Значения слов здесь медленно тонут

— А нам обязательно после тренировочного лагеря идти в поход? — Кенма уже пять минут залипает в открытый шкаф, но не достает оттуда ровным счетом ни-че-го. — Нет, конечно, но это последний год, когда мы можем вот так запросто собраться и пойти куда-то все вместе, — Куроо подходит к нему со спины и тоже заглядывает в шкаф, словно ожидая увидеть там нечто потрясающее. — Последнее лето вместе. — Перестань это повторять. Звучишь так, будто собрался не дожить до следующего. Кенма сутулится и делается еще кислее. Совместные походы с Куроо давно стали их небольшой традицией (не без присмотра родителей, пока они были совсем мелкими, само собой). Два года назад родители перестали за ними приглядывать, и к ним добавился Бокуто, а в прошлом году присоединился Акааши. И в этом они действительно могут в последний раз вот так запросто собраться. Кенме не по себе. Ему не хочется думать о грядущем выпуске Куроо, о необходимости еще год ходить в школу без него, о рутине, которую придется полностью изменить, о вещах, которые теперь каждый день случаются буквально в последний раз. Кенма знает, что в следующем году они уже не соберутся вот так в поход, даже если тысячу раз пообещают, что обязательно да, даже если поклянутся на мизинчиках и сдувшемся волейбольном мяче, даже если... — Кенма, если продолжишь смотреть в бездну, бездна посмотрит в тебя в ответ, но все равно не начнет подавать вещи! — Куроо взъерошивает его волосы и легонько подталкивает в спину. Кенма тяжело уныло вздыхает и все-таки приступает к сборам. Всю ночь они с Куроо не могут уснуть. Нет, они пытаются, даже ложатся, но предвкушение и легкое волнение никак их не отпускает. В итоге им удается попялиться в потолок и совсем чуть-чуть подремать, но потом до самого звонка будильника они просто негромко болтают о всякой ерунде. Рано утром они в траурном молчании пьют сладкий крепкий чай, а потом идут на станцию. Куроо несет и свой рюкзак, и рюкзак Кенмы, Кенма несет шопер с заранее приготовленными продуктами и вселенскую ненависть к ранним подъемам после бессонных ночей. В поезде им, к счастью, удается сесть, и Кенма сразу отворачивается к окну. Сегодня даже играть не хочется. Он знает, что больше никогда не сядет так рано именно в этот поезд и никогда не поедет в этом направлении, никогда не окажется на их конечной станции, никогда, никогда, никогда. Становится тошно. Кенма думает, лучше бы пошел дождь, лучше бы им пришлось все отменить, лучше бы он, Кенма, сломал ногу, лучше бы они вообще никогда не встречались. Ни с Куроо, ни с Бокуто, ни с Акааши. Особенно с Акааши. — Эй, Кенма! — Куроо трогает его за плечо, привлекая к себе внимание. — Ты в порядке? — Ага. Сонно. — Поспишь? До встречи с Бо еще есть сорок минут. — Может быть. Кенма прижимается лбом к стеклу и долго-долго выдыхает. Куроо не соврал, до встречи с Бокуто оставалось еще достаточно времени, но Кенма бы все равно не успел поспать, потому что на следующей станции к ним присоединяются Яку и Лев. — Ого, это так здорово, что у вас есть такая традиция! Лев выглядит очень глупо и очень воодушевленно. Кенма смеривает его долгим отсутствующим взглядом и снова отворачивается, затыкая уши наушниками и притворяясь спящим. Через обещанные сорок минут его уже не спасают даже наушники. Четыре горланящих рта раздражают уже не только Кенму, но и всех пассажиров в округе, от того, как Бокуто и Куроо пихаются и гогочут, настроение не улучшается. Акааши замечает это и меняется с Куроо местами. Теперь четверо бешеных сидят на