Гармония.

Штиль. —   Вечер. Как же было тихо в тот момент. В воздухе летали едва заметные клубы пыли, распадаясь на мелкие пушинки. Даже если бы не тусклый лунный свет -  такие мелочи не остались бы без внимания Дэнни. Ни то, как бархатные занавески скатывались у липкого паркета, ни то, как льняная простыня сбивалась у  изголовья кровати. Дэнни улавливал всё.   Всё, кроме присутствия живого в комнате. На осознание этого упущения его навёл слабый кашель. Вероятно, звук был намного громче - вот только мальчик настолько привык к нему, что с каждым днём дыхание собственной матери казалось ему  всё тише и тише.   Взгляд скользнул по её лицу практически машинально. Знакомые черты лица въедались в память не совсем такими, какими бы хотелось. Тонкий нос казался болезненным, на когда-то мягких губах лежали засохшие кровяные корочки, а глаза были бледнее её фарфоровой кожи. Дэнни подумал: «Хочу запомнить её хотя бы такой». Ему не хотелось вспоминать об её строгости, об её причитаниях, об её запретах. Не хотелось вспоминать, как о королеве. Хотелось вспоминать о ней, как о матери.    Наверное он уже понимал, что она останется лишь холодным призраком его детской памяти - далёким, недосягаемым. Всё равно местами тёплым, даже если она такой никогда такой не была.   Дэнни сел перед ней на грязный ковер, положил светлую голову ей на колени, и продолжал наблюдать за тягостным полётом крупиц пыли, которые казались волшебной пыльцой, разделяющей настоящее и прошлое. Коленки ребёнка ещё побаливали от изнуряющих тренировок по фехтованию  - его учили держать осанку, подолгу стоять в стойке, защищаться от приёмов Капитана. Нападать Дэнни не любил - это казалось ему бессмысленным, ведь его противники были его же знакомыми, а значит, по мнению мальчика, не могли причинить ему реального вреда. Поэтому орудовал шпагой он с опаской - в нём не было той необходимой эмоции неравнодушия, позволявшей воспринимать бой, как интересную игру. Для него это был просто долг перед матерью, обязанность, которую он вынужден исполнять изо дня в день.   Синеватые тени падали на руки матери, молча положившей сухую ладонь на его волосы. Без любви, без заботы, но она была рядом. В этом маленьком прикосновении было всё - вот только мальчик не мог разобрать, что именно. Он был ещё слишком юн, чтобы осознать всю горечь момента. Дэнни плотно сжал веки, слушая мамино дыхание. Оно было прерывистым, сипящим. Ему не хотелось думать, почему с каждым разом свист становился всё громче и громче. Женщина слабо провела пальцами по волосам своего сына, тяжело выдохнула и переложила свою руку ему на уставшее плечо. Дэнни не вздрогнул, но замешкался. Мать редко позволяла себе быть близкой сыну - обычно она лишь отдавала ему распорядок дня и просила быть тише, не попадаться на глаза. Ребёнок не понимал, почему мама к нему так поверхностно относилась, но даже этого ему было достаточно. Его радовали даже моменты жестоких выговоров - тогда мама казалась настоящей.    Дэнни стало грустно, но он не изменился в лице - ему нельзя было себя выдавать. Показывать, что что-то чувствует не в то время, когда от него требуют. Мальчик не плакал, ему просто было страшно. Он потянулся ручкой к пальцам матери на своём плече, но остановил себя. Не хотел, чтобы это исчезло. Ему всегда казалось - если он куда-то вмешается, к кому-то прикоснётся - человек уйдёт. И этот страх плотно запечатался в этом тихом мгновении. И остался там, пока свист не перекрыл шелест листьев его любимого лимонного дерева.  —   Утро. Всё началось со свиста. Свет настолько сильно бил в глаза, что не проснуться от него было невозможно. Дэниэл в секунду увидел и собственное красное веко, и фиолетовые сосуды, и белые стены, слепящие на пару следующих минут до той степени, что собственные руки покажутся черной тенью, даже если другие видят тебя бледным, как мрамор. Пальцы инстинктивно потянулись к глазам, чтобы хоть как-то адаптироваться к смене обстановки.    Тень сна растворилась настолько же быстро, как прекратился свист в ушах и проявился слабый запах выпечки. Проморгавшись пару раз и стерев все остатки сноведения со светлых ресниц, перед Дэниэлом наконец-то открылась картина мира, в котором он действительно находился.    Собор в своё обычное утро. Служанки в белых платьецах суетились вокруг высокого дубового подноса на колёсиках - думали, как будет быстрее накрыть на стол для важных людей. Они переживали о своём каждом шаге, в то время как те самые «важные люди» забывали об уважении к ним. Все средние и низшие чины в соборе терпели такое отношение мирно - о нём не говорили, но знали. Дэниэл тоже знал, однако когда его, еще вялого от неожиданного сонного перерыва на подоконнике, задели плечом, не подал виду о своём раздражении. Только тихо прошептал: «Доброе утро», ведь эта фраза казалась ему самой уместной, даже если это было не так. Тем не менее, она не была ни обидной, ни стыдливой, ни извиняющийся. Просто была. Точно так же, как и сам Дэниэл. Все вокруг вели себя непринужденно, будто в их дружном коллективе не затесался один странный стражник.   Оклемавшись окончательно, молодой патрульный поправил неудобно лежавшую лату на плече, неловко спрыгнул с подоконника, перераспределив вес формы на обе ноги, и зашагал вперед по коридору. Справа от него, в проёме открытой двери снова засвистел чайник - поварихи готовили свежий чай, привезённый торговцами из заморья. Гремела посуда, звенели половники, шушукалась прислуга. Кто-то обсуждал Королеву, называя её «заноза», кто-то планировал после смены, ночью, сбежать покурить на балкон, кто-то, особо смелый, выкрикивал местные частушки про власть. Всё было так живо, так ярко, так привычно, что Дэниэл чуть задержался у колонны, разделявшей общий коридор и крыло персонала. Он смотрел на абсолютно бытовые вещи, происходящие вокруг него, и запоминал каждую мелочь - думал, что когда-нибудь понадобится. А может надеялся, что будет видеть во снах только новые воспоминания. Рука Дэниэла непроизвольно сжалась в крепкий кулак, в то время как его ногти начали борьбу с ладонью.    