катастрофически

вы помните, вы всё, конечно, помните, как я стоял, приблизившись к стене, взволнованно ходили вы по комнате и что-то резкое в лицо бросали мне. вы говорили: нам пора расстаться, что вас измучила моя шальная жизнь, что вам пора за дело приниматься, а мой удел — катиться дальше, вниз.

***

В университете темнеет так же стремительно, как темнеет на Васильевском острове за окнами. Сумерки беспощадно опускаются на Петербург, забирая город в свои объятия так же, как Эдвард забирал Беллу в свои. Пару минут назад у вечерников закончилась вторая пара, они впопыхах покинули кабинет, в котором только-только закончилась лекция, посвященная истории русской журналистики XIX века, и традиционно отправились курить по туалетам. Арсений знает, Арсений на прошлом перерыве сам их там застукал. Было неловко спустя десять минут мило улыбаться и читать лекцию. Студентам было неловко тоже — лбы-то взрослые, но привычка скрывать сигареты и закидываться жвачкой после перекуров никуда, конечно, не пропала. Не успела. Арсеньевская привычка быть одиноким и никомуненужным тоже не успела пропасть. А вот Антон успел появиться. Антон, который сейчас без перерывов написывал в телеграм, заставляя почувствовать патоку из раздражения, которая медленно разливалась по телу. Антон Арсению нравился. Правда нравился. Но Арсению не нравилась концепция нужды в ком-то. Он просто, кажется, себе этого не разрешал. Никогда не мог разрешить. Поэтому и когда кто-то нуждался в нем раздражало тоже. Арсению частенько казалось, что это проклятие. Что он навсегда останется одиноким. И пусть. И пусть — думал он, когда открывал в сотый раз приложение для знакомств. И пусть — говорил он себе, когда закатывал глаза на тупой и пошлый комплимент в чате дейтинг-приложения, но все равно отвечал сдержанным «привет». И пусть — мечтал он набить себе на лбу, когда шел на свидание с очередным парнем, который, конечно, Арсению проигрывал во всем — так казалось самому Арсению. И пусть — шептал он, прикрывая глаза в метро и по кусочкам вспоминая моменты, когда на их втором свидании Антон осторожно переплетал их пальцы под столом в ресторане. Это «и пусть» Арсений был готов опустить и послать уже в конце второго свидания, потому что Антон казался идеальным. Островком спокойствия посреди извечно бушующего моря. Вот было одно «но» — они работали в одном университете. Даже в одном корпусе. Просто не пересекались раньше, потому что Антон начал преподавать только в этом году и читал лекции исключительно дневникам (не бумажным), а Арсений, наоборот, вечерникам. Арсений и жизнью коллектива никогда не интересовался. Поэтому и коллег не знал. Не хотелось. Про него, кажется, поговаривали, что он ест студентов на ужин, живет в коммуналке, флиртует с бабкой, которая эту коммуналку сдает, и всем бакалаврам ставит F, потому что начал учить алфавит только с этой буквы. У Арсения были принципы — вот об этом коллеги не сплетничали. Эти принципы строго запрещали строить отношения с кем-то приближенным к университету. Университет — святыня, в которой никаких отношений, кроме рабочих, не должно было быть. Именно об этом думал Арсений, когда уже привычно открывал приложение для знакомств на компьютере, чтобы фотографии недостойных кандидатов было видно лучше. Именно об этом он думал, когда заглушал уведомления в телеграме и заходил в чат с очередным парнишкой, который скидывал ему исчезающий файл. Конечно, внутри файла был член. Обычный. Уродливый даже. Арсений уже собрался было писать, что парнишке нужно поискать другой повод для гордости, как входная дверь в кабинет в тишине университета заскрипела. Именно в этот момент Арсений наконец заметил и предательский свет прожектора, который забыл выключить после пары, и огромное изображение на весь экран. Получалось как в плохом анекдоте. В комнате замирали трое: Антон, Арсений и Арсеньевское сердце. Хотя, конечно, стоять в этой ситуации хотелось чуть больше. Но — увы. Стоял только большой вопрос, который человек в дверном проеме, удивительно, не озвучил. Арсению