одной скамейке (Яку компактно помещается между Куроо и Львом), а двое тихих и огромные рюкзаки — на другой. Акааши ничего не говорит, но прижимается бедром к бедру Кенмы, легонько пихает его ногу коленом и улыбается, когда тот поднимает взгляд. В этой улыбке все от сочувствия до подтверждения, что он тоже об этом думает. Кенме становится немного легче. С Акааши всегда становится легче. Это Кенма уяснил с их самой первой встречи, а потом только находил все больше и больше подтверждений. — Тебе помочь? — спрашивает Акааши, когда они уже идут по тропинке в сторону их любимой поляны для лагеря. — Не нужно, спасибо, — Кенма качает головой и поудобнее пристраивает шопер на плече. Его рюкзак и так несет Куроо, уж с одной-то сумкой он в состоянии справиться. Лев бегает туда-сюда по кустам как глупый пес, которого в первый раз отпустили с поводка в парке. Куроо, Бокуто и Яку невпопад поют смешные песни, Кенма плетется с таким трудом, будто вместо еды на его плечи возложена вся тяжесть этого бренного мира. Акааши снова оказывается рядом и задевает его руку своей, ненавязчиво, аккуратно, касается ребром ладони его, цепляется за мизинец своим. Кенма улыбается, бросая на Акааши осторожный взгляд. Акааши улыбается в ответ. Может, вопрос про помощь относился не к предложению понести сумку? Кенма цепляется за мизинец Акааши крепче. Их все равно никто не замечает. На их любимой поляне все по-прежнему. И Кенма отчетливо понимает, что так будет всегда. Даже когда они не будут сюда приходить, даже когда они все умрут. Здесь всегда будет так же. Здесь всегда будет одинаково хорошо. И кто-то другой будет радоваться и грустить, смеяться, злиться, ругаться, рассказывать страшные истории у костра и петь под гитару дурацкие песни. — Бокуто, а где твоя гитара? — У Акааши. — А твои теплые вещи? — У Акааши. — А аптечка? — У меня, — вмешивается Акааши и протягивает Бокуто спрей от комаров. Спреем от прочих кусачих тварей они залились еще на входе в лес. Они ставят палатки, хотя, вообще-то, больше дурачатся и бегают по поляне, основную работу делает Акааши, Яку помогает, как самый ответственный взрослый, Кенма разбирает рюкзаки. Потом они вместе ищут дрова, потом Акааши вытаскивает занозы из пальцев Бокуто и Льва. Потом Кенма и Куроо идут за водой. Куроо все время смеется и болтает без умолку. Кенма знает, что это значит: он очень сильно о чем-то волнуется. — Ляжешь сегодня пораньше? Мы же совсем не спали ночью. — Не знаю. Не хочется, — вопреки своим же словам, Кенма широко зевает и ведет плечами, отгоняя усталость. — Ничего, что с нами сегодня еще Яку и Лев? — А если я скажу, что «чего», ты их обратно отправишь, что ли? — Кенма фыркает и закатывает глаза, хотя нисколько не против. Для Куроо это важно, для Яку и Бокуто это важно, а он... ну какая разница, четверо их или шестеро? — Нет, кончено. Но хотя бы извинюсь, что не предупредил. — Оставь себе. Кенма только отмахивается и поджимает губы. Что ему делать с этими извинениями? В карман положить? Распечатать и на стенку повесить? Неожиданно, но обед помогает готовить Лев. Он принимается за дело с таким энтузиазмом и сноровкой, что Кенме начинает казаться, что Куроо пригласил его не только ради Яку. Тот, к слову, очень внимательно за ним присматривает, поэтому Кенма решает прогуляться. И Акааши идет за ним. Если бы Кенма плохо его знал, он бы решил, что Акааши за всеми так ходит и слушает недовольства, что существует только для того, чтобы все понимать и прощать. Но Кенма знает Акааши, как знает и то, что тот никогда не делает