Прохожие не обращали на него особого внимания, хоть он и стоял будто не на своём месте, как вторая колонна из мрамора - такой же светлый и за внешним фасадом не было видно ничего. Пока ещё чужой духом, но подходящий оболочкой. «А как понять, что ты уже родной?» - пронеслось ветром в голове Дэниэла, быстро влетев и вылетев из размышления.   Мысленно попрощавшись с пробуждением, он оставил светлый проход позади - весь шум, вся суматоха, разливающаяся, словно мёд под теплым солнцем, медленно растворилась в холодном зале, где царила абсолютная тишина. Не было во всей Элейнии звука страшнее для Дэниэла, чем тишина. Он слышал своё дыхание - тяжёлое, тихое. Своё сердцебиение - ритмичное и правильное. Хуже всего - он слышал пустоту внутри себя, будто бы душа Собора, главная зала, была и его душой тоже. Глухой, леденящей и тусклой.     Патрульный сделал неуверенный шаг вперёд - эхо вокруг шагнуло вместе с ним. Он опустил взгляд на серо-синий ковёр и спешно пошёл по памяти - вперёд до упора, налево до стены, снова вперёд до нового шума голосов. Он часто ходил этим маршрутом, поэтому без проблем исполнял его, даже не поднимая глаз. Зал он запоминать не хотел - только ковёр, и то потому что другого выбора не было.    За плотно запертой дверью, расположенной зеркально крылу прислуги, было расположено рабочее крыло. Казармы, тренировочные комнаты, склады, мастерские. Дэниэл зашёл туда без страха - с обыденностью, долгом. Место тоже было не из тихих, но вместо беззаботных и приятных голосов тут звучал басовый гул патрульных, стражников и иных эльфов, составляющих оборонную часть Собора. Где-то вдалеке слышалось привычное «Смирно!», более напоминающее лай, чем команду. Дело было то ли в том, что сторона не солнечная, но здешние коридоры, в сравнении с коридорами левого крыла, были серыми и тусклыми, не ухоженными, лишёнными искренности.    Игнорируя назойливые хлопки по плечам от проходящих служащих, Дэниэл протаранил себе путь в ванную комнату. Захлопнул дверь, брызнул себе в лицо холодной водой, бегло посмотрел в зеркало, стараясь не акцентировать на этом внимание - на скорую руку убедиться, что это всё ещё он. Быстрая чистка зубов зубной щеткой из поясной сумки, общая отдушка - необходимые меры, чтобы не быть выгнанным из столовой за неряшливость.     Столовая представляла из себя не менее скудное зрелище - длинный дубовый стол, слабо освещенный люстрами сверху, продолговатые скамьи, серые мраморные стены без единого украшения, огромное окно в конце комнаты, и наспех сделанные блюда. Еду стряпали сами служащие - выделялось по двадцать человек из группы которые готовили два дня подряд, а затем их сменяли другие. Система неудобная, но зато эффективная - пропитания хватало всем.   Дэниэл зашёл в зал вне общего потока, что приковало к нему несколько равнодушных взглядов и шепотов «Йенсен пришёл», но через пару секунд все, как ни в чем не бывало, продолжили трапезу. Никого не волновала судьба друг друга. О дружбе в этой банке с пауками и говорить было бесполезно - максимум сплетни, «жену нашёл» и «дай в долг на бутылку». Дэниэл отыскал свободное место ближе к концу стола, перешагнул через потертую скамью, втиснулся между двумя взрослыми стражниками, и взял чистую вилку из общей коробки со столовыми приборами. На завтрак снова был омлет с куриной ветчиной, два куска хлеба, тыквенный сок и маленькая булка, размером с три пальца.    Съев только ветчину, кусок хлеба и твёрдую булку, размоченную в соке, Дэниэл молча встал из-за стола, полностью пропуская мимо ушей все слова служил, окружающих его. Без внимания остались вопросы: «Чего такой кислый?», «Где был?» и «Может поздороваешься?». Он не питал к ним неуважения, но и не чувствовал к ним тепла. Абсолютно ничего - они его не интересовали. Даже чуть-чуть. Если слуги для него были ярким комком эмоций и искренности, то это была серая масса, текущая изо дня в день по одному и тому же маршруту. Вероятно, и у них была своя жизнь, вот только не было в ней той даже малой свободы, которая была у противоположного крыла. Тут каждый друг друга контролирует - от Капитана Стражи до самих исполнителей - питомник крыс, но даже грызуны милее будут. Хотя  Дэниэл тоже был лишь одним и тысячи - так считал и он, и остальные. Он не отличался ничем, кроме нежелания разговаривать.    Наверняка он таким и являлся - обычным, служавым. Поэтому лишний раз сверившись с расписанием патрулей, аккуратно записаных в его блокноте из той самой сумки, вмещающей в себя всё, он держал свой курс на улицу. Всего лишь нужно обойти весь Собор вокруг и прийти к духовному корпусу.  Пост - долг. —      После выхода из помещения, Дэниэлу пришлось встретиться со вторым пробуждением. Солнце, как и примерно полчаса назад, ударило ещё холодными лучами в лицо юноши, который не успел увернуться от этой яркости. Дэниэл прищурил глаза, отвернулся от источника света, и принялся разглядывать менее освещенное окружение. После переезда сюда неделю назад, всё казалось новым, даже если раннее детство прошло в этих просторах.   На светлые кусты, неряшливо разделяющие лес и Собор, падала тень величественного белокаменного главного здания. Постройка красивая, но только снаружи, и речь даже не об интерьере. Деревья вдалеке казались ниже, чем они были на самом деле, но тот, кто хотя бы раз гулял среди них, знал, что спокойнее и безмятежнее места в Королевстве не найти. Лес Эльмисиль тщательно охранялся патрульными низших рангов, но не смотря на такую расстановку, Дэниэл там ни разу не дежурил. Может это было следствием предвзятой заботы Капитана Стражи, который не хотел, чтобы малой исчез после первого поста, а может просто ещё не настала его неделя. Стражник надеялся на последнее.   Свыкшись с погодными условиями и положением дел, Дэниэл отвернулся от леса и свернул за угол, оглядываясь по сторонам. Эта привычка выработалась у него не столько за время пребывания в Соборе в качестве патрульного, сколько за несколько мучительных лет, проведенных в пансионе. Никто в детстве не хотел быть бы пойманным во время прогулки не по расписанию. А может так было только у детей, выросших в «Веге». Или ребят, взращенных в стенах этого монументального мраморного здания. Дэниэлу повезло меньше - он был и там, и там.   