Лето — это маленькая жизнь

Миху учёба в школе порядком задолбала. Он закончил восьмой и всерьёз подумывал уйти после девятого, но не куда-нибудь, а в киноколледж, в Москву, чтобы там не было окон со скотчем. Хотя кто эти колледжи знает, пусть и в столице. Миха вообще-то учится любил, не хулиганил, на рожон не лез. Он просто случайно стал не угоден классной и сильно влюбился в соседку по парте, дочку Риммы Викторовны. С Кариной Миха всю жизнь просидел за одной партой. Они формально, обаятельно дружили. Наверное, даже взаимно нравились друг другу не как друзья. Миха был, по натуре, скромнягой, так ли это спросить не решался. А яркая, юморная Карина, сыпала шуточками, вгоняющими в краску про них двоих с завидной лёгкостью. Самому Михе стало казаться, что нравится друг другу, из настоящей любви они, конечно, не могут, где-то он слышал, мол, если девушка с парнем дурачится, то точно к нему высоких чувств не испытывает. Миха не сдавался. Всегда поддерживал Карину. Правда, сильно развивать общение Карина не стремилась и Миха волновался. Всё время думал — что-то делает не так. Стало ясно что именно, когда Миха с Кариной в первый и последний раз сходили на настоящее свидание. Предложила его организовать, кстати, сама Карина. У Михи аж затянуло от этого внизу живота. Вот и прогресс подоспел, внезапно обнаружил он. Не зря лелеял ночные переписки, касания, придыхания. Не показалось! Троекратное ура! Миха долго готовился к этому знаменательному дню. Пришёл в неприкосновенную комнату к старшему брату Гришане, показывать наряд. — Я побырому, — шепнул Миха, всовывая в дверной проём вихрастую одуванчиковую голову. — Как? — Ты зачем костюм нацепил малой? — нахмурился Гришаня. — Ты ж не в ресторан. Худак с джинсами натяни и всё. — А вдруг она платья наденет? — в испуге спросил Миха, косясь на учебники брата. Гришаня готовился к поступлению в магу в МГУ, усердно готовился. В этом крылась тайна названия его комнаты «неприкосновенная». — И? — добродушно заулыбался Гришаня. — Мы разные тогда будем, — в отчаянии уточнил Миха, переминаясь с ноги на ногу. Две пары тёмно-зелёных глаз задумчиво мерцали в уютной аккуратной комнате с аниме постерами: «Ходячий замок», «Отчаянные бойцы Бакуган», «Мой сосед Тоторо» — Гришаня любил подобные творения, вероятно, от них исходило тоже мудрое, тягучее, как мёд, добро, что и от него самого. Отношения с Михой у них были прекрасные благодаря маминому влиянию. Гришаня в отличие от Михи обладал не скромностью, а горячностью нрава, были времена, на Миху срывался. Отойди, мелюзга не мешай мне жить — девиз Гришаниного пубертата. Мамины душевные разговоры из него, слава богу, всю дурь выбили. — А что разными быть — это плохо? — почесывая ёжик волос на голове удивился брат. — Нет, вроде. Девочки просто любят с парнями сочетаться по прикиду, короче. Им это важно, — страдальчески протянул Миха. — Каким девочкам? — Гришаня встал со стула, потянулся, разминая затекшую спину, снял круглые бесцветные очки с покрасневшего от мозгового штурма лица. — Без понятия. Я слышал, — устав стоять, Миха сел на кровать Гришани. — это конец. Я опозорюсь. — Погоди, малой. Нужно ли это Карине ты не знаешь, я правильно понял? — спокойно произнёс Гришаня, плюхнувшись рядом с Михой. — Ну…— задумался он, слегка расслабившись. — Да, не знаю. — Здорово! — Гришаня победно закинул руку Михе на плечо. — Значит, что ты должен сделать? — Спросить у неё? — в ответ на этот вопрос Гришаня расплылся в теплой улыбке, хитро приподняв брови, правая из которых, была чуть выбрита по центру и проколота серебряной бусиной. — Эврика! — брови Михи сложились благодарственным