бы так хотелось услышать резкое «че, блять?», увидеть агрессию и злость, которые заполняют зрачки, ощутить толчок в грудь. Но Антон — остров спокойствия, помните? Быть островом злобы и агрессии совсем не в его стиле. Поэтому он молча заходит в кабинет, прикрывает скрипящую дверь — только она в этой ситуации решается говорить, — и опускается на парту, вытирая ладони о джинсы и долго выдыхая — кажется, что у него воздух в легких бесконечный. Антон на Арсения не смотрит, на член на экране не смотрит тоже. Просто утыкается взглядом в пол и горбит спину. За фотографией на экране висело еще множество фотографий других людей — это был знакомый интерфейс дейтинг-приложения, в котором мужчины и познакомились. Конечно, Антон его узнал. Арсений чувствовал себя выброшенным в открытый бушующий океан с острова спокойствия. Словно там ему больше не были рады. Там его больше не ждали. Он хотел бы острову спокойствия что-то объяснить, как-то поговорить, расставить точки и дать хоть какой-то ответ, потому что все вопросы в телеграме были проигнорированы, но он не мог. Бушующий океан заливал ему в нос и в рот свою соленую воду, неприятно щипал глаза, заполнял собой горло и легкие. Становилось сложно дышать. Арсений хотел, чтобы все было не так. Арсений вообще не знает, хотел ли он, чтобы все было хоть как-то. Мужчина медленно поднимался с преподавательского кресла и цеплял взглядом пролетающих за окнами чаек. Близость к Неве давала свои плоды в виде знакомого с детства крика птиц, который всегда ассоциировался с морем и домом. Потерянным домом. Арсений выдыхал последний раз прежде, чем подойти к Антону совсем близко, встать напротив и шагнуть так, чтобы оказаться между чужих ног. — Антон, — предательская тишина университета, кажется, даже усмехнулась на этот неуверенный растерянный шепот. Она словно хотела прошептать ответное: «Куда же твоё рвение испарилось?» Арсеньевское рвение осталось где-то на просторах дейтинг-приложения, внутри которого, кажется, он был обречен потеряться и исчезнуть. Антон не отвечал. Конечно, он не отвечал. Было удивительным даже то, что Антон просто сидел в этом кабинете, а не мчал на своей машине по КАДу. От Арсения подальше. — Шаст, — Арсений пробовал еще раз, потому что не знал, что можно было делать еще. Антон, кажется, не знал тоже, поэтому головы упорно не поднимал. А потом Арсений сделал то, что хотел сделать и на втором, и на третьем, и на четвертом их свидании, но проклинал идеальный Антонов образ, который первый шаг решительно делать не хотел. Пусть и дальше не хочет. Арсению уже плевать. Арсений спиной явно чувствует, как позади разгорается синее пламя, которым он завещает все это гореть. Арсений подходит еще ближе, коленками больно ударяясь об край стола, трясущиеся руки кладет на чужие щеки и поднимает Антоново лицо, большими пальцами обводя носогубную складку. А потом — последний шаг, последние десять сантиметров, и такой отчаянный поцелуй в самые губы, к которым так давно хотелось наконец-то прикоснуться. Они пухлые и сухие, теплые, мягкие, как и их обладатель, который первые три секунды не двигается, а после перекладывает одну руку на заднюю часть шеи, сжимая совсем слегка, а вторую — на грудь, отталкивая Арсения тоже еле-еле. Но он сопротивляться-то не хочет. Цель не в этом совсем. — Что ты хочешь от меня? — у Антона голос хриплый. В этом голосе плещется невысказанная обида от непонимания того, что же Антон сделал не так. — Тебя всего, — Арсений жмурится и приближается снова, ощущая чужое сбитое дыхание на своих губах. — Отпусти идеального себя. Пожалуйста. Мы поговорим потом, — Арсений облизывает губы, ухмыляясь, когда Антон за этим движением, конечно, следит. А потом отталкивает окончательно и с парты поднимается, перешагивая через Арсеньевские ноги и подходя к двери. — Блять, я мразь, Антон, тебе нужен не я, а кто-то такой же идеальный и светлый, такой же спокойный, без загонов и кризисов, без нервозности и тревожности, без вечных самокопаний и анализа, без оглядки на общество, без зависимости