Взгляд патрульного цеплялся за каждый шорох - он боялся упустить что-то важное, а важной он считал любую мелочь, за которой мог наблюдать. Ему приятен полет скопы, резко хватающей мышку с ветки среди листвы, писк белок, обгоняющих друг друга в гонке по стволу берёзы, тонкий сучок, падающий с еле слышным звуком вниз на зеленую траву после ночного ветра. Природа всегда завораживала юношу, что нельзя было сказать о людях вокруг. Сколько часов перед снов он мечтал о том, чтобы на всём белом свете остался лишь он и поля, леса, горы, моря. Он бы днями на пролёт ходил по неизведанным красотам земли, никто бы не отвлекал его скорыми разговорами о погоде, ведь погода была бы только его. Это не было жаждой власти - это была тяга к спокойствию.    Привычные мечты Дэниэла были прерваны быстрым, нервным, и очень режущим слух, причитанием. Быстрые слова лились из уст говорившего, как минорный аккорд лютни, а ответные не менее яркие согласия звучали, как журчание родника у подгорья. Патрульный размеренным, четким шагом прошёл к ним. Выпрямился, нахмурил брови разок, чтобы выглядеть обыденно, и узнал беседующих, издалека казавшихся ему сплошным светлым пятном. Белые расшитые золотом наряды принадлежали исключительно священнослужителям, следовательно, это были они. И пара, признаться честно, не была приятна Дэниэлу в общении.   Обрывки разговора улавливались намного четче, пока не стали обращены к непрошеному гостю напрямую.   «Утро, постовой Йенсен! Вы как всегда с первыми лучами, у вас наверняка хорошие биологические часы, мне бы так! Мы с Сестрой Анвир тут вели обсуждение касательно одного рабочего, прошу простить меня за такую ответственность, постоянно досаждающего местным.» - на выражении «биологические часы» постовой слабо приподнял бровь, не понимая, к чему ведёт пастор.   Дэниэл было уже выдохнул, надеясь, что разговор его не касается, приподнял правую ногу для шага, но мягкая рука, скользнувшая к его ладони остановила юношу. «Верно, Ваше Преосвященство Гилхрист. Такая насущная проблема. Мы уже не знаем, к кому обратиться. Постовые не хотят и стоять рядом с конюшней - дело даже не в запахе! Видите ли, наш новых конюх, такой молодой парень, как о нём говорят, совсем не желает даже близко подпускать кого-то к лошадям. Говорит, что дело в том, что якобы все постовые необразованные. Мол, кашлянут в их сторону, а они заразятся, умрут, а что хуже, не смогут возить экипажи.» - Голос Мюриэль Анвир погрубел к последнему сказанному слову от вида патрульного, явно не заинтересованного в светской беседе. Она не умела чётко выражать суть сказанного, любила долго подводить к нужной части истории. Может, чтобы позлить Йенсена, может, чтобы тот остался рядом подольше.    Дэниэл всё таки сделал полный шаг вперёд, высвободил аккуратную кисть руки служительницы из своей, чтобы наконец заняться делом и выйти в постовую зону. «Не понимаю, зачем мне всё это знать.» - буркнул Дэниэл в ответ и опустил глаза на плечо Мюриэль, давая ей понять, что он не намерен тратить рабочие минуты на сплетни.«Так поговорите с ним! Или хотя бы с Капитаном Морретти, он ведь только вас слушает из всех постовых. Если вам настолько докучает пятиминутный разговор, то представьте, насколько нам надоели ежедневные жалобы на этого негодяя. Так что идите и разберитесь.»   Афаелеон Гилхрист робко кивнул в такт слов девушки и шепнул «пожалуйста». У Дэниэла не было выбора - в Королевстве не было эльфов, чей чин был бы выше священнослужителей и органов власти. Патрульный побежденно кивнул, размял правую руку, не привыкшую к физическому контакту, пробормотал «хорошо» и развернулся в пол оборота с тяжелым осознанием того, что ему придётся терпеть ещё один бессмысленный разговор, но хотя бы с абсолютно новым человеком, который по слухам, был не из приятных. Желание убедиться в ненадлежащем поведении объекта самостоятельно интриговало, но главное - исполнение просьбы гарантировало минимизацию последующей болтовни (исключая благодарности), а может и влекло за собой повышение до патруля леса. И эта цель, казалось, оправдывала все изнуряющие шаги на пути к её исполнению. Взвесив все плюсы и минусы, мысленно записаные в блокнот, Дэниэл решил: «Попробовать стоит».   Каждый шаг давался Йенсену с трудом, тяжесть даже малой ответственности давила на него, а вид чистой конюшни, виднеющейся вдалеке за копной деревьев, навевал легкую тревогу. От Собора до известняковой постройки было около половины километра, если верить схеме окрестностей города, висящей над столом Капитана Морретти, которую Дэниэл разглядывал неделю назад при приёме на работу. Путь, тем не менее, был вполне живописным.    Вокруг юноши на расстоянии вытянутой руки, шелестел коротко подстриженный газон, редкие красноватые кусты, а дальше расстилался лес, пестрящий рыжими, зелеными и оливковыми цветами. За лесом, если карта не врёт, в паре километров отсюда, находился шумный город - столица, названная практически идентично самому Королевству - Элеиниа. Наименование всегда казалось жителям странным, ведь если говорить бегло, то на вопрос «откуда вы?», конкретного ответа спрашивающий не получит.    Так Йенсен пытался отвлечься, обдумывая нюансы места его жительства и природы вокруг него, под размеренное жужжание пчёл и стрекоз. Привычную думу прервал ворчливый, но довольно звонкий голос, возникающий видимо при приближении любого человека к конюшне ближе, чем на сотню метров. Дэниэл поднял взгляд к предполагаемому источнику звука, но понять откуда он было тяжело. Вокруг - только светлые каменные стены, дубовые подпорки, стойла, резные высокие ворота, и живая изгородь, сливающаяся лозой с некоторыми балками путём паразитирования на них. Рядом что-то громко стукнуло, оконная рама сдвинулась вправо с заметным хрустом, и недовольный возглас повторился. «Сколько ещё писем вашему чёртовому начальству нужно написать, чтобы они перестали присылать своих сторожевых? Я сам здесь дежурю, я сам слежу за конюшней, я в состоянии самостоятельно обеспечить безопасность кобылам, в чём проблема?»   