Дорога за дорогой

Северная Каролина Герои передавали друг другу разноцветные мешки. Кортик поднимал мешок, передавал его Рыжей, Рыжая передавала Маттиасу, а тот, стоя в фуре, закидывал мешок внутрь. Они везли через всю страну на фуре эмоции и чувства для всей Америки, а для себя — воспоминания. Разноцветные мешки были мешки с эмоциями и чувствами. Розовый был мешок со спокойствием, темно-синий — с грустью, светло-зеленый — с полным ощущением свободы, темно-зеленый — с ревностью. А для себя они припасли в дорогу чёрные мешки с прошлым, серые мешки с настоящим и белые мешки с будущим. Фура была полна мешков. — По местам! — крикнул Кортик и сел на водительское место. На место рядом с ним сел Маттиас, к которому на колени забралась Рыжая. Попрощавшись с прохладным утренним морем, они тронулись. Солнце било прямо в кабину фуры, несшейся с максимальной позволенной скоростью. Дым, который Кортик выдыхал из окна, мерцал на свету. Рыжая, сидя на коленях Маттиаса, наслаждалась красотой Кортика. Его аккуратно кудрявые волосы, за которыми он много ухаживал, всегда ее поражали. Светлые серо-голубые глаза, острые скулы, хитрая улыбка, ровные брови. Кортик был невероятно красив. Настолько, что все вокруг говорили, что ему нужно быть или актером или моделью. До работы дальнобойщиком, Кортик ими и был, собственно. Но не одна Рыжая была увлечена разглядыванием красоты. Кортик, периодически отвлекаясь от пустой дороги, рассматривал Маттиаса. По его мнению, лучший друг, а именно лучшими друзьями они и были, был прекрасен. Его светлые волосы, уже доросшие до плеча, крупный нос и тонкие губы часто сводили Кортика с ума. По-дружески, конечно. На этом история о изучении взглядом не кончалась. Маттиас разглядывал Рыжую, рассматривавшую Кортика. Рыжая была настоящей красавицей: волосы, как ни странно, были не черные, не золотые, а именно рыжие. В ее зеленые глаза можно было смотреть бесконечно, а ее улыбка освещала пространство, будто солнце. В школе Рыжую всегда считали красоткой, но в модели идти не предлагали, ценя скорее за харизму, чем за внешность. — Проезжаем Роли — научный центр, — громко возвестил Кортик, посмотрев в окно. — Раз научный — ясно, почему проезжаем, — хрипло засмеялся Маттиас. — Дальнобойщик — не сильно хитрая профессия, согласна, — хихикнула Рыжая. — Не соглашусь, что ума в ней не требуется, — возмутился Кортик. — Ты типа о сложном устройстве машины и таланте ее водить? — Никак нет, я о том, что пока едешь, такие мысли приходят в голову, что переварив их ты становишься ничуть не глупее любого ученого в Роли. Ребята рассмеялись. Они всегда ездили втроем, потому что тяжелые и серьёзные мысли, непременно приходящие в голову в дороге, можно было не только обдумать, но и обсудить. В молчание они ехали какое то время, каждый думал о своем. — Проезжаем Гринсборо! — перекрикнув громкий рэп, наконец сказал Кортик. — Тихо, Рыжую разбудишь, — шикнул Маттиас. — Ох ты, вырубилась, — округлил глаза Кортик. — Надо было болтать, тогда б не уснула. — Можем разбудить на следующем городе, и так и сделать, — улыбнулся Маттиас. — Но пока пусть поспит, всю ночь не спала, плакала. — И почему же? — Вспоминала родителей, скучала. — Да, резко мы сюда сорвались. Я по своим тоже скучаю, — внезапно стал серьёзным Кортик. — Я тоже, но ни о чем не жалею. Когда мы начали встречаться втроем, мы открыли портал в безумие и свободу, и не зайти в него было бы большей ошибкой, — спокойно сказал Маттиас. — Ты прав, — вздохнул Кортик. Они отвернулись в разные стороны, будто были глазами одного