от чужого мнения… — Арсений почти задыхается. Антон замирает у самой двери, стоя к Арсению спиной, и лбом упирается в дверной косяк. — Ты говорил, что я тебе нравлюсь, — Антон это практически шепчет. Расстроенно. — Я не врал, — экран наконец гаснет, погружая кабинет в еще большую темноту. Где-то вдалеке, в другом крыле здания, кажется, падают книги. Арсению кажется, что вот-вот упадет и он сам, если кто-то его не поймает. — Просто тебе нужен не я. — А кто же, блять? — Антон повышает голос. Впервые. У Арсения что-то сводит в животе. Он опускается на парту, на которой минуту назад сидел Антон, и испепеляет того взглядом. — Я уже сказал тебе. — Тогда мне этот вариант нихуя не подходит. Антон в пару шагов преодолевает расстояние между ними, неудобно сгибает шею, ставит ладони по бокам от Арсеньевского тела и наклоняется, впечатываясь в чужие губы с резким и агрессивным поцелуем. Таким, от которого в животе закручивается узел. Арсений обвивает руками чужую шею и открывает рот сразу же, хрипя в поцелуй и впуская Антонов язык, когда чувствует, что чужие руки оказываются уже не на столе, а под его белой рубашкой. Они оглаживают линию позвоночника, сжимают бока, а после перемещаются на ягодицы, скребя по ним и подхватывая к себе. Арсений себя пушинкой никогда не считал, но Антон его берет на руки так легко, словно каждый день тягает в зале по несколько сорокакилограммовых гирь. Арсений себя невероятно привлекательным никогда не считал тоже, но Антон, отрываясь от губ, смотрит из-под ресниц с таким безумным трепетом и огнем, что Арсений задумывается о вызове скорой помощи. Чтобы откачивали. — Я… — Арсений крепче ногами обвивает чужую талию, погружает пальцы в кудряшки, к которым все никак не решался прикоснуться, сталкивается губами с чужими, пока не чувствует, что его опускают, наконец-то, на высокий подоконник кабинета. Спину сзади холодит оконное стекло — кажется, что даже оно сейчас завидует двум мужчинам в этом темном и тихом университете. — Я… — Арсений пытается сформулироваться именно в тот момент, когда Антон, кажется, устает от поцелуев в губы, а потому опускается на шею и всасывает мягкую кожу, прикусывая едва-едва. Арсений сжимает губы и жмурится, откидывая голову назад. Он-то Антону не говорил, что у него шея — самая эрогенная зона. Они-то обсуждали, блять, книги, историю стран, искусство и историю искусства. До истории эрогенных зон не дошли. Не успели. Арсению казалось, что не успели бы никогда. — Ты хочешь что-то сказать, милый? — едкость в голосе никуда не пропадает: просто трансформируется, разнеженная внезапной тактильностью и поцелуями. Антон поднимает голову, выпрямляясь и возвышаясь над Арсением самую малость. Делает шажок ближе, заглядывая в чужие глаза и ухмыляясь уголками блестящих губ. — Я, кажется, придурок, — Антон топчется на месте, постоянно шевелит руками, на Арсеньевскую фразу почти никак не реагирует, лишь подходя еще ближе. Арсений не знает — это волнение или игра? Антон хочет подразниться или… а что с этим «или»? — Да перестань мотыляться, — Арсений перехватывает чужие руки и заводит их к себе за спину, вынуждая сделать последний микроскопический шаг, чтобы наконец-то слишком явно почувствовать чужую тяжесть внизу живота. Антон проводит ладонями пару раз по спине, а потом ведет к ягодицам и забирается под рубашку, которая, кажется, в их обстоятельствах совсем уже не нужна. У Антона руки прохладные — на разгоряченной спине они ощущаются кубиком льда в пустыни. Арсению очень хочется выть. — Рабочие романы — та еще хуйня, — Арсений, вопреки своим словам, обвивает бедрами чужие бедра и перекладывает руки на шею, сцепляя их в замок. — Да и романы, если честно, тоже так себе. — Думаешь? — Антон ведет пальцами ниже к пояснице, а потом запускает их под ремень коричневых брюк, невесомо касаясь ягодиц. Арсений шумно вдыхает, задерживая воздух в легких. Вспоминает про дыхание по квадрату, потому что Антон опускается ниже, касаясь легко уже того самого колечка мышц, которое нервно сжимается — Арсений сейчас весь