Дэниэл был готов к прямым претензиям, поэтому он продекламировал шаблонный ответ-объяснение необходимости постовых, заготовленный заранее. Прокашлявшись, он произнёс: «Согласно распоряжению местных органов власти, на территории Собора действует охрана повышенного уровня для предотвращения несчастных случаев, опасности граждан, и прочих нежелательных обстоятельств.» - голос Йенсена был монотонным, ровным и нейтральным, чтобы не транслировать ничего, что могло бы дать другому повод прикопаться к словам.   На вырезку из пособий для постовых, конюху ответить было нечего. Либо прошлые стражники, заходящие сюда, начинали с личных оправданий, либо приходили с изначальной предвзятостью, либо просто представляли из себя кучу служил с неумением даже излагать свои мысли. Встречного потока эмоций не последовало, работник ответил грубо, но без повышения тона. «Слушай, шёл бы ты отсюда. Объясни своему Капитану, что у меня есть выписка от Верховной Судьи, а в ней черным по белому написано, что эта конюшня «самоохроняемый объект». Хочет видеть документ? Тогда пусть он приходит самостоятельно, а не отправляет своих верных собак. Мне эта театральная постановка уже надоела.» - конюх шипел с искренним раздражением на всю бюрократическую систему, не желая даже вести диалог с кем-то из тех кругов.     В этом они уже были похожи. Дэниэл, ранее встречавший лишь светских и назойливых людей или невоспитанных и примитивных сослуживцев, самолично заинтересовался в разрешении конфликта. И побыстрее, если было возможно - желание дежурить в абсолютной тишине и спокойствии в лесу было превыше других неудобств. Поэтому он продолжил разговор, поняв, что оба борются за одну цель. «Так отдай письмо мне, я отнесу его Капитану. Не порву, не выкину. Я в таком не заинтересован.» - Дэниэл подумал, как можно было бы убедить его спуститься или хотя бы кинуть документ из окна. «Если письмо не дойдёт лично до Капитана - напишешь на меня жалобу, пусть уволят. Желания выслужиться перед вышкой у меня нет. Кидай письмо.» - тут он немного слукавил - желание служить у него было, и не просто было, а являлось одним из главных движущих сил его действий.    Прошли десятки секунд молчания. Постовой не сдавался - он терпеливо ждал, пока конюх примет решение. Не стал давить и настаивать на охране участка - то было ни к чему. Он не принял сторону стражи, не принял сторону недовольного хозяина конюшни. Целью было уладить конфликт, а значит представить обе его стороны. Но после минуты тишины, Дэниэл стал думать, что либо навыки убеждения у него хромают, либо конюх почувствовал ложь.   Наверху нечто снова хлопнуло, рама плотно закрылась, внутри комнаты на втором этаже что-то попадало: то ли тумба, то ли полка, то ли стол. Через минуту входная дверь корпуса конюшни отперлась, ключи упали на деревянный пол с характерным звоном, и тяжелые ботинки заклацали по половице.    Перед Дэниэлом, из темноты крытого потолком коридора между стойлами и домом, появилась высокая фигура, кажущаяся широкой из-за объемного пальто с замшевым воротником. Когда свет шлёпнул конюха по лицу, он тихо ругнулся и громко выдохнул через ноздри длинного носа, выглянувшего на солнце ранее своего носителя.   Лицо его было хмурым, уставшим, неправильным. Наверное это единственное лицо в Соборе, достойное рассмотрения. Дэниэл, взглянув на конюха, почувствовал яркий контраст между ним и его прошлыми собеседниками. В почетных стенах собора все высокочинные были пропорционально красивы, хотя бы милы на вид. Слуги если не отличались красотой, то были приятными душой и теплыми сердцем. На лица сослуживцев Дэниэл просто не смотрел.   Тут же перед ним стоял человек, не желающий относить себя ни к одному чину, однако по факту, являющемся частью прислуги. Схожести с прислугой в образе не было. Было в нём что-то уникальное, не столько внешне, сколько внутренне. Во взгляде больших болотисто-зелёных глаз виднелась обида, раздражение и небольшой отблеск удивления. Тонкие губы, поджимающиеся из-за впалой челюсти, выражали напряжение. Общая картина лица говорила всё сама за себя: «уходи и не мозоль мне глаза», но человек перед Дэниэлом стоял неподвижно. Не привык, что его разглядывают - выжидал, когда можно будет протянуть потёртую руку с документом.  Взгляд Дэниэла нечаянно надолго задержался на лице второго юноши, поэтому он бегло осмотрел его одежду, пока брал в руки конверт, перевязанный тонкой веревкой. То самое кирпичное пальто, какой-то грязный бурый костюм и пара побрякушек на шее - для Собора непривычно, но коррелирует с рабочим местом.    Когда конверт был передан, Дэниэл молча кивнул и развернулся с ощущением выполненного долга и предвкушением перераспределения на другой пост, постепенно забывая внешность нового человека. Его бывший собеседник окинул его ровную спину прощальным взглядом и резко окликнул. Спросил имя, чтобы если что написать жалобу.  «Дэниэл Йенсен.» - сказано чётко, без замешательства. «Челси Немелес. Если вдруг будешь писать ответную.» - обыденно, импровизированно. Возможно даже импульсивно.    Йенсен нахмурился этому предположению, но не сказал ничего в ответ. Он вообще был молчалив. Немелесу это, вероятнее всего, было понятно с первых минут «диалога» - по факту, автоматизированных ответов на его живые вопросы. Однако ничего против такого личностного качества сказано не было - на личности Челси переходить не захотел. Конюх остался позади, провожая взглядом незваного гостя с выправкой зашуганного парнишки и поведением юриста. Не то, чтобы он упустил момент хорошо разглядеть нового постового, пока передавал конверт. Всё-таки сохранность упаковки письма ему была намного важнее, чем малознакомый эльф с бледными глазами.  —   Дорога обратно была зеркально той, которой он добирался до «источника всех проблем в Соборе». По факту же, этот случай просто иллюстрировал нежелание высших органов разбираться с наилегчайшим случаем, лишь бы не поднимать шум и признавать свою неправоту. Возможно Дэниэл ещё не понимал этой системы в связи с недолгим сроком службы, а может потому что ещё не понял кому нужно служить. По бумаге - народу, по сути - высоким чинам. Его это не раздражало, не вгоняло в глубокие размышления. Просто постовой хотел знать, чьи приказы следует исполнять первостепенно.    