организма и из картинок, наблюдаемых каждым, складывалась общая картинка. — О, Рыжая, Винстон-Сейлем проезжаем! — закричал кудрявый, тряся девушку за плечо. — Помнишь, ты его курила? — Да, Рыжая последнее время столько курит, что могла бы скурить целый город, — расхохотался Маттиас. Злая спросонья Рыжая только вздохнула и снова закрыла глаза. Темнело. Сумрак спускался на горную местность, которую они проезжали. Будто темное покрывало скрывало от глаз людей кровать. Они проехали город Ашвилл, когда Кортик тормознул машину и сообщил: — Выезжаем из Северной Каролины, уже вечер, ночуем. Рыжая уже проснулась. — О, только проснулась и снова спать. Не жизнь, а кайф! — Каролина. Была у меня такая бывшая. Помню, как въезжал и выезжал из нее, — расхохотался невидящий или незамечающий осуждающих взглядов Рыжей и Маттиаса Кортик. — Блять, — вздохнула Рыжая, разворачивая спальник. — А моего бывшего звали Вашингтон, — с круглыми и честными глазами выдал Маттиас. — Дураки, я спать, — под хохот парней сказала Рыжая, расправившая спальник и уже улегшаяся. Они развернули в кабине спальники и уснули. Спали и горы, и холмы, и каждая птица. Спала и фура с эмоциями и чувствами. Теннеси Проснувшиеся уже чуть-чуть другими, ребята умылись, поели сэндвичи с ветчиной и собрались ехать. Маршрут не требовал промедлений. Теперь за рулем был Маттиас, Рыжая снова сидела на коленях, но уже Кортика. — Прощай, прощай, шепчу я на ходу, среди знакомых улиц вновь бреду, — пропела Рыжая. — Подрагивают стекла надо мной, — не так мелодично, но красиво, пропел Маттиас. — Гремит вдали привычный гул дневной, а в подворотнях гасятся огни, — допел серьёзный Кортик. — Прощай, любовь, когда-нибудь звони, — хором прошептали они. Дорога переходила в равнину, а рэп сменился на кантри. Ноксвилл, Нэшвилл — все быстро сменялось за окном, ровно так же в разговоре троицы менялись темы. — Помните детей, у которых мы проводили практику? — задорно спрашивал Маттиас. — Еще бы! Их шутки про майского жука — просто ужас. Я так не сразу поняла, что они про… ну… пердеж, — рассмеялась Рыжая. — А еще я помню девочку из другой школы, которая тоже была на практике… — начал Кортик. — Ты ее трахнул? — хором спросили Рыжая и Маттиас, но их хор заглушил прозвучавший в то же время голос Кортика: «Я ее трахнул». — Боже, Кортик не притащи нам набор Пирокинезиса — гепатит, спид и сифилис, — закатила глаза Рыжая. — Я с тобой с одной ложки есть пока не буду, — проворчал Маттиас. — Да все стерильно, Боже, — вздожнул Кортик. — Ты с медсестрой что-ли трахаешься? — опять хором, но уже нестройным, спросили Маттиас и Рыжая. — Остановка, Мемфис, — удачно перевел тему Кортик, больше не желавший распространяться. Вечерело. Под бодрый блюз, сменивший кантри, они пошли в закусочную. Закусочная называлась «Столица Блюза». — Что будете заказывать? — Острый и жгучий, как Рыжая, хот-дог, — сказал Маттиас. — Яркий и незабываем, как Кортик, тушеный перец чили, — заказала Рыжая. — Мак-н-чиз, нежный и спокойный, как Маттиас, — прошептал Кортик на ухо официанту. В закусочной все напоминало игру «Life is strange». Прозрачные столики, большие окна, мало людей. Принесли блюда. В тушеный перец чили падали капли слез. Сначала это выглядело, будто кто-то недозакрыл кран. Потом превратилось в легкий вечерний дождик. Но когда это стало тропический ливнем, Маттиас, не отрывавший голову от тарелки, посмотрел вверх, на Рыжую. Ее глаза покраснели от слез. — Что случилось, милая? — взволнованно спросил Маттиас, ткнув в бок Кортика, который был целиком и