похож на струну. — Ты какой-то неромантичный, Арсений. Пальцы пропадают, а ткань брюк опять касается поясницы. Антон оставляет руки на чужих боках, поглаживая мягкую кожу. — Целуй меня, — Арсений задыхается. — Просто, блять, целуй. В висках что-то стучит: то ли от нервов, то ли от спешки, то ли от всего сразу. Антон чужие губы накрывает резко — неуверенно, но настойчиво. В этом поцелуе читается страх обоих: а что, если человек напротив сейчас исчезнет? Но они не пропадают никуда — они остаются, целуют, касаются и почти ничего не говорят. Все слова в этот момент словно попросту перестают иметь значение, ассоциируясь с грузом, который сейчас точно не хочется поднимать. Антона собственные пальцы почти не слушаются, когда он пытается расстегнуть ими чужую рубашку, чтобы, наконец, преодолеть барьер из такой мешающей и ненужной ткани. Арсений целует чужие щеки, прикусывает скулы, спускается на шею и на так ослепительно красиво выпирающие ключицы, чтобы поцеловать и их, заодно расстегнув молнию на бордовой Антоновой кофте с мягким флисом внутри. Когда и рубашка, и кофта летят на пол, Арсений вжимается в Антона собственной голой грудью и шумно выдыхает. Он напряжен. Все, что копилось внутри, вот-вот вырвется наружу: страх, злость, обида, желание. Такое большое желание, что подрагивают кончики пальцев. Они не раздеваются полностью. Все ощущается слишком остро, чтобы медлить. Звучит резкое «щелк» пряжки, и Антоновы брюки сползают ему на бедра, оставляя только белье и недвусмысленный бугорок на нем. Арсений с подоконника поднимается, обвивая Антонову шею руками и сталкиваясь с его губами в поцелуе снова, чувствуя, как мужчина расстегивает уже его брюки и вместе с бельем их стягивает. Арсений собственного тела уже давно разучился стесняться — живот да живот, бедра да бедра. И остальные тела он никогда как искусство не воспринимал, но Антон разглядывает его тело так, словно стоит не в университетской аудитории, а в музее. В чужих глазах читается абсолютное восхищение. Арсения плавит. Он опускается на подоконник снова, прикидывая, видно ли их из окон зданий напротив — он надеется, что нет. Удариться в анализ он не успевает, потому что Антон достает из кармана упавших на пол брюк презерватив и на чужую сдавленную усмешку внимания практически не обращает. — Всегда с собой? — Не спрашивай, — Антон хрипит, откладывает квадратик фольги на подоконник рядом с Арсением, делает крошечный шаг и снова накрывает уже знакомые губы почти остервенело и жадно, ударяясь зубами и скользя языком по чужому. Антон с поцелуем в Арсения вжимается, слыша, как тот стонет тихо совсем — не ожидал, не был готов. Шаст по чужому большому члену проводит рукой спешно, распределяя смазку по всей длине и собирая ее на пальцы, чтобы потом спуститься ими ниже и коснуться колечка мышц. Касаться, касаться, касаться. Постоянно касаться, изнывая без прикосновений. — Ты… — Антон хочет что-то сказать, что-то спросить — он же взрослый и осознанный, он Арсению боль причинять не хочет ни в одной из Вселенных, но Арсений этот его порыв останавливает, поднимаясь с подоконника резко, открывая тумбочку на ключе возле преподовательского стола и доставая оттуда тюбик смазки. А потом, как ни в чем не бывало, возвращается обратно, опускается на подоконник и пошире разводит ноги, запрокидывая голову и смотря Антону прямо в глаза. — Не бойся, — Арсеньевский шепот пронизывает весь кабинет, оседая на стенах, которым приходится разделять такой сокровенный момент с двумя мужчинами. Мужчинами, которые дорвались. Антон снова целует — надо же, как он любит, оказывается, целоваться, — и открывает тюбик, выдавливая вязкую смазку на пальцы и приставляя к входу сразу два, толкаясь ими несдержанно, но не больно. Арсений стонет высоко, уже не думая совсем о том, что их кто-то может услышать. Плевать. Все происходит как будто не с ним, но он — здесь. Он очень хочет быть здесь. И он остается. Антон двигает пальцами медленно, за чужой реакцией постоянно наблюдая. Даже кончик языка высовывает от стараний. Он все