По пути в Собор, Дэниэл достал блокнот, облокотился на фонарный столб, поставленный симметрично другим вдоль дороги от конюшни, и записал на первые страницы ещё одно имя «Челси Немелес». Он сам не знал, список чего он составляет, но имён там было предостаточно - те, кто говорил с ним о шуме из соседних покоев, те, кто спрашивал его о том, куда приносить бумаги для докладных, те, кто делился слухами о неподобающих ситуациях в подсобках. Чьи-то наименования были выше, чьи-то чуть правее других, но новое имя было выведено с непривычным нажимом грифеля, как напоминание вернуться к этой личности в размышлениях на скучном посту. Каждый его рабочий день проходил по строгому графику, а значит и мысли тоже нужно было планировать.     —   Согласно часам в главном корпусе, время близилось к полудню. Прошло уже несколько часов с того момента, как он взял на себя новую задачу, так и не доведя её до конца. Письмо лежало аккуратно сложенным в сумке Дэниэла на поясе, пока не пробило ровно двенадцать часов дня. Тогда он выровнялся параллельно мраморной стене, на которую облокачивался во время поста, в последний раз оглядел гостевое крыло, убедившись, что все правила охраны были соблюдены. Третий этаж был наполовину пуст по причине нескорых празднований, во время которых тут обычно было шумно и местами небезопасно. Сейчас же это было место, где смирно дежурил один патрульный, уже спешно идущий оттуда вниз по деревянной лестнице сбоку, оставляя позади пыльные номера.   По расписанию - полдник, по совести - долг. Поэтому курс был поставлен не на душную столовую, пахнущую яблоками и грушами, а на пару пролётов выше - в кабинет Капитана Морретти. Различий между верхними этажами гостевого крыла и крыла служб практически не было - глухие стены, шаги, эхом раздающиеся вдоль дверных проемов, незаметная стража, глядящая в спину каждому прохожему.    Пройдя лабиринт из дверей и белёсых коридоров, Дэниэл остановился у высокой дубовой лакированной двери, охраняемой с правой стороны постовым со строгим взглядом. На формальность «Куда?» Дэниэл ответил кратко: «Отдать Капитану документ.» - его пропустили, преждевременно вытащив рабочий револьвер из кобуры и сняв сумку, разрешив нести на руках только письмо.   Дэниэл перешагнул высокий порог кабинета, и перед его взором оказался узкий коридор, ведущий напрямую к окну с широким подоконником, уплотненным внутрь рамы. Каждому стражнику был знаком этот кабинет, но не каждый заходил туда без стука. Дверь за вошедшим громко захлопнулась со слабым звоном колокольчика, синхронно раздающимся в комнате слева, в которую можно было попасть, пройдя в широкую дверь в стене коридора. После слабого звона послышался голос, больше напоминающий строгий рык, чем вопрос «Кто?». Дэниэл представился, и тогда вторая дверь открылась, а он, пройдя вдоль близких друг к другу стен, оказался в просторном кабинете Капитана.    Светлые стены с лепниной, переходящей на потолок, деревянный пол, укрытый широким темно-синим ковром, дубовый рабочий стол, занимающий половину стены, которая была закрыта книжными шкафами. Были и мелочи - стул с мягкой обивкой, гобелены, заполняющие пустое пространство меж полок, дорогие вазы, карта континента и Королевства, большая люстра, плотные шторы, а также небольшая чаша с саженцем лимонного дерева. Ранее Дэниэл не замечал этой маленькой детали, поэтому заострил на ней своё пристальное внимание. Что-то внутри него отзывалось теплым воспоминанием о чём-то важном при взгляде на этот росток. Поэтому он не расслышал вопрос с первого раза, чрезвычайно увлёкшись неясным чувством ностальгии.  «По какому поводу, спрашиваю, пришёл, Йенсен?» - произнес Капитан Морретти после заметного кашля, дабы привлечь к своим словам должное внимание.      Дэниэл качнул головой и молча протянул Саливиану письмо, пробормотав себе под нос «От Верховной Судьи. Постановление.», на что Капитан нахмурился. Мужчина опёрся на край стола, развернул бумагу и прочитал содержание про себя. Проверил наличие подписи, просветил бумагу, подняв к окну, прищурился: «И правда от Судьи.» - подумал Капитан.    Во время этого, постовой Йенсен медленно поднял на него взгляд, уверенный в том, что тот не посмотрит в ответ - дистанция безопасная. Разглядел лишь тяжёлую седую броню, черный ворот водолазки и, мельком, тёмные волосы. Удостоверившись, что Капитан выглядит так же, как и всегда, Дэниэл ждал разрешения уйти или хотя бы встречного вопроса о том, откуда письмо.    Этих слов не последовало. Морретти медленно закивал, встряхнул бумагу, положил письмо на стол, придавив подстаканником. Затем глянул на подопечного, прищурил зрячий глаз и выдохнул:  «Хорошо, договорюсь. Совсем патрули там отменять нельзя, но тогда придётся поставить двоих по периметру.» - решение оказалось слишком простым. Вероятно, эту проблему можно было решить и месяц назад, если бы кто-то всерьёз ей занялся. - «Ступай. Но в гонцы не подавайся, не отнимай у других работу.»   Дэниэл кивнул, но предложения не понял. Он слегка поклонился, тихо произнес «До свидания, Капитан Морретти», и зашагал прочь.    Патрульный спешно забрал свои вещи, даже не смотря на строгого постового, резко сунул револьвер в кобуру на бедре, поправил волосы, и направился быстрым шагом вниз по лестнице, слегка спотыкаясь из-за наплывающих мыслей. Достигнув конечной точки - столовой - он разочарованно выдохнул, растворив этим свои эмоции. Двери заперты. Он потерял в общем ровно пятнадцать минут времени. Хоть потеря была велика, Йенсен послушно повернулся обратно и пошёл в сторону улицы - пост у священной части.    Шаг за шагом Дэниэл слушал урчание собственного желудка, виски пульсировали, в горле неприятный ком давил на кадык, но не хватило и пары метров, чтобы он не зарылся рукой в сумку и не вытащил оттуда свой портсигар. Красивый, резной, с инициалами. Подарок Капитана, преподнесенный юноше несколько лет назад через какого-то гонца в Академию, где он обучался. Одарил в честь поступления.    Откинув легкую крышку, Дэниэл достал оттуда тонкую папиросу - запахло табаком, лавандой и полынью - ароматы моментально потупили чувство голода. В след за портсигаром в пальцах оказалась металлическая зажигалка - один «чик», и краешек сигареты уже заискрился. Постовой подул на него, чтобы тот загорелся, и сунул свёрток в зубы, параллельно убирая всё в сумку.    