Моё

Когда он вошёл в квартиру, дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Маша встретила его в дверях. Горел тёплый свет лампы, и из кухни слышался запах запечённой курицы — всё это мгновенно контрастировало с уличной серостью, прилипшей к нему, как жвачка. — Ты сегодня такой мрачный и злой, — тихо заметила она. Её длинные черные волосы были собраны в небрежный пучок, но несколько шелковых прядей выбились и падали на плечи. — Просто… день был сраный. — Он выдохнул тяжело и устало потирая шею. Мария, не говоря ни слова, подошла ближе и обняла его за талию, прижимаясь щекой к его груди. Ваня был горячий, напряжённый. Он не обнял в ответ сразу, но не отстранился. Он вздохнул. Медленно снял куртку, кроссовки, бросил ключи на полку. Оказался в футболке, которая немного прилипла к его спине. Они ужинали молча. Маша поставила перед ним тарелку, разлила чай. Ваня ел, не поднимая глаз. Она терпеливо ждала. Не лезла в душу. И когда он наконец заговорил — о начальнике, о работе, о криках, о пробке, — она только кивала, смотрела на него своими внимательными глазами. Он замолчал, когда доел. Встал, отошёл. Вышел на балкон покурить. Девушка подошла к двери, опёрлась плечом. — Устал? Рыжеволосый молчал. — Хочешь в душ вместе? Он кивнул. Тёплая вода смывала усталость. Берёзова стояла к нему спиной, мыльная пена стекала по её спине. Он смотрел, как капли сбегают вниз по изгибам её тела: её шее, ключицам, восхитительной груди, стройной талии, и великолепным нежным ножкам. — Всё ещё злой? — спросила она, обернувшись. — Не знаю. — Его голос был уже не такой колючий. Он взял её за подбородок, приподнял, заставив смотреть ему в глаза. — Хочу тебя. Он поцеловал её резко, не спрашивая. Губы, зубы, язык — всё слилось в голодном, почти грубом движении. Она застонала, и прижалась к нему ближе. Из душа они вышли быстро — в спешке. Руки его были горячими, хватали её за бёдра, за талию, за шею, за грудь. Он сильно вжимал её к стене, пока они целовались. — На кровать, — коротко бросил он. Она подчинилась, села, легла на спину, а он — сверху. В его взгляде было то, что она узнавала: голод и власть. Он стянул с неё полотенце, оставив её голой. Провёл языком от шеи до груди, задержался там, пока она не изогнулась. — Тебе это нравится, Маша? — прошептал он хрипло. Она кивнула, прикусывая губу. Иван вошёл в неё резко, одним глубоким движением. Она вскрикнула, но не от боли — от наслаждения, от ощущения полной наполнености. Он двигался с силой, грубо, хватая её за волосы, сгибая её колени к груди. — Моё, — прошипел он сквозь зубы. — Вся. Твоя сладкая киска, твои великолепные сиськи, твоя узкая попка, твои стоны, — всё моё. Маша уже не могла говорить, она только стонала, судорожно вдыхая, цепляясь за его спину ногтями. Он рвался в ней, как буря. Он перевернул её, поставил раком. — Вот так. Хочу видеть, как хорошо я тебя трахаю. Он ударил её по попе, и она отозвалась голосом, которого он ещё не слышал. Это только подзадорило его. Зайцев двигался глубоко, жёстко, уверенно. Словно знал каждый миллиметр её тела. И когда почувствовал, как она задрожала, когда её пальцы вцепились в простынь — стал чуть мягче. Его рука легла на её живот, удерживая её. Другая — гладила спину. — Я здесь, — прошептал он уже мягче. — Дыши со мной. Финиш был яркий, почти ослепляющий. Они рухнули на кровать, потные, сбивчиво дыша. Но он не отпустил её. Он остался рядом, закинул руку ей на талию, уткнулся носом в её волосы. — Прости, что сорвался, — прошептал он. Та улыбнулась. — Это было потрясающе, Ванечка… Они ещё долго не спали. Он прикасался к ней, уже с любовью. Целовал каждый изгиб. Она отвечала с нежностью. И заснула пара только под утро.