еще в трусах с клубничками — именно на них фокусируется Арсеньевский взгляд и мужчина не может сдержать смеха, потому что на контрасте с чужим стояком эти клубнички выглядят потрясающе комично. — Блин, Арс! — Антон улыбается тоже, понимая, куда голубые глаза направлены, и вводит неосознанно пальцы до конца, чуть сгибая их и натыкаясь (случайно!) на простату. Весь смех из Арсения тут уже уходит, потому что его чуть ли не подкидывает на месте. Он глаза жмурит, губами находя чужое плечо и прикусывая его несильно, просто чтобы не закричать от разливающегося удовольствия на весь университет. Антон на это только растягивает губы в улыбке снова и целует Арсения в висок, который совсем рядом оказывается. А потом — добавляет еще один палец, совсем уже, кажется, себя отпуская. Арсений лбом утыкается в Антоново плечо и трусы чужие, наконец, стягивает, отстраняясь и руки укладывая на разгоряченную и напряженную шею. Арсений заглядывает в зеленые глаза. — Все хорошо, — Антон глаза прикрывает и выдыхает, кивая. — Давай. Мужчина делает последний шаг, натягивает презерватив, пока Арсений его целует успокивающе и заземляюще, и приставляет головку ко входу, устремляя взгляд вниз. Туда, где вот-вот соединятся их тела. Антон хочет что-то сказать — что-то глупое или смешное, что-то горячее или несуразное, но вместо этого Арсений просто погружает пальцы в чужие кудри, массирует кожу головы и притягивает к себе, воруя очередной поцелуй и вынуждая отпустить все лишние мысли и страхи. Антон толкается медленно совсем, закусывая нижнюю губу и сталкиваясь лбом с Арсеньевским. Тот выдыхает прямо на чужие губы и трется носом об нос. Арсений хрипло выдыхает, когда Антон толкается на всю длину, заполняя собой чужое тело без остатка. А глаза все еще открыты. Все еще смотрят. И даже когда Антон ускоряет толчки, уже не сдерживая стонов, глаза все равно не отводит. Арсений хватается за его плечи, запрокидывает голову назад, но потом снова возвращает — чтобы видеть. Есть в этом что-то невозможное. Их лица рядом, дыхание в унисон, лбы почти слиплись. Тела двигаются быстро, толчками, но это не животная жажда — это проверка: ты здесь. Ты правда здесь. Антон ускоряется, отпуская себя полностью. Он уверен, что и Арсений решает себя отпустить, когда поднимает глаза наверх и смаргивает слезы, которые дорожками скатываются по покрасневшим щекам. — Арс? Больно? Антон останавливается и почти из разгоряченного тела выходит, но Арсений обвивает его ногами, упираясь пятками в ягодицы и толкая его на себя. В себя. — Все хорошо, — Арсений выдыхает, уже не пытаясь совладать с эмоциями и остановить слезы, — Я просто не знал, что бывает так хорошо. Тишина. Арсений вдруг понимает, что сейчас не боится. И не хочет бежать. Антон вдыхает глубоко и темп замедляет — на дикий и быстрый секс, как выяснилось, их обоих не хватает. Им бы чувствовать родство душ, дарить друг другу концентрированную нежность и целовать медленно. Осознанно. — Я здесь, Арс, — он опять сталкивает их лбы, а потом сцеловывает бегущие по щекам дорожки слез. Соленые. А Арсений весь — сладкий. Антон уверен. — Я здесь. И это становится не столько словами, сколько обещанием. На секунду Арсений закрывает глаза — и во тьме за бегством, тревогой и страхом вдруг светлеет. Впервые за долгое время. Он приходит к оргазму чуть раньше — телом, судорогой, шепотом «блять… Антон…», вцепившись в чужие плечи. Антон — почти сразу следом, прижавшись лбом к его щеке, вцепившись пальцами в подоконник до побеления кожи. До легкой дрожи. Дыхание сбивается. Он стонет тихо-тихо, а потом чувствует, как Арсеньевские руки притягивают его к себе, обнимая крепко. Заземляя. У них тела в сперме, Антон из горячего тела не вышел до сих пор, в другом крыле здания слышатся шаги, но им так сильно на это все плевать. Они долго не двигаются. Все стихает. И никто не отступает. Не собирается. Поцелуй в висок — теплый, почти детский. Еще один — в губы. Медленный. Не про страсть. А скорее про благодарность за то, что не убежал. До выхода из университета молчат.