домиком, откликаясь на восторженный вердикт, он побрил и также проколол правую бровь. Братья решились на такой эксперимент, потому что Миха всегда мечтал о пирсинге, но переживал, как все пройдет, ай да с Гришаней. Гришаня согласился с удовольствием и пацанским азартом. — Вообще она сама не по платьям. Я ни разу её в платье не видел. — Ну вот! Но всё равно поинтересуйся, чтобы её не обидеть. Поинтересоваться Михе не хватило духу, решит еще, что допытывается, в душу лезет. Джинсы и толстовка были выбраны рисковано, стремительно, пока не передумал. О чудо — Карина тоже пришла в джинсах, рваных джинсах, сверху толстовка до колен, волосы до пояса. Глаза счастливые, цвета пожелтевшей заварки, сияют. Местом встречи Карина выбрала картинную галерею в Москве. Ребята ходили за ручки, любовались картинами. Миха усердно фотографировал Карину рядом с каждым плотном, ей симпатичным. Карина кривлялась, серьёзничила, открывала Михе умные художественные факты, понятия вроде «раскрытие холста», «мастихин», «разбавитель» «грунтовать». Некоторые из них спутник интуитивно схватывал, некоторые разъяснял смутно у себя в голове. Чуть-чуть стыдился своей лёгкой дремучести. На выходе из последнего зала одноклассники поцеловались. — На вас люди смотрят! — возмутилась аристократичная бабулька в красном шёлковом платочке на шее. — Нет, ты глянь на них, — ткнула локтем старичка с тростью, должно быть мужа. — лижутся стоят. Позорище! Как можно картины фотографировать на телефон? Миха с Кариной ввалились в гардероб с диким хохотом над комичной ситуацией. — Поругаться с пафосной бабкой в столице — сделано! — торжественно объявила Карина. — Ага, — поддакнул Миха. Он весь день с ней только соглашался. На Карину злобно воззрилась вспотевшая мама с грудничком, близким к рыданию. «Вы не уважаете старших!» — сочилось из нее. А парень возраста Михи у стойки для выдачи одежды согласно сдержал смех. — Ну так что? — выбравшись на улицу разгоряченный от волшебных чувств Миха осмелел резко, даже глупо. — Давай встречаться? — Я бы с радостью, — тут же ответила Карина. И сразу стало ясно — о чувствах Михи знает давно. Только ждала его слова. Он уже готов был налететь на неё с объятиями. Обниматься с ней у них было принято. И Миха вокруг этого всегда был готов танцевать танец довольного щенка. Но Карина остановила его жестом руки. В тот момент в ней проявилась не задорная хохотушка Карина, а Карина королева, которая врать и терпеть никогда не будет, юлить тоже. Та девушка, способная не только шутить, но и без ножа резать. — Но я не могу, Мишка, — ещё и прозвища родное, сказала. Мама так его зовёт. Мама звала. Умерла три года назад. На сцене. Служила в их маленьком провинциальном городе актрисой на вторых ролях. На сцене — сердце. До больницы не доехала. На Грише отразилось больше всех. Он на маму похож и мамой направлен был на путь истинный. На Михе отразилось тоже. Мама ему подарила сегодняшнего Гришаню, без которого Миха — никто. — Почему? — здесь Миха неожиданно ошалел, превратился в прошлую версию старшего брата. Смелого, дерзкого, обиженного на напрасные старания. — Я тебе не подхожу? — Что ты! — очень искренне всполошилась Карина. — Просто… Я дочка Риммы Викторовны. Нашей классной руководительницы. У Михи глаза на лоб полезли. Тогда он даже предположить не мог, что Карина дочь Римской Империи, так класс называл свою мамочку, преподавателя русского и литературы. Римма Викторовна вцелом с ребятами была на одной волне. Снимала с ними нелепые видео в социальные сети, много болтала о жизни и давала ценные советы, когда просили. Однако в тоже время, отличалась мощной