала кулаки, глядя в потухающие угли костра. Искры давно погасли. Ветер стих. Огонёк... Где-то там, в темноте за куполом, журчала река. Все ли реки помнят поцелуи, смех и прощальные слова? Лишь угли потрескивали да где-то вдали, за магическим куполом Агнии, сова ухала — мерный, убаюкивающий страж ночи. Агния не сводила глаз с Фёдора Басманова. Он спал, свалившись на бок у потухающего костра, лицо скрыто в сгибе локтя. Дорогой кафтан был испачкан грязью и хвоей, волосы спутаны. В этом беспомощном виде, без привычной надменности в чертах, он казался простым человеком, не опричником. Усталым, израненным, запутавшимся мужчиной. «Огонёк… — мысленно она обратилась к воспоминанию. — Ты был таким чутким. Прости, что не смогла ответить тем же». Он ведь уловил тогда то, чего сама Агния толком не осознавала. Их связь, их три дня счастья — это было увлечение. Сладкое, жаркое, как летнее солнце на песке, но мимолетное. Игра на пороге взрослой жизни, перед тем как разойтись по своим, куда более мрачным, дорогам. Она была увлечена моментом, его теплом, его смехом, необычной легкостью бытия. Но не им самим, не той бездной печали в его глазах, которую он так тщательно скрывал. Он это почему-то понял. Горькая усмешка тронула губы Агнии. В её сердце тогда царила только ярость и жажда расплаты. Места для главного не было вовсе. Федот, со своей чуткостью, угадал и это. Он видел её истинное нутро — холодное, устремленное к мщению — сквозь маску смеющейся у реки девчонки. И отпустил. Не стал цепляться за надежду. Мудрость? Или отчаяние? Она снова взглянула на спящего Фёдора Басманова. На его сжатые кулаки. Он, казалось, даже во сне цеплялся за жизнь, власть, возможность быть в тени царя. Совсем не как Федот. Совсем другой. И этот другой спал сейчас под её защитой. А Федот… Федот лежал где-то в холодной земле. Жизнь порой жестока и глумлива. Она подбросила в костер несколько сухих веток. Угли вспыхнули, осветив на мгновение лицо Фёдора – спокойное, почти безмятежное в забытьи. «Ты был прав насчёт пути, Федот, — призналась она про себя. — Но не прав насчёт мести. Я могу остановиться. Хотя бы здесь. Хотя бы перед ним. Пока он сам не заставит меня вспомнить, зачем я вообще всё это начала».