***

Утро Арсений встречает в одиночестве и в собственной холодной постели. Он вчера забыл закрыть окно, поэтому в комнате свежо и неприятно. У Арсения по телу разливается тревога вперемешку со страхом. Страхом быть отвергнутым и непонятым. Арсению быстрые связи по душе, но вот быстрые связи с перспективой будущего его как пугали, так и продолжали пугать. Он думает. Думает об Антоне в душе, за столом, в машине и на каждом красном светофоре. Он думает о его губах, о его тепле, о его принятии и нежелании Арсения отвергать (он, по крайней мере, на это надеется), но одновременно с этим мужчина думает о том, как же ему чертовски страшно что-то серьезное и взрослое начинать. По пути на работу он скользит взглядом по Петербургским домам, по архитектуре, по уставшим людям, которые плетутся на работу и на красоту вокруг внимания совсем не обращают. Арсений им даже немножко завидует: он тоже очень не хотел бы замечать чужую красоту и чужой свет, но просто глаз отвести не может. Не получается. Арсений думает о том, что легко может все испортить опять. Он почти уверен, что так и произойдет: сломается, надоест, надоедят, расстроит или расстроится сам. Ему в отношениях всегда было тяжело практически беспричинно: каким бы хорошим ни был человек, Арсений, рано или поздно, все равно начинал страдать. Ему всегда было плохо без отношений, в отношениях — тоже плохо. Вот такая незадача. Он не знал, хочет ли начинать что-то сейчас, хочет ли быть для Антона тем самым первым опытом, который обычно ничем хорошим не заканчивается. Хочет ли остаться в памяти как первая любовь — черт знает, счастливая или скорее несчастная. Он не знал. И, кажется, не знал вообще никто, потому что это решение должно было быть принято только двумя людьми. Ни Вселенная, ни другие люди, ни друзья не имели ни малейшего представления, как правильно поступить. Но Арсений этого представления не имел тоже. Это злило. В университете было шумно: студенты дневного отделения бежали за кофе, обсуждали новые учебные издания, которым им вот-вот предстояло сдавать, сплетничали об одногруппниках и громко смеялись, ловя свободные моменты молодости, которая скоро обещала закончиться: именно в тот момент, когда открывались двери кабинетов и преподаватели приглашали войти. Там уже становилось не до смеха. Не до смеха было и Арсению, который, поднимаясь по лестнице на шестой этаж (будь проклято отсутствие лифта!), слышал знакомый голос на лестничном пролете сверху. Антон обсуждал с Дашей учебный план по техникам и технологиям СМИ — именно этот предмет они преподавали бедным первокурсникам. Арсений пересекаться с Антоном не хотел совершенно, поэтому с лестницы заворачивал на третий этаж, направляясь в деканат — он же, в конце концов, не просто так приехал в универ в столь раннее время. Он же работает. Нина Игоревна, их чудесный методист, Арсения была крайне рада видеть всякий раз, когда к ней заходил. Арсений обсуждал с ней практику у студентов-вечерников, подписывал документы, параллельно обворожительно улыбаясь женщине, и согласовывал изменения в учебной программе. Сзади скрипела дверь. Арсений думал о том, что скрипящие двери за эти два дня уже готов проклинать, потому что ничего хорошего они не сулили. Вот и сейчас — в кабинет заходил Антон собственной персоной и, кидая легкое «Утро доброе, коллеги!», проходил мимо методистки и мимо Арсения, скрываясь за дверью в соседнем кабинете декана факультета. Арсений на пару секунд зависал, гипнотизируя одну точку на столе, пока до него мягко не дотрагивалась Нина Игоревна, доставая из транса. Работа. Точно. Он здесь исключительно ради нее. И никто вчера вечером не стонал. И вкус чужих губ Арсений уже забыл. И вообще — ничего не было. Просто он знал, что Антоновы губы отдавали сладкой вишней.

***

Антон игры в молчанку ненавидел сильнее, чем помидоры, которыми старательно в детстве и юношестве пичкали его родственницы. Ненавидеть — ненавидел, но сейчас чувствовал бессилие абсолютное. Он другого человека очень не хотел тормошить или пугать. И поэтому Антон молчит. Арсений игры в молчанку не любил, зато исправно во время них умел сгрызать собственные внутренности до самых косточек. Он в разговоры не умел, в отношения, как мы уже выяснили, не умел, во взрослость тоже, как ни странно, не умел. И поэтому Арсений молчит. Напряжение между ними нависает, как нависают тучи над Петербургом: не сдвинуть и не обойти. А вот Арсений Антона обходит совершенно профессионально — на тесной университетской лестнице просто не смотрит на проходящих мимо людей, почти ни с кем не здоровается, удаляет все приложения для знакомств (черт бы их побрал!) и с головой ударяется в работу: так легче. Нагружает студентов домашками, тем самым нагружая проверками и себя, берет дополнительную нагрузку в виде преподавания у группы очников (на то, что курирует эту группу именно Антон, Арсений внимания не обращает), а после университета каждый день стабильно едет в зал. И бегает на дорожке до вкуса крови на языке и желания выкашлять все легкие. Он говорит Сереже, что справляется, а тот говорит, что Арсений — полный придурок. Мужчина с другом, в целом, согласен, но ему в этом не признается: он взрослый и независимый, влюбляться не планирует и отношения заводить тоже не хочет. Просто в один момент взрослый и независимый находит себя на кафельном полу в собственной ванной, пока за стеной Женя, кажется, раздевается и ждет Арсения в свои объятия. Арсения тошнит. От неправильного вкуса чужих губ, от таких лишних и холодных прикосновений, от спешки и укусов. Следы от Жениных зубов красуются у Арсения на шее. От одного взгляда на них становится мерзко. Арсения тошнит снова. На часах полночь. Входная дверь скрипит, а после закрывается с хлопком, разгоняя по дому сквозняк и одиночество. Арсений остается один. И, почему-то, в слезах.