Курилось хорошо. Глубокий вдох, задержка дыхания на пару секунд, слабый глоток, и выдох через нос. Разум немного успокоился - желудок тоже. Из-за смеси дурноты от недоедания и эффекта никотина, голова стала совсем лёгкой, еле держалась на плечах. Дорога до поста казалось намного короче и приятней, когда она проходила в тишине и размышлениях.   Дэниэл мысленно вернулся к пункту про гонца, которым Капитан Морретти не желал его видеть. Ответ пришёл на ум практически сразу - никому не выгодно быстро справляться с делами, которые можно оттянуть и отчитаться за них перед «верхушкой», как за особо сложные. «Все снова выслуживаются. Значит и мне нужно также.» - мысль Дэниэла абсолютно понятная и простая, распространённая среди всех рабочих - однако не озвученная ни в одном уголке Собора. Дэниэла это не раздражало, не волновало - ему просто надо было понять, где именно кончаются его полномочия. Он не видел несправедливость - в его глазах это была необходимая. система, где сильный ест слабых.   Окурок, быстро слетев против ветра, упал в траву от резкого толчка в лопатку. Юноша натренированно развернулся, схватил запястье неизвестного, но пальцы зацепились за мягкое кружево, а когда он поднял глаза, то увидел слегка удивленную Сестру Анвир, точнее её острые карие глаза. Она беззаботно улыбнулась, уставившись на растерянного Дэниэла, немедля отпустившего её руку с тихим «прошу прощения».    Мюриэль отряхнула ладонь, а затем протянула постовому яблоко, будто зная, что тот не ел уже около шести часов - это, наверное, ясно было каждому прохожему. Выглядел он вяло. Дэниэл долго смотрел на плод, чтобы удостовериться, что тот выглядел свежим и не был красноватым. Такие яблоки просто-напросто были ему не по вкусу. Он перехватил перекус из её руки и молча кивнул, как бы благодаря за личное внимание.    Первый укус был неплохим. Сочно, твёрдо и привычно. Дэниэл медленно проживал и снова поднял взгляд на девушку перед собой, пытаясь понять, последует ли за этим жестом благородия плата в виде разговора.  «Что-то получилось?» - конечно же, Мюриэль никогда не делала добрых дел безвозмездно. «Надеюсь.» - Дэниэл, не смотря на благодарность, ответил коротко, не желая продолжать беседу. Поэтому он просто молча продолжал есть, забив рот, чтобы не отвечать.«Этот Челси тебя не укусил? Ты показался мне таким растерянным, когда шёл от него обратно.» - Мюриэль встала по левую сторону от Дэниэла и положила на его плечо невесомую руку, постукивая по ткани рубашки. «Всё прошло мирно. Теперь позволь мне вернуться к исполнению долга.» - Постовой произнёс довольно мягко, не смотря на формальный тон, явно не желая конфликтовать.    Сестра Анвир громко и разочарованно выдохнула, её тонкие пальцы скользнули вниз по плечу Дэниэла до его локтя, и наконец-то вернулись к ней в карман юбки.    «Раз уж долг, то иди. Ступай, Дэнни, но соизволь хотя бы зайти в молитвенный зал на днях. Ты давно там не появлялся.» - тон был вымученно жалостливым.    Мюриэль «сочувственно» улыбнулась и добавила на выдохе: «Очень давно.»   С этими словами, она ускорилась, проскользнула вперед Дэниэла, и через пару минут её светлый силуэт исчез в часовне, щедро украшенной пёстрыми витражами. Йенсен тяжело вздохнул, кинул огрызок в кусты - пусть хоть птицы семечками полакомятся, и опустил взгляд на слабо дымящийся окурок во влажной траве. Дым медленно тонкой струйкой тёк вверх, а постовой просто развернулся, докоснулся мизинцем до брови, потёр её, и продолжил патруль.  —    Весь оставшийся пост прошёл удовлетворительно. За все шесть часов не подвернулось ни единого инцидента, ни одной мелкой беседы. Только молчаливое размышление и созерцание материй вокруг. Дэниэл успел рассмотреть все витражи, хоть и священных сюжетов он не знал. Предполагал, что могло такого произойти в истории, что Божество решили изобразить со стрелой в груди, из которой льется вино, вяло текущее в серебряный кубок. Что-то додумывалось, что-то вспоминалось. Вокруг летали канарейки, напевая свои переливистые песни, за высокими дверьми молитвенного зала перешёптывались священнослужители, звучали предложения отремонтировать статую Долорес в саду у часовни. Когда Дэниэл разрешал себе оторваться от четкого места своего поста - правой колонны ворот в палисадник, он заглядывал через ограждение на россыпь ярких деревьев - туи, можжевельники, кипарисы. Среди аккуратных веточек кустов летали разноцветные бабочки, в основном бледно-желтые, но постовому нравились рыжеватые монархи - не из-за цвета, а скорее из-за того, как они подолгу любили сидеть на одном цветке, в то время как лимонницы порхали хаотично и вразнобой.    О цветах Дэниэл знал немного - что-то рассказывала няня Лейн, что-то слышал от Мюриэль. Лепестковой флоры в саду было также много, как и деревьев, но цвета в основном были ограниченными - что-то светлое, неброское, чтобы на их фоне бабочки казались ярче и значимее.  —      Перерыв на обед был скудным - рыбный суп с криво порезанным около-сырым картофелем, недоваренная говяжья печень, какой-то липкий рис. Тем не менее, такого набора хватило до вечера, когда рабочий день наконец-то кончался и можно было идти спать. И Дэниэл надеялся, что сегодня он не уснет на подоконнике на месте дежурства, а всё таки дойдет до спальни.    Ночью дорога от священного крыла Собора до, зеркального по расположению, главного зала, казалась абсолютно иной. Первое, что было заметно в свежей темноте - это аккуратная россыпь фонарей, освещающих белым цветом дорогу к конюшне, а также, кажущиеся черными точками, мелкие мошки и комары. Дэниэл невольно посмотрел в сторону белокаменного здания и слегка прищурился, чтобы разглядеть его очертание. Едва заметная темная деревянная крыша, белая труба, из которой едва заметно шёл дым, закрытые ворота.   Если бы не позднее время, он бы зашел на территорию поинтересоваться, ходят ли патрули, но сохранил дистанцию, позволительную в рамках нового одобреного указа Судьи Юстиции. Желание зайти «просто вот так, без приглашения» было диким для каждого обывателя Собора.    