суровостью нрава. Особенно, когда преподавала русский язык. 8 «В» давно укрепился в мнении: на литературе классная Риммочка Викторовна, а на русском — Римская Империя. Вот там она со всех требовала правила наизусть декламировать, писать миллиард словарных диктантов, пробников по ОГЭ, что характерно с Карины Римская Империя требовала больше, чем с других. Миха-то думал, она это из вредности. Карина же отличница. Некоторые учителя отличников любят. Некоторые нет. Эта, наверное, считает Михайлову (фамилия почти Михино имя, воспиинятая им как пренадлежность ему, такой прием в классике был, у Тургенева) занозой, выскочкой, гнобила, чтоб не выделывалась. — Она на тебя наезжает, потому что вы родственники? — уже спокойнее спросил Миха. — Для того, чтобы ты не думала, будто можешь претендовать на поблажки? — Верно, — совершенно не споря, согласилась Карина, потупив потухший взгляд. — и ещё, чтобы не узнали, что я дочка учительницы. В нашей школе такое прокатит если дети в другом классе, где ты не ведешь. А в остальном. Не честно. Не знаю как в других местах. Я с этим не спорю. Но что делать? В другую школу я не хочу. Класс наш люблю. Да и не всегда же я буду школьницей. Директор в курсе, конечно. Такие дела. — Кара, тормозни, — она много раз просила Миху имя её сократить. Для Карины подобное разрешение означало впустить человека в близкий круг. Миха наконец решился, в мрачных обстоятельствах. — а нам с тобой встречаться в итоге можно? — Мама не против, чтобы я с кем-то встречалась, — выдохнула Кара. На самом деле, она чуть не плакала. Попробовать близкие отношения с Михой очень хотела. Мучилась от чего-то. Ужасно мучилась, прямо перед ним. — только не из класса. — Почему? — не злясь, а стремительно расстраиваясь, удивился он. — Станет сложно. Сначала маме будет всё нравится. Потом мы с тобой пацапаемся и мама съедет, решив, что это не наши с тобой отношения, а ее сценарий. Будет учить нас как жить. Ты не подумай. Я люблю свою маму. Но она пока меня не отпустила. Не осознала, что я уже выросла. И иногда она лезет куда не надо. Я пока не понимаю, как это изменить. Ссоры с ней меня очень ранят. Ты мне нравишься. Правда. Сильно. Мы с тобой живые люди. Розовые пони с нами скакать не буду. Будут конфликты. И ладно я. Всю жизнь ношу клеймо — дочь училки. Надо, надо, надо. Но главное, она ж тебя не слезет, потом. Сожрет. Мне-то она мама. А вот ты чужой для нее. Ее ничего не остановит. — А ты не думала, что нам стоит попытаться? – Миха всё‐таки её обнял. Михайлова всхлипнула, потом улыбнулась, извиняясь милым личиком за разведенную сырость. — Думала. Много. Хотела первой тебе признаться. Но какой смысл, если мнение мое не лучшее? — Кара, ты в угоду матери делаешь не то, что хочешь, — Миха тревожно приоткрыл сухие губы — не во мне дело. Сама догадываешься. — Понимаю. Но пока так. Прости. Тысячу раз прости. Боюсь с мамой разругаться. В шалаш с тобой не убегу. Прости, Мишка. Я разбиваю тебе сердце, — Карину совершенно убило минувшее мгновение искренности. Она горько плакала на груди Михи. У Михи тряслись коленки. Но уровень доверия и честности пришёлся по душе. — Да не парься ты, Кара. Закончим школу, начнём. А пока крепко подружим. К тому же, мелкие мы еще, если подумать. Я вот смотрел видос… — Не надо, Мишка, — оборвала его Михайлова. — ждать меня не надо, — Карина быстро отстранилась и вытерла нос рукавом пальто. — глупостями не занимайся. Вдруг тебе кто-нибудь понравится. Ты же не будешь меня всю жизнь любить. — А если буду? — Да ладно, тебе. — Ну Кара! Только не прекращай со мной общаться. Пусть всё будет как раньше. Окей? — Обещаю. Между нами ничего