***

00:53 я не хотел в тебя влюбляться 00:54 я вообще нихуя не хотел 00:54 просто губы эти твои и прикосновения меня с ума свели 00:55 понимаешь? 00:56 нихуя ты не понимаешь 00:56 я так сильно заигрался в одноразовые истории, что просто не заметил, как упал 00:57 в тебя 00:57 в жопу все это, короче

***

01:34 антон, спишь?

***

Антон думает, что превращается в сумасшедшего влюбленного, который готов положить к ногам другого человека всю планету, даже если сгорит сам. Антон думает, что ему нужно было обидеться уже на этапе члена на экране проектора, что не нужно было никого целовать и, уж тем более, раздеваться не стоило тоже. Антон думает, что Арсений живет далеко от него, но в таком красивом месте на Петроградке, что ради такого можно к Арсению и в два часа ночи сорваться. Ради Петроградки, конечно же. Антон думает… уже и не понять, о чем думает Антон, когда выходит из машины и поднимает голову вверх, на многоквартирный дом, в котором, по воле случая, свет горит только в паре окон. В одном из них появляется чей-то лоб с волнистыми волосами. А потом открывается дверь, вызывается лифт, перешагивается порог чужой квартиры. Антон думает, что он просто заснул и проснется вот-вот, чтобы ехать на работу. Но Антон не спит — на него вполне реально смотрят два блестящих глаза, когда мужчина закрывает дверь и щелкает замком. Обладатель двух блестящих глаз улыбается как-то скромно и шмыгает носом. Антон знает, что что-то случилось. Но не уверен, хочет ли знать, что именно. — Руки помою? — в тишине полутемной квартиры раздается Антонов голос. — Конечно, — Арсений весь собирается, поднимает глаза наверх и глубоко вдыхает, пытаясь, видимо, не дать истерике разойтись. Антон на эту картину смотрит несколько секунд, а потом решает просто не думать. Он подходит ближе и обхватывает руками чужую спину, притягивая в объятия и сжимая крепко-крепко, пытаясь дать опору. Безопасность. Арсений скулит. — Я такой идиот, просто, блять, катастрофический, — он утыкается лбом в Антоново плечо и дрожит всем телом. — Я удаляю эти приложения ебучие, потом опять скачиваю, и зависаю, зависаю, зависаю. Я могу все контролировать в них, мне не страшно и не больно, я остаюсь в своей чертовой скорлупе, но даю воспаленному мозгу иллюзию близости, истошно крича ему о том, что это мне никто не подходит, но я же ищу, пытаюсь! — Арсений переходит в истерику медленно, а Антон не говорит совсем ничего. Просто стоит и обнимает. Он знает: это — исповедь. — Я просто нахожу что-то, за что можно зацепиться, а потом отвергаю первым, потому что ебануто сильно боюсь, что отвергнут меня, понимаешь?! Блять… — Арсений отстраняется и почти падает на пол, стекая по стене и пряча лицо в колени, закрываясь от всего мира. От Антона. Он опускается напротив Арсения тоже, но не лезет, а спиной прислоняется к противоположной стене, касаясь собственными пальцами ног чужих голых ступней. — Это похоже на нужность, на то, что я интересен людям, хотя это, блять, вообще не про людей. А просто про то, как страшно быть одному и как пиздецки страшно быть с кем-то. И поэтому я ни с кем и не встречаюсь, не вступаю в отношения, обрываю все провода. Потому что это так катастрофически страшно, — Арсений замолкает на секунду, вдыхая глубоко и руками стирая с щек разводы слез. — Я все разрушаю. Арсений поднимает заплаканные глаза и сталкивается с прямым Антоновым взглядом, по которому совсем непонятно, о чем его обладатель размышляет. Арсений думает, что о том, как бы его, Арсения, послать куда подальше. — Я не знаю, как быть с тобой, — это ощущается как выстрел. — Но я очень хочу, Антон, — тот отлипает от стены и к