Дэниэл оглядел лес, обрамляющий проход к конюшне, остановился, и потянулся рукой к, уже родной, бежевой сумке. Достал папиросу, повторил ритуал. «Хорошо.» - подумал Йенсен.    Вдалеке были слышны звонкие песни цикад, слабый гул бриза, а ветер казался более чистым, чем утром. Глубь леса была намного гуще, чем при встрече с Солнцем, заместо пролетающей над верхушками берез скопы, гудели совы. Дэниэл на секунду закрыл глаза и вдохнул свежий запах улицы, смешанный с табачным дымом. Он решил: «Я запомню этот момент», и скорее всего, правда запомнит.    Где-то в лесу послышался слабый шум - Йенсен подумал, что это скорее всего белки прячутся от клювов, но за шелестом послышалось тихое ругательство. Он не узнал голос, но предположил лишь по брани, кто там рылся. Как патрульный он был обязан спросить, всё ли в порядке, поэтому он, приоткрыв веки, поставленным серьезным голосом, спросил в пол силы:  «Всё в порядке?» - тишина. Затем из леса послышалось ещё одно ругательство. - «Всё нормально?» - Дэниэл был вынужден переспросить.   Когда ответа не последовало, он сделал шаг в сторону сосновых зарослей, предварительно затушив сигару об ботинок и кинув окурок в сумку. Дэниэл разводил настырные низкие ветки берёз руками, а когда он вышел в высокую сосновую глушь, тяжело задышал, оглядываясь по сторонам. Щека немного покраснела от легких почесываний листьев. Вдалеке не было видно ничего - лишь голые стволы и чернота, пугающая своей неизвестностью. Казалось - протянешь руку вглубь, и она пропадёт во мраке. Звуки вдохов и выдохов постового были слышны га пару метров, ибо даже равнодушного человека повергла бы такая картина в короткий ступор. Особенно человека, ранее тут не бывавшего.    Йенсен свыкся с темнотой бурых стволов и более яркими звуками сов, чтобы медленно продолжить свой путь. Он размеренно спросил заново, надеясь на хоть какой-то ответ:  «У вас всё хорошо?» - вопрос хоть и был строго формальным и лишенным волнения, но нота напористости прослеживалась четко. Ответа не последовало. Только шелест чужих шагов и тусклый фонарь постового вдали.   Дэниэл осмотрел лес по периметру, чтобы убедиться в отсутствии проблемы, и развернулся с чувством незаконченного дела: решил, что дело в другом патрульном - может фонарь не зажигался, поэтому так сильно ругался. Все сослуживцы Йенсена так или иначе грубы и недальновидны.    Уставший от псевдопогони юноша окинул опушку взглядом и заметил неприметное красное пятно, припорошенное листвой. Дыхание мгновенно стало чуть поверхностней и быстрее, а напряжение в челюсти усилилось. Первая мысль была более тревожной, чем реальность, но после осознания реальности, могла бы с ней потягаться.   На влажной почве лежало скомканное кирпичное пальто. Замшевое, грязное на подоле. Дэниэл, соблюдая меры безопасности, взял с земли длинную палку, отодвинул вещь вправо, проверяя на наличие капкана, и затем благополучно взял её в руки, развернув в полный рост. Если бы не сегодняшняя встреча с конюхом, он бы отдал этот элемент верхней одежды ближайшему патрульному или отнёс в крыло прислуги, чтобы пальто отмыли и отнесли хозяину. Однако имея честь видеть Немелеса вживую и даже передать его документы Капитану, он логически предположил, что он никого не подпустит ни к себе, ни к конюшне. Ясно было только то, что Дэниэлу он обязан за выполнение просьбы, а значит, потерянную вещь вернуть без скандала сможет только он.   Так, пальтишко широкого кроя, с облезшими карманами и бежевым воротником из меха ягнёнка, оказалось переваленным через, растянутое от борьбы с берёзами, плечо Дэна. Оно заметно пахло соломой, грязью, золой, хвоей и чем-то медицинским - так пахнет противная микстура для улучшения качества сна, Дэниэл знал наверняка. С таким букетом ароматов, сквозь знакомые заросли деревьев и давящую темноту, Йенсен и дошёл вплоть до вычищенного главного зала, туда, где его взгляд задерживался лишь на выглаженном сероватом ковре. На входе его неодобрительно окинули взглядом двое коллег, но спрашивать ничего не стали. Увидели - если в форме, значит свой.    Темные колонны зала проносились мимо, отбрасывая тени на сонную фигуру постового, тащащего на себе ненужную вещь, которую бы любой другой стражник оставил в лесу. Наверное, это была излишняя организованность, а может, Дэниэл решил впервые взять на себя ответственность. «Отдам завтра» - фраза пронеслась у него в мыслях ровно тогда, когда он переступил последнюю ступень, ведущую на четвертый этаж рабочего крыла.   Дэн не жил в тесных казармах, не спал в общих душных комнатах, борясь с храпом сослуживцев. Он проводил ночи в комнате своего детства - такой, какой он её запомнил в те дни, когда был ещё мальчиком-молчуном, лазающим по деревьям.    Придерживая одной рукой тяжелое пальто, патрульный потянулся рукой в карман, где он хранил свою связку ключей. Он встряхнул её, издав громкий металлический шорох, и остановился на нужном ключе - длинный, ржавый, потёртый. Он точно вставил ключ в скважину и провернул его три раза против часовой стрелки. Вынув ключ, он потянул холодную шершавую железную ручку на себя, и дубовая дверь открылась. Дэниэл оглянулся назад, зашел в покои, и захлопнул дверь, закрыв её на чугунный засов.    Перед его глазами была знакомая картина - светлая кровать с цветочным одеялом, сотканным Мюриэль из старой занавески в молитвенной комнате - единственное, что изменилось за последние десять лет. Остальное осталось непоколебимым: темный разноцветный ковер, сшитый из толстых заплаток, тяжелый и статный письменный стол с объемными бортами и шкафчиками, маленькая настольная лампа, низкая табуретка с потрепанной обивкой, настенные массивные часы, противно тикающие по ночам, гардероб, тумба, льняные зеленые шторы и дверь в ванную комнату. Ничего лишнего - только функционал.   Спустя считанные минуты ностальгического любования своей комнатой, пальто конюха плюхнулось на табурет. Потом, немного подумав, Дэниэл перекинул его на кровать, ибо на табурете ему ещё придется писать отчёт по сегодняшнему патрульному дню. «Ненавистная всеми бюрократия», если возвращаться мыслями к тому самому недоброжелательному Челси.    