что-то, что ему не нравится, несмотря на вежливость и воспитание. — Куроо слишком шумный. Сильно волнуется и переживает. Хочет, чтобы все прошло идеально, чтобы у всех остались только самые приятные впечатления от поездки. Даже попытался передо мной извиниться за то, что пригласил Льва и Яку, но не предупредил меня. Акааши сочувственно улыбается, но сочувствует явно не тому, что к ним присоединились эти двое. — На самом деле... — Дайчи и Сугавара приедут ближе к вечеру? — Ну... Акааши долго выдыхает и облизывает губы. — Кай и Асахи тоже? — Да. — Я ожидал чего-то подобного. После десятого упоминания, что это последний раз, когда мы сможем собраться все вместе. — Не злишься? Кенма пожимает плечами. Может, и да, а может, и нет. Имеет ли смысл злиться сейчас? Имеет ли смысл злиться потом? — Я бы все равно пошел, даже если бы он мне сразу обо всем сказал. — Почему? — Потому что в следующем году мы сюда с тобой уже не приедем. Потому что нам будет легче создать свои собственные воспоминания и найти какое-то другое место, чем приехать сюда и понять, что без них тут все не так. Это станет самым неприятным открытием и испортит все настроение. Еще больше, чем оно и так будет испорчено. — Ты сегодня особенно разговорчивый. Вы с Куроо очень похожи. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — Кенма легко улыбается и поднимает взгляд к небу, проглядывающему сквозь кроны деревьев. — Когда мы в первый раз встретились, он смущался и боялся еще больше, чем я. Он вообще был очень застенчивым ребенком. Стеснялся говорить о своих желаниях, стеснялся просить о помощи, стеснялся выражать свои негативные чувства и эмоции, стеснялся много болтать на неинтересные для меня темы. — То есть то, какой он сейчас, это всецело твоя заслуга? — Ну. Похоже на то. — Ты слишком много ему позволял. Он вырос настоящей занозой в заднице. Кенма кивает и почти что беззвучно смеется. — Ты тоже разбаловал Бокуто. — О, на самом деле его разбаловали его старшие сестры, а я... ну, я не смог устоять и тоже во всем ему потакал. Кенма кивает и думает, что с Куроо было сложно. Потому что у него травма отвергнутого или покинутого. Кенма не говорил ни о чем, потому что не хотел говорить, потому что ничем особо не интересовался, он не пытался ни с кем дружить, потому что не ладил с людьми и не хотел начинать, а Куроо... Куроо боялся, что его за его желания и мнения осудят, что от него отвернутся. Он пытался вписываться в общество, скрывать свои чувства, чтобы его не бросили, как его мама и папа бросили друг друга. Он готов был никогда не говорить при Кенме о волейболе, если бы Кенма сам не спросил. Но Кенма спросил. А потом еще. И еще. И снова. И вот он здесь. Куроо был привязан к Кенме куда сильнее, чем Кенма был привязан к Куроо. И этот поход... Кенма понимает, почему Куроо ничего ему не сказал. Побоялся, что Кенма отвернется от него и откажется. Побоялся, что Кенма бросит его. Хотя казалось бы, у него много друзей. Все те, кто приедут, его друзья. А у Кенмы он один. И кто кого еще бросит? Проблема заключается в том, что Кенма без Куроо найдет чем заняться. А вот Куроо без Кенмы будет не так. Они ведь всегда вместе. Потому что это Кенма «собака» эмоциональной поддержки для Куроо. Но для всех окружающих кажется, будто все совсем наоборот. — Как думаешь, он справится без тебя? — Куроо? Конечно. Он же вырос занозой в задние. А Бокуто без тебя? Акааши смеется. Выходит немного натянуто. — Я перееду к нему. К счастью, его квартира находится достаточно близко и к академии, и к его университету. Кенма