Арсению двигается, укладывая руки на чужие влажные щеки и улыбаясь мягко-мягко. — Очень. — А можно не убегать и не пытаться все разрушить? — в чужом голосе Арсений не чувствует ни агрессии, ни злости. Мягкость. Только ее. — Просто отпустить контроль и дать всему идти так, как оно будет идти. Человеческие отношения не всегда будут счастливыми, понимаешь? Но это ведь не повод в них вообще не вступать, — Арсений импульсивно двигается к Антонову лицу и тянется к губам, но тот отстраняется и поцеловать себя не дает. — Видишь, ты опять бежишь, — Арсений опускает глаза и мотает головой в отрицании, но они оба, конечно, знают, что Антон абсолютно прав. — Мне тоже страшно, Арс. Но с этим страхом, мне кажется, легче справляться вместе, а не по отдельности, — Антон к Арсению приближается еще немного и трется кончиком носа о чужой. — Не убегай от меня. Пожалуйста, — он шепчет почти неслышно, но для Арсения эти слова звучат так громко, словно динамики выкрутили на максимум. Словно весь мир говорит именно эти пять слов. Именно Антоновым голосом. — Я не собираюсь тебя бросать. Я собираюсь любить тебя. Просто так. Эти слова ощущаются как еще один выстрел в голову, как прыгать в ледяную воду, как лететь с парашютом. Эти слова ощущаются как затягивающий Арсения омут. И в этом омуте так катастрофически хорошо. — Меня тяжело любить, — Арсений шепчет это уже в самые губы Антону, ощущая, как вот-вот — и они поцелуются. У Арсения внутри что-то расцветает. Наверное, бабочка. — Тебя легко любить. Если ты позволишь. Арсений улыбается прямо в чужие губы, когда накрывает их поцелуем и лезет на Антона сверху, обнимая его за шею и не переставая целовать. И эти прикосновения ощущаются слишком правильно. Так, словно они никогда не должны заканчиваться. Они бесконечные, теплые и знакомые. Арсений перестает ощущать липкий страх. Он не думает вообще ни о чем. Он в другом человеке растворяется и больше не хочет уходить: он хочет оставаться, человека узнавать, разговаривать и переставать бежать. Эта потребность в бегстве исчезает. Арсений понимает, что все эти длинные годы он просто не позволял другим людям себя узнавать. Он не хотел доверять и доверяться, не хотел боли, которую эти люди могли принести за собой, не хотел встречаться с холодом. Не хотел разочаровываться. Поэтому и очаровываться себе не позволял. Но Антон рядом — он не планирует никуда сбегать, сжигать провода не хочет, боль причинять не будет. Хотя ее, конечно, не избежать. Больно будет, потому что жизнь не делится на черное и белое, а радуги не бывает без дождя. И Арсений научится дождь принимать, а не бежать от него подальше, скрываясь от злых туч, которые рано или поздно догонят все равно. Он будет любить и гореть, пока все это не закончится. А если закончится — он отряхнет коленки, глубоко вдохнет, выпрямит спину и поблагодарит за опыт. За любовь и тепло. За все, что было. И пока это все еще только предстояло двум мужчинам на полу небольшой квартиры на Петроградке, один другого целовал и обнимал крепче, обещая любить, пока любится. Целовать, пока целуется. Растворяться. Арсений от чужих губ отстранялся, сталкиваясь лбами, чтобы прошептать только два слова, которые для Антона будут значить чуть ли не больше, чем слова о любви. — Я останусь. И он оставался. Тучи над Петербургом расходились. Судьба давала людям шанс на счастье, который они обещали не потерять. Не выронить по пути и не закопать во время штормов и вьюг. Шторма и вьюги ведь обязательно закончатся. А шанс на любовь останется. Останется, врастет в двух людей, пообещает никуда не уходить и не уйдет. Потому что людям нужна любовь. Катастрофически нужна.