полностью увлечен едой. — Я вспомнила старую любовь. Из-за котика в том углу, — она показала рукой направо. Действительно, там бабушка сидела с рыжим котенком на руках. — Бывший — Росмин, обожал котов. Мы с ним часто ходили в котокафе — это было наше место. Он называл меня… называл… — Рыжая разрыдалась. — котенком. — Но помимо этих прелестей тебе стоит вспомнить, какой он был депрессивный и как не хотел жить, как он не хотел меняться ради тебя и как ему было все равно на твои потребности, — рационально возразил Маттиас. Рыжая перестала плакать, вспомнив причину, почему же рассталась с таким прекрасным котолюбом. Дождь закончился, лишь отдельные капли падали на листву. — Боже, солнце, — вздохнул Кортик. — Ты знаешь, у тебя уже есть двое других, дальше будет все только лучше! — Спасибо, — обняла обоих Рыжая. — Это на меня так действует играющий злесь душераздирующий блюз, чередующийся с Элвисом Пресли. — Ну а что хотела — это столица блюза, — пожал плечами Кортик. — Ну а что хотела — это город рождения Элвиса Пресли, — передразнив, пожал плечами Маттиас. Закусочная закрылась, и ребята отправились спать. После дожля настало затишье. Прирожа будто уснула. Арканзас с его Литл-Роком пролетел для ребят будто гепард, бегущий марафон на звание самого быстрого гепарда. Пустыни сменили прошлый пейзаж. Солнце стояло в самом зените так, что можно было услышать его жаркий звон. Вот они уже проезжали Оклахому. — Ха-ха, дружище, — не своим голосом заговорил Кортик, испугавшись сам. — Что ты, Шляпник? — испугался своей речи Маттиас, играющий на непонятно откуда взявшийся Небрежно сплевавая в окно, Рыжая ответила: — Говорят, воздух здесь такой густой, что можно ложкой черпать. Но к вашим словечкам, друзья мои, даже южная пыль липнуть не хочет. — Не тяжко тебе со мной, старина? — хриплым голосом спросила она, повернувшись к Кортику. — Эх, Сюзен, — вздохнул Кортик, затянувшись мальборо. — видел я таких, что и гремучая змея в сторонку отползёт. — Красотка, че сказать тебе хочу, — повернулся Маттиас к Рыжей. — Хочешь жить — держись седла и не верти башкой. Техас Амарилло, жара, воздух дрожит. Фура встала у закусочной «Texas Dinner». Ковбои и мадмеузаль вышли из машины покурить. Кортик поправляет свою ковбойскую шляпу: — Ну, вот мы и в Техасе, пташки. С дороги не сдулись, значит — живы. Рыжая жует жвачку, щурясь от солнца: — Ещё б чуть — и я бы в этой фуре растаяла, как масло на сковородке. Ты бы меня соскребал со сиденья, ковбой. Маттиас усмеается, прислонившись к капоту: — А я б зажарил тебя с беконом и съел. Пальчики оближешь, мадемуазель. Они заржали громко, будто ковбои пришпорили лошадь. — Будем серьёзнее, друзья. Хочу сказать вам одно — у меня в глазах песок и прошлое, — тяжело сказал Кортик и посмотрел вверх, выдыхая дым к самому солнцу. — Слушай, шляпник, ты чего такой поэтичный с утра? Или кофе был с виски? — игриво спросила Рыжая. — Был бы виски — ты бы первая завыла, что у меня дыхание как у старого койота. — А у тебя и без виски дыхание как у койота. Только не старого, а сексуального. Такой, знаешь, что по ночам воет на Луну и танцует медленный блюз, — засмеялся Маттиас. — Господи, мы же не ковбои, — привычным голосом закричала Рыжая. — Надо отсюда выбираться. — Такова дорога, милая. Жарко, пыльно, и всегда кто-то хочет с кем-то переспать, — поправил шляпу Кортик, открываю дверь в фуру. Нью-мексико Штат индейцев. Они сидели в баре, в самом солнечном и индейском городе — Альбукерке. Они выпивали с радостью, веселились, танцевали, и их тела плыли в одном большом