кивает. Бокуто точно не справится один. Кенма часто об этом думал. О том, что будет, если поставить этих двоих в известность, если открыть им их с Акааши маленький секрет. Вообще-то, Кенма хотел сегодня, потому что потом у них, скорее всего, уже не будет более подходящей возможности. Но сегодня слишком много свидетелей. И он не станет. Кажется, Акааши думает о том же самом, потому что неожиданно останавливается и берет Кенму за руку, мягко сжимает его ладонь в своей и переплетает пальцы. — Как думаешь, кто первый предложит нам жить вчетвером? — Кенма слабо усмехается и наконец смотрит на Акааши. — Кажется, они сделают это хором. — А для кого из них это будет серьезно? Акааши пожимает плечами. Он не знает. То есть знает. Они оба знают. Но не хотят говорить об этом вслух. — А ты бы смог? Вот так? Вчетвером? Кенма закусывает губу, но так и не находится с ответом, только вздыхает и тянет Акааши обратно. Им нужно возвращаться. Скоро подтянутся остальные. До самой ночи он не думает о том, смог ли бы он вот так, вчетвером. Смог ли бы он, зная, что ни для Куроо, ни для Бокуто это никогда не будет серьезным. Подростковая блажь. Слишком крепкая дружба. Да Кенма, что ли, не знает, чем кучка пубертатных подростков занимается в общем душе? Знает. Просто не участвует. Ему не интересно мериться членами и заниматься публичной дрочкой. Но для остальных это как будто в порядке вещей. Никто из них, ну, может, за редким исключением, не чувствует себя при этом геем или хотя бы латентным геем. Они ведь наполовину дети. И большинство — совсем глупые. Они просто изучают себя и хвастаются друг перед другом. К вечеру подтягиваются Дайчи и Сугавара, становится очень шумно, даже Асахи, который пришел парой часов раньше и чувствовал себя явно не особо комфортно, оживляется. После ужина, пока кипит вода для чая, Дайчи играет на гитаре. Куроо цепляется за Кенму так, будто тот прямо сейчас встанет и пойдет домой. По бездорожью, один, через лес, не взяв ничего с собой. Бокуто виснет на Акааши, и Кенма поглядывает на него с завистью. Он бы тоже хотел повиснуть на Акааши. — Устал? — Как обычно. А ты? — Я соскучился, — Куроо шепчет Кенме на ухо и тычется носом в висок. На них даже никто не смотрит, привыкли, что Куроо вечно к нему липнет. — Я же весь день здесь. — Ты здесь, — Куроо кивком указывает на лес, а потом сжимает объятия, добавляя: — а должен быть здесь. — Тогда не стоило звать так много свидетелей. Кенма вздыхает, но не вырывается. Льнет к Куроо и прикрывает глаза. Он не будет его отталкивать. Незачем. — Я, вообще-то, хотел им всем кое-что сказать. — Придумал слезливую прощальную речь? Еще же полгода учиться. И попытаться попасть на национальные. — Не совсем. Но, возможно, кто-нибудь и прослезится. — Бокуто? — Точно. Куроо смеется, Кенма улыбается, они с Акааши встречаются взглядами и едва заметно кивают, выражая понимание и соглашаясь с тем, что хотели бы больше времени провести друг с другом. — Я тоже хотел сегодня что-то сказать. Но слишком много людей, поэтому я не буду. — М? Что ты хотел сказать? — Куроо заинтересованно приподнимает брови, Кенма только пожимает плечами. — Теперь ты этого не узнаешь. После чая настает время для пряного вина. Асахи купил для них несколько бутылок (и еще пиво), и теперь они все (без пива) выливаются в помытый котел к фруктам и специям. Каждому достается по два стакана. Кто-то хмелеет быстро, Яку даже под шумок выливает второй стакан Льва, чтобы тому не сделалось плохо. Кенма после второго преисполняется совсем уж упадническим настроением и, пока