Сердце, что не смеётся.

Тишина — редкий гость в аду. Но именно в такие моменты шепчут самые громкие призраки. Аластор сидел в кресле у окна, изящно закинув ногу на ногу, с чашкой чёрного, почти вязкого кофе в тонком фарфоре. Его усмешка не тронула глаз — пустота, что затаилась за красными линзами, была особенно выразительной этим вечером. — Ты не меняешься, — прозвучал голос из темноты. Он не вздрогнул. Он никогда не вздрагивает. — Кармила. — Он повернул голову, глядя на неё сквозь паутину света от умирающей лампы. — Какая честь. Или скорее, странность? Она вышла из тени, словно материализовавшись из самой тьмы. Изящная, бледная, с алыми губами и глазами, цвета свежей крови. Платье, облегающее фигуру, словно соткано из грехов. — Удивлена, что ты всё ещё здесь. Заигрываешь в благотворительность? Или всё ещё играешь в радиошоу на костях чужих историй? — Ах, дорогая, ты льстишь мне. — Он улыбнулся шире, но глаза оставались неподвижными. Кармила подошла ближе. Улыбка исчезла с её лица, и в голосе появился тонкий оттенок тоски. — Почему ты звал меня? — Хотел посмотреть... не осталась ли у тебя моя душа. — Он встал