Неудачное путешествие

Тихое тиканье часов, шелест листьев за окном и щебетание птиц… Чайник истошно кричал, требуя, чтобы на него наконец обратили внимание. Его ведь поставили на плиту, включили — чаю попить, а потом забыли. Но даже это не нарушало идиллию так сильно, как крики Брялка, которая сейчас боролась с чемоданом, упорно не желавшим закрываться. — Да что это такое?! Почему это дерьмо не закрывается?! — кричала девушка. Бутылыч тихо вздохнул, наконец убрал чайник с плиты и налил им обоим чай в чашки. — Брялок?.. — неуверенно спросил он. В ответ он получил что-то среднее между рычанием, пыхтением, матом и ожесточённой борьбой с несчастным, старым чемоданом. Бутылыч снова вздохнул. Такое происходило уже около трёх месяцев: любая мелочь, любая незначительная деталь могла вывести Брялка из себя. За этим следовали ругань, крики, проклятия — а он в это время съёживался до состояния эмбриона, до жути боявшегося праведного гнева своей девушки. Несколько раз у него даже мелькала мысль — хлопнуть дверью и уехать к маме. Но он сразу её отгонял: он же не герой сопливой мелодрамы по СТС. Взгляд невольно зацепился за их общую фотографию. Она стояла в аккуратной деревянной рамке, стекло чуть треснуло, но это не казалось важным — трещина была почти незаметна. Гораздо важнее было то, что было на фото… А на нём были они — улыбающиеся и счастливые. Они обнимались, стоя в каком-то саду. Тень от листьев красиво ложилась на их лица, слегка скрывая румянец на щеках, придавая сцене ещё больше очарования. Они были счастливы. Бутылыч не был уставшим от криков, а Брялок не сходила с ума из-за… да хотя бы из-за того, что солнце светит слишком ярко — и как оно вообще посмело светить не с той стороны? — Ну?! — громкий голос Брялка заставил вздрогнуть и, наконец, повернуться к ней. Она улыбалась довольно, обнажая белые клыки, а рядом стоял несчастный чемодан — потрёпанный то ли временем, то ли жестокостью хозяйки. А может, всем сразу. — Я до сих пор не понимаю, зачем нам это путешествие! На машине — чёрт знает куда переться… — фыркнула девушка, небрежно садясь за стол. Она сделала глоток чая, тут же тихо зашипев: — Горячий, — цокнув языком, констатировала факт. — Ага, — робко отвечает Бутылыч, осторожно дуя на чай, будто даже его слишком громкое дыхание могло разозлить девушку. — Так, может, всё-таки ответишь? Зачем нам это путешествие?.. В эту, как там её… А, точно — деревню! — фыркнула Брялок. — Ну как же?.. — моргая, неуверенно спрашивает парень. — Отдохнуть. Мы оба замотались, знаешь ли. Ты — на работе, а я… выгорел. Не рисуется совсем. Брялок лишь недовольно закатывает глаза. Бутылыч поджимает тонкие губы — он не договорил. Не только потому, что они устали, и он решил устроить им неожиданный отпуск, а ещё потому, что ему хотелось понять: почему Брялок — из когда-то вспыльчивой, но заботливой — превратилась в комок ярости и ненависти ко всему живому? Отпуск казался лучшим решением. По крайней мере, так писали психологи из интернета. Неожиданно девушка встала и лёгкой походкой подошла к тумбочке, достала оттуда железную фляжку с чем-то подозрительно плескающимся внутри. Бутылыч похолодел. Брелок лишь хмыкнула. — Что? Хоть отдохнём нормально в этой твоей деревне, — гордо заявила она, укладывая несчастную фляжку в карман кофты. — Всё, пошли. Быстрее выйдем — быстрее закончим это дурацкое путешествие. Бутылыч молча кивнул, поднял чемодан. Нарываться на ещё один конфликт не было ни сил, ни желания.