Куроо, Бокуто, Дайчи и Кай играют в какую-то глупую игру, снова уходит. Недалеко. Всего лишь спускается к воде. — Хочешь поплавать? — Акааши как тень оказывается рядом, садится возле Кенмы прямо на песок и протягивает ему руку. — Утопиться — может быть. Поплавать — не очень, — Кенма усмехается, но берет Акааши за руку, тот мягко тянет Кенму на себя и приобнимает за плечи. — Плохо себя чувствуешь? — А когда я чувствовал себя хорошо? Кенма смеется. Акааши качает головой и запускает пальцы в его волосы, неторопливо поглаживая. — Не любишь пить? — Да нет. Просто Куроо сказал, что собрал всех, чтобы «кое-что им сказать». И это «кое-что» точно не слезливая речь про выпускной. Думаю, он хотел либо признаться, что с кем-то начал тайком встречаться, либо сказать, что собирается встречаться со мной. И я не знаю, что хуже. — Наверно, второе? Ведь если он захочет назвать тебя своим партнером, это будет значить, что так он привязывает тебя к себе, чтобы быть уверенным, что, даже когда ты не рядом, ты все равно принадлежишь ему. — Что, думаешь, шансы на настоящую любовь нулевые? — Если это любовь, то почему он раньше не признался? Почему решил только сейчас? — Акааши качает головой, Кенма трется лбом о его шею. — Сейчас будут страшилки. Собираюсь рассказать, что я уже занят и он опоздал. Как думаешь, он испугается? — Думаю, очень. Они сидят так еще немного, но в итоге Кенма отрывается от Акааши, правда, вместо того чтобы встать и уйти, тянется к нему и прижимается к губам легким, но теплым поцелуем. В прошлом году они обе ночи не спали, неловко разговаривали, неловко целовались. Кенма даже не помнит, чья была инициатива. И тем более не помнит, почему ему вообще этого захотелось (начать или ответить — не имеет значения). Но он ни разу не пожалел о том, что это произошло и продолжает происходить. — Кенма? — Не надо, не говори. Кенма качает головой и, еще раз ткнувшись губами в губы, наконец отстраняется. Он знает, что им либо придется во всем сознаться и не мучиться над тем, как бы выкроить время друг для друга, либо разойтись и попробовать как-то по-другому реализовать свои желания, но Кенма понятия не имеет, как разыграть эту партию с наименьшим ущербом для всех вовлеченных. — Эй, вот вы где! Мы там собираемся устроить конкурс на самую жуткую страшилку, — это Куроо, но вместе с ним и Бокуто, и, может быть, Яку. Кенма не совсем понимает, но и не оборачивается, чтобы посмотреть. — Я устал, Куро. — Отвести тебя в палатку? Кенма не хочет идти с Куроо, Кенма хочет, чтобы его отвел Акааши, но в итоге кивает и поднимается. Куроо тут же оплетает Кенму собой, как плющом, гладит по волосам, мягко касается пальцами шеи. Кенма не сопротивляется. Куроо машет оставшимся парням, обещая, что сейчас вернется, но, когда они подходят к палатке, лезет внутрь вместе с Кенмой. — Ты ненавидишь меня? — Нет, Куро. С чего ты взял? — Ты всегда так смотришь на меня... будто устал именно от меня. — Я уже родился уставшим. Ты тут ни при чем. — Но разве я не делаю твою жизнь лучше? — О чем ты говоришь? Мне казалось, в лагере ты нашел себе отличное развлечение. Или Цукишима тебя отшил? — Что? Нет. Я не... Кенма наконец заканчивает копошиться и заползает в спальный мешок, но пока не застегивает его, ждет момента, чтобы дать понять, что разговор окончен. — Ты не? А он? — Я хотел тебя разозлить. Чтобы ты ревновал. — Как ты ревнуешь к Шоё? Куроо замолкает, но Кенме даже не нужен свет, чтобы видеть, что его щеки заливаются краской. — Я не... — Ты не туда ревнуешь. — А куда надо? — Никуда не надо. Просто