не измениться. Миха возвращался домой по холоду. Стояла поздняя осень. В порыве радости, выбегая из картинной галереи, а потом и горести, в разговоре с Кариной, Миха забыл застегнуть пальто. Пришел домой достаточно поздно. Долго гулял. Слушал драйвовые, печальные роковые песни. — Чё с тобой? — сразу поинтересовался Гришаня, возрившись на брата. В Миху дыхнуло домом. Силуэтом папы, который с такой же озабоченностью, что и его старший сын, высунулся из кухни в фартуке с лимонами, запахом папиных фирменных котлет для бургеров, рисунком «Битлов» на футболке Гришани. Миха опустил взгляд на ту самую футболку. Выцветшая, чёрная, растянувшаяся от частых стирок, но такая дорогая брату. Миха молча подался на футболку, как голодный телёнок на молоко. Уткнулся в брата, как Карина еще не давно нежилась в него самого и долго гневно рычал, не плача. За ужином мужская компания Михи его утешала. Папа парней, человек дружелюбный, крайне увлекался жизнью детей. Никогда не осуждал, старался воспитывать по совести, по чести. — Мишань, она тебя не отвергла и пообещала общаться, — сказал папа. Усы его задумчиво зашевелились. — что будет дальше, мы не знаем, но есть надежда. — А надежда…— весело начал Гришаня, сидя с бургером в руках. — Надежда нас бережет, — устало буркнул в ответ Миха. — Бережет семью Миротворцевых. К этой мысли пристрастились после смерти мамы. Надежда на лучшее уберегла папу от того, чтобы стать тенью после смерти мамы — света его души, от того, чтобы запрещать Михе заниматься актерством в будущем (ведь мама умерла исполняя профессиональный долг, а это, на фоне травмы, на сына переложить легко). Надежда на лучшее уберегла Гришаню, от чтобы после ухода матери снова не скатиться в тупую злость, присущую ему в пубертате. А Миху надежда убережёт от страшной мысли, что Карина отдалится и ничего так и не получится. Спустя месяц с момента похода в галерею, Карина ушла из школы. А ее мама уволилась. Миха долго бился в закрытую дверь, но Карина пропала со всех радаров. Заблокировала Миху везде. Потом он случайно узнал от одноклассника, в-каждой-бочке-затычка, Женьки, что пока Миха вздыхал на Карину, она встречался с красавчиком Стёпой, из паралельного. — Отношения у них, по слухам, неважнецкие. Он её вроде не уважает. Их выбор, — между делом замечает Женька, пока они с Михой рубяться в парную игрушку на компах в глубокой ночи. — типо, рот затыкает и с другими девками мутит. Мне так рассказывали. Я не шарю, но блин. Урод. Миха сник совсем. Сник так надолго, что от школы стало тошнить. В последней четверти вылезли тройки по обожаемом предметам: истории и географии. Папа уехал в командировку. Звонил, переживал за сына. Миха огрызался на батю. Никогда таким не был. Наступило лето. Жара, солнце, купания. Гришаня звал всё время на летние развлечения. Миха не отзывался. Сидел в тёмной комнате. Смотрел сериалы, ел чипсы, разлагался. Пропадая в Интернете часами, он наткнулся на фото Карины. Не на ее странице, на чужой, после молчаливых блокировок Михайловой Миха ее тоже от себя отрезал. Это оказалась страничка парня по имени Дима. Судя по постерам он увлекался мотоциклами, часто катал на них Карину. Имел младшую сестру Веронику, очаровательную девочку детсадовского возраста. Маму и бабушку возил на море за свои деньги, уж не ясно как заработанные. Вторая семья с Кариной женой, по намёкам слов, уже подогревалась на огне. Дима явно старше Карины — вот он стоит у дверей университета, какого-то, не московского, кажется. Михе стало стыдно за себя. Он тут развёл болото, а Карина живет дальше. Значит и ему пора. В комнату к брату уже можно было не