***

Играла тихая музыка сверчков, где-то в ночи ухала сова, а ветви деревьев походили на худые острые пальцы чудовищ, готовые в любой момент схватить и утащить в самую чащу леса. Музыки из радио не было слышно — лишь дурацкий белый шум, а свет фар неприятно резал глаза — вот признаки того, что что-то пошло не так. Сначала они неудачно влетели на лежачего полицейского. Потом Брялок решила, что срезать через лесную глушь — это лучше, чем «платить дань мусорам». А дальше — ветки, грязь, и машину теперь никак не вытолкать. Брялок устало уперлась лбом в холодное стекло. В её взгляде — пустота, оставшаяся после урагана праведного гнева: на весь мир, на Бутылыча, на погоду, на дорогу… и на саму себя. В руках — фляжка, наполовину опустошённая, отчего от девушки уже ощутимо пахло спиртом. Её клонит в сон, голова тяжелеет. Бутылыч сидел рядом, на водительском месте. Он смотрел в пол, будто нашкодивший ребёнок, как будто бы виноват во всём этом хаосе. Раз за разом он прикусывал нижнюю губу почти до крови. Хотел что-то сказать — открывал рот, как рыба, хватая воздух, но слова не выходили. Будто бы и они боялись столкнуться с чужим гневом, который, как острые ножи, ранит в самое сердце. А особенно в его мягкое, чувствительное сердце такие ножи вонзятся резко и грубо. На ткани появятся трещины, кровь начнёт просачиваться, медленно капая вниз, а в груди станет горячо. Обжигающе горячо. Захочется плакать. Он не хотел пережить это снова — потому и молчал. Лучше холодное молчание, которое медленно, но ласково топит изнутри, чем острые ножи чужого гнева. — Ай, к чёрту! — выкрикнула Брялок и начала отстёгивать ремень. Пришлось повозиться — пальцы вспотели и стали неловкими, взгляд затуманил алкоголь. Трудно, очень трудно дотянуться, расстегнуть, даже кажется — невозможно. Но вот щелчок, даже чересчур громкий, резкий, и ремень поддаётся. Брялок поднимается на сиденье, благо кроссовки были небрежно сняты заранее и теперь валяются внизу. — Брелочек, ты что делаешь?! — раздосадованно выдыхает Бутылыч и сам спешно отстёгивается, уже готовясь мысленно к чему-то ужасному. — Воздухом подышать хочу, не видишь? — фыркает девушка, но в глазах нет того прежнего гнева — лишь вселенская усталость и капли печали, незаметные для остальных, но всегда заметные для него. — Открой крышу, залезем наверх. Бутылыч раздумывает лишь мгновение, прежде чем нажать на кнопку. Стеклянная крыша неторопливо открылась, впуская в машину прохладу и надоедливый писк комаров, но никто из них этого не замечает. Девушка неуклюже вылезает на крышу авто, а потом, протянув парню руку, тихо шепчет, как будто боится это говорить: — Давай, иди ко мне, не укушу же я. Он не верит, но всё равно, тихо вздыхая, поднимается к ней. На улице ещё холоднее. Звёзд не видно — они скрыты чёрными тучами, словно стаей ворон. Да и Луны тоже нет. На улице страшно и жутко одиноко в ночи, хотя они вдвоём. Так странно это, но почему-то кажется чем-то обыденным, и он едва ли может вспомнить время, когда это бы казалось нормальным. — Знаешь, а я ведь злая сука, — вдруг шепчет Брялок. Она отпивает из фляжки, вытирая тыльной стороной ладони рот. — Ты? Что ты, нет, конечно! — отрицает Бутылыч, с удивлением глядя на неё. Ему хочется обнять, поддержать, как он умеет, но та протягивает ладонь вперёд, не позволяя ему. — Нет, ты послушай, — тихо шепчет Брялок, опуская голову вниз, словно виноватый щенок. — Я ведь себя в последнее время как последняя сволочь вела. Ты прости… на работе там туго! Всё идиоты, ты пойми… Бутылыч кивает, садясь рядом. Он всё прекрасно понимает. Всё на работе — идиоты, ничерта не понимают, да и начальник достал. Всё ему смешно и весело, а зарплату уже как неделю не даёт. Бутылыч всё понимает. Всё злые суки, на неё всё сложили — вот ей и тягостно. А на самом деле она не такая ведь, так? Правда же? — Вот не работает никто, ничерта не понимают, всё на меня! — воскликнула та. — «А где это купить? Кто проект сдал? Куда отчёт положили?» Бла-бла… Надоело! Уволюсь к чёртям, а то точно сукой навсегда останусь! Как все они! Она склонила голову на его плечо, тихо вздыхает. Хочется ещё немного отпить из фляжки — чтобы обо всём этом офисе ада забыть, о запахе чернил, звуке стука по клавишам и мерзком кофе. Чтобы не вспомнить ни разу, пока понедельник не наступит. Но фляжку рукой накрывает Бутылыч. Смотрит он с грустью и усталостью — такой же, как у неё в глазах. — Ты прости меня, что я так себя веду, — шепчет она, прикрывая глаза и чувствуя, как тело то ли совсем тяжелеет, то ли она теряет с ним связь и вот-вот улетит на Луну. — Наверное, я тоже такая же дура… раз на тебе, ангеле, всю злобу срываю. Она уснула, тихо сопя на его плече. А он смотрел в небо. Душа его не горела — она тонула в тоске. Но он знал, что где-то там, за облаками, скрыты звёзды. И, может, однажды, когда-нибудь скоро, их жизнь станет как прежде. Даже если она этот разговор не вспомнит. Или притворится, что не помнит.