скажи, чего ты от меня хочешь. — Хочу тебя. — Я здесь, Куро. — Нет. То есть, да, но я хочу не так, как сейчас. Кенма застегивает спальник с оглушительным вжиканьем молнии, но Куроо не дает ему уйти от ответа, хватает за руку, тянет ее к своему лицу, прижимается к ладони губами, второй рукой разрушая барьер между ними. — Куро. Ты пьян. — Тобою. Всегда. — Куро. — Пожалуйста, Кенма, пожалуйста, — Куроо трется лицом и башкой о его ладонь, возится рядом, старается подобраться ближе и прижаться. — Кенма, прошу тебя. Куроо шепчет это уже куда-то в шею, жмется и дрожит, Кенме кажется, он сейчас заплачет, и Кенма тоже заплачет. От безысходности. Он не ненавидит Куроо, он любит его, в самом деле любит, сильно, больше чем кого-либо, но... Как там? Все слова перед «но» не считаются? — Мы можем поговорить об этом дома? Куроо мотает головой, и Кенма вздыхает. Он обнимает его обеими руками. — Бокуто должен сегодня признаться Акааши. А я хотел тебе. И чтобы все знали. Вот как? То есть, у них все-таки нет третьего варианта. И либо никак, либо вчетвером. — Спасибо, что не сделал этого. Мне было бы неприятно от такого внимания. — Да, я знаю. Но все равно хотел. Как раз посреди страшных историй. — Ты бы получил главный приз. Твоя история была бы самая страшная. — Кенма! Кенма гладит Куроо по волосам, прижимая его дурную голову к своему плечу, и смотрит в свод палатки на выключенный фонарь. Он смотрит и думает, что похож на бабочку, которой уже опалило крылья, но которая все еще пытается лететь. — И что мы будем делать? Ты выпустишься и уедешь, а я останусь один. — Я буду приезжать на выходные. Или ты ко мне. К нам. Бокуто позвал меня жить с ними. Ты же знаешь, что Акааши переезжает к нему? И я подумал, ты мог бы приезжать тоже. Там хватит места, чтобы мы все поместились и не мозолили друг другу глаза. Кенма глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Голова начинает болеть. То ли от пряного вина, то ли от того, что несет Куроо. — Могу бросить школу и посвятить год факультативным занятиям перед поступлением в универ. Или работе. Или ничему. Имею на это полное право. — Правда? — Правда. Но с моими родителями объясняться будешь сам. — Ты лучший! Куроо порывисто и крепко сжимает Кенму в объятиях, а Кенма прикрывает глаза. Ладно. До выпуска еще дожить надо. Это же будет не завтра. И даже не послезавтра. Еще полгода. А за полгода столько всякого может случиться. Кенма поворачивает голову и целует Куроо в лоб. — Иди. Тебя там все уже ждут. Куроо кивает, но не отцепляется от него сразу, будто еще что-то хочет спросить. Кенма не помогает, ждет, что он скажет. — Кенма? — Что? — Спасибо. Он скомкано и стыдливо чмокает Кенму в губы и выскакивает из палатки как ошпаренный. Так разволновался? Или испугался? Кенма качает головой и застегивает сначала вход в палатку, потом спальник, он теперь, конечно, до самого рассвета не уснет, но... Кенма открывает «окошко» и смотрит в него, запрокинув голову. Сквозь листву видно небо, а на небе мерцают звезды. Такие большие и яркие, каких никогда не увидишь в городе. В масштабах вселенной чувства и мысли Кенмы меньше пылинки и вообще ничего не стоят. От костра доносится гомон голосов. Смех и редкие, особенно резкие выкрики звучат неожиданно умиротворяюще. Прелесть мгновения в том, что оно пройдет и больше не повторится. Нет смысла думать даже о том, что будет завтра, не то что через полгода или через год. Сейчас у Кенмы есть это небо в крохотном окошке палатки. И эти звезды. И легкое головокружение. И чувство единения со вселенной.