движении. Когда уставшие они сели за столик, к ним подошел странный человек. Как только старик в выцветшей на солнце рубашке, с седыми косами и глазами, в которых будто заперт ветер, подошел к ним, ребятам показалось, бужто рядом звякнул колокольчик и засвистел вихрь. Они замолчали, не зная, что сказать. Разговор начал индеец, не поднимавший глаз. — С дороги вы. С востока. Пахнет морем и пылью старых обид. Рыжая шепотом ответила ему: — Мы едем через всю страну. Просто остановились на пять минут — Иногда пять минут могут быть целой жизнью, — старик протянул ей странную вещицу. Рыжая взяла ее в руки. Маттиас и Кортик склонились, прижавшись к ее плечам головами, чтобы рассмотреть. Это была стеклянная колбочка с застывшей внутри бабочкой. — Эта бабочка-поденка. Вид Dolania americana. Жизнь их самок составляет всего лишь пять минут. Они молчали, рассматривая бабочку. — Цени каждую минуту, каждую секунду своей жизни. Это невероятно важно. Твоя жизнь — подарок, счастье. Индеец говорил что-то ещё, но слезы Рыжей застлали не только глаза, но и уши. Она ничего не слышала. Когда Рыжая обернулась, индейца уже не было. — Что, что он сказал? — начала выспрашивать Рыжая. — Ничего не слышали, переживали за тебя, — вразнобой начали говорить парни. — Ты чего заплакала-то? — Меня переполнила жизнь, во всей ее ценности, — кратко сказала Рыжая и встала, чтобы пойти спать в машину. Ночь прошла спокойно. Во сне Рыжая сжимала баночку бабочкой в кулаке. Ей снился сон, где она была вампиром и жила вечно. Аризона Жаркая пустыня сменилась на прохладный хвойный лес. Благодаря отсутствию жары у ребят появились силы на разговор. — Что важнее: цель или путь? — Цель. Какая разница, как я копил на машину, если в итоге я езжу на ней, — недолго подумав сказал Кортик. — Конечно путь. Разве важно, когда мы приедем? Важно, как мы проводим дорогу, — мягко и нежно сказал, почти пропел Маттиас. Рыжая задумчиво смотрела в окно. — В даосизме говорят: Дао — это путь. Он не про «доехать», а про то, как ты едешь. Если ты только про цель — ты всё время теряешь то, что прямо сейчас происходит. На минуту все замолчали, раздумывая. Только ветер носился по кабине, не думая ни о цели, ни о пути. Кортик усмехнулся, и все на него обернулись: — А если я еду с вами — значит, всё равно путь прекрасный. Калифорния Барстоу. Они разрузилм фуру — вся Америка получила свои эмоции и чувства. Но как же личные мешки водителей? Друзья сидели ночью на капоте машины с теплым кофе в термосе. Звезды освещали им дорогу. Они достали три мешка: черный, серый и белый. — Давайте сначала откроем прошлое? — предложил Маттиас. Они развязали черную ленточку на черном мешке. Оттуда выпрыгнул черный котенок и побежал в сторону леса. — Эй, эй, стой! — сорвался за ним Кортик, но не успел догнать. — Смысл бежать за ускользающим прошлым и жалеть, что не догнал его? — спросила Рыжая. — Оно же уже убежало. Кортик вздохнул. — Не нравоучничай. Заебало, открываем будущее. Они развязали белую ленточку белого мешка. Ничего не произошло. — А, вот, смотрите! — крикнул Маттиас, показывая вперед. На лес опустился густой туман. — Будущее туманно, но… — начала Рыжая, но ее перебил грохот. Это взрывался красочный салют. — Но обещает быть ярким и праздничным. Когда салют закончился, они развязали серый мешок. Там не было ничего. Совсем ничего. Они подождали минуту. Пять минут. Десять. Обыскали все. Нигде ничего не было. Они обнялись и легли на капот, укрываясь друг другом и шумом салюта. Где-то в траве шуршал котёнок, а над фурой — звёзды. Просто сейчас.