стучаться. В магистратуру Гриша успешно поступил, занимал заслуженное бюджетное место. — Гриш, помнишь ты хотел на море? — с порога крикнул младший брат. — А что случилось? — встревожился Гришаня. За брата волновался тоже, но лишний раз к раненому волчонку не лез. — Поехали! Гришаня занимался репетиторством на уровне вуза, писал курсовые студентам. В месяц выходило тысяч шестьдесят, в жирные периоды восемьдесят. Просить денег у отца перестал сразу после школьной скамьи, хотя тот никогда не отказывал, объяснял как копить, тратить с пользой, не забывать, главная функция денег — быть потраченными. Сейчас уже просить не солидно, Григорий Миротворцев для многих теперь. Взрослый дядька. На деньги Гришани братья отправились в Витязево. Местечко недалеко от дома с морем под боком. Отель назывался «Понтес». На пляж возили на специальной машинке. Люкс сервис, можно сказать. Сутки и пол дня добирались на автобусе. Гришаня ужаленно пытался завести беседу, развлечь, едва очнувшегося от разбитого сердца, брата. Хоть Миха и сам затеял эту поездку, морально в нее влиться пока был не совсем готов. Кроме того, остановки в туалет оказались чудовищные. Вонючие дыры, везде мусор и голый асфальт, нагретый дикой жарой. Одна, дай бог две, палатки рядом. Продают пирожки. Наверное из кошек. Спать Михе в отличие от Гришани давалось трудно ещё во времена их с родителями трипов на машине. Он постоянно просыпался. Ходил осоловевший, тупой. Гришане мог уснуть на весь путь и ни разу даже ухом не повести. Держался только ради брата. Спина у Михи отваливалась. Стошнило от укачивания на подъеме в горку, благо в пакет, а не на штаны. На вторые сутки стало полегче. Ночь уже планировалась в отеле. Миха любовался летними лучам солнца, задорной листвой, стремлением людей к воде, к водичке. Выкатившийся из автобуса ребята сразу отправились спать. К вечеру огляделись. Обычный, чистый, приятный номер. Кровать, тумбочка, два стула, телевизор, душевая. Даже сушилка для белья и балкон есть. Круто! Михе очень понравилось. Приободрённые, братья похватали пляжные вещи и отправились ужинать. Миха вдруг вспомнил, что сто лет нормально не ел. На ужине смёл всю столовую: макароны, мясо, салат, хлеб, десерт, чай, мороженое, фрукты распихал по карманам. Всего по холмику на тарелку бросал. Гришаня, умиляясь гоготал конем. Им даже замечание сделали. Кто-то. Пока все гуляли по дорожкам, покупая домой сувениры, братья наконец отправились здороваться с морем. Оно встретило гостей гладкое, спокойное, еще не остывшее. — С разбегу? — хитро спросил Гришаня, скидывая майку с шортами на мягкий песок. — На три, — следуя примеру брата, ответил Миха не отвлекаясь от изучения горизонта. — Раз. — Два. — Три. Миха погрузился в великую глубину воды с головой. Вспомнил про маму. Бежит. Больничный коридор, папа без лица, Гришаня весь трясётся, сидя рядом с ним. В памяти возник ор Римской Империи. Она узнала от Карины про поход на свидание. Такое же скрывать незачем. Римма Викторовна позвонила Михе лично. — Миротворцев, ты хороший парень. Но не для моей дочери. Слышишь?! Отвечай! Ты же её облизывал! — Извините, – промямлил тогда Миха. Никто его к разговором в подобном жанре не готовил. Даже мудрый батя. — Простите меня, Римма Викторовна. Этот момент стал отправной точкой молчания Карины Михайловой. Миха Миротворцев продолжал верить в святую присказку семьи — надежда нас бережет. А она ведь и правда Миху сберегла. Для путешествия на море, еще и с братом. Он усердно плюётся солью где-то рядом. Надежда нас бережет, но не так как мы хотим, а так нам это нужно. Миха погрузился под воду окончательно и его отпустило.