Сам же Йенсен присел на табурет, размял спину, скинул с себя рубашку, предварительно разместив части брони на верх гардероба, и начал рыться в ящиках, пока не нащупал отчетный бланк, аккуратно скрепленный с десятком таких же, медной скобкой. Перо в руках, чернила медленно растекаются в буквы, в слова, в предложения, столбцы. Дэниэл выводил каждую букву с особым старанием - так его приучили в «Веге». Казалось, что он весь состоял из привычек - там машинально повернет голову, тут обернётся, здесь выровняет спину. Сколько бы постовой Йенсен не старался убежать от прошлого, Дэнни всегда будет настигать его, если не в обстановке комнаты, то в мелочах, как вжимание ногтей в ладонь или кусание щек.    Отчёт был закончен спустя полчаса, на бумаге красовались фразы «В саду три посетителя», «Ночью в лесу шум, забытая вещь», «Дело с конюшней разрешено». За окном уже было совсем темно - даже луна скрылась за тучами, гонимыми ночными ветрами. Утомителен был и весь прошедший день - много отклонений от рутины, изматывающие своей непредсказуемостью. «Жаль, что нельзя быть одним единственным во всём мире. Тогда бы неоткуда было ждать сюрпризов.» - подумал Дэниэл, и сложил письменные принадлежности на столе. Голова была тяжёлая, её будто залили чугуном и приказали падать вниз. Но постовой держался.    Он встал с табурета, размял шею, и взгляд зацепился за пальто. Было в нём что-то инородное. Даже не потому что впервые оказывалось в чужой комнате, сбивая весь привычный уклад, но и потому что отличалось даже от, казалось бы, того же неродного одеяла. Было в этой вещи что-то особенное. Даже не из-за носителя - из-за её символичности.   Йенсен выдохнул, отбросив лишние мысли. Помнил совет чужеземца, однажды ночевавшего в гостевом крыле: «Перед сном лучше не думать. Перед сном голова чистая должна быть.» Дэниэл тогда не понял, как это - «голова чистая». Он вроде всегда перед отходом ко сну принимает душ. Но со временем догадался. Лучше просто устать до такой степени, что и думать лень.   Поэтому, последовав совету сначала буквально, а потом в переносном смысле, юноша, всё ещё влажный и тёплый от воды, устало приземлился поверх шершавого одеяла. Он на секунду закрыл глаза, приподнялся на локте, и накинул на себя эту занавеску, пробормотав что-то нечленораздельное. В нос ударил едкий запах хвои и сена, о котором он уже успел забыть. Он закинул ладонь поверх пальто, пытаясь столкнуть его к краю, но не на пол, чтобы не показывать неуважение к хозяину вещи. Пока Дэниэл толкал тяжёлую замшевую ткань, его рука зацепилась за карман. Неловкое движение породило в голове юноши мимолётный дискомфорт, ведь мягкие подушечки пальцев коснулись чего-то шерстяного - и это точно была не мягкая подкладка, она не была такой плотной.   Йенсен присел на кровать, усталость немного отступила, когда он начал откровенно лазать по карманам чужой верхней одежды. Он снова нащупал это нечто, запустил туда руку, и резко выдернул  содержимое.    Перед его глазами, на потёртом покрывале, лежала крохотная мышка-полёвка, явно не в полусне. Дэниэл погладил чуть облинявшую бурую спинку, мягко переходящую в белый животик, и слегка нахмурился, убедившись в том, что мышка мертва. Единственное объяснение, до которого он дошёл, это - случайно заползла в карман, пока пальто лежало в лесу, задохнулась, пока он нёс вещь. Но неужели он действительно не услышал ни писка? Неужели он просто настолько увлёкся своими мыслями, что погубил невинное существо своим бездействием? Дэниэла пробило в лёгкий холодный пот. В голове пронеслись беглые воспоминания из «Веги», брови нахмурились, в горле начал очерчиваться ком, но он быстро отогнал давно ушедшие времена, вспомнив совет чужеземца: «Утро вечера мудренее». Фраза странная, но тем не менее, тот иностранец и правда был, кажется, мастером сновидений.    Поэтому Йенсен, продолжая держать в руках крошечный трупик с прищуренными глазками-бусинками, тяжело дышал, прикрыв веки. «Раз, два, три - выдох» - стандартная практика. Он оклемался спустя три вздоха, встал с постели и начал искать хоть что-то, куда можно было бы поместить это настрадавшееся существо. Перерыв все ящики, он нашёл старую пачку сигарет, вытряс из неё последние папиросы, и положил полёвку внутрь, предварительно посмотрев на резной крест, лежащий на верхней полке стола. Он не решался его вынести из детских стен - это единственное, что осталось от его покойной няни Лейн. Даже если он не верил ни в одного Бога, он неуверенно взял крестик в пальцы, едва прикоснулся им к пачке, кивнул самому себе, заменяя этим молитву, и положил обратно. «Завтра на посту закопаю у часовни» - твёрдо решил Дэниэл и разместил коробку на подоконник, думая, что ночью еще выйдет луна, и осветит малышу последний путь.    Руки теперь пахли всем, чем возможно - табаком, лёгким трупным запахом, хвоей и землёй. Чтобы отмыть это дело, Дэн отправился в ванную комнату. Нагнувшись над умывальником, он полоскал руки с мылом, пеня его между пальцев, стараясь не смотреть в собственное отражение в воде. Однако после прошедшего стресса, он забыл про зеркало над краном, и мельком увидел себя в профиль. Не запомнил ничего, кроме пшеничных волос, едва ли взъерошенных даже от недавнего импровизированного обряда.   Вторая попытка лечь в кровать была более удачной, чем первая. Дэниэл аккуратно опустился на простыню, скатанную у стены, отвернулся лицом к потёртым обоям, и едва заметно отпихнул пальто вниз, на край кровати, чтобы забыть об этой ситуации перед сном.    Руки потянулись к одеялу-занавеске, приобняли его край и прижали щеке, чтобы смягчить жесткость подушки, набитой гусиными перьями, которые переодически лезли из неё в лицо Дэна. Грудь, усыпанная родинками слабо вздымалась и касалась твёрдой ткани одеяла. Он наконец прикрыл глаза, и прислушался к своему дыханию. Оно было тихим и размеренным. Сердце билось ровно. Повторяя в мыслях звуки своих вздохов и выходов, Дэниэл медленно погрузился в заслуженный сон. Всё, что происходило за день, начало казаться таким далёким. Давно позабытое прошлое подбиралось всё ближе и ближе, в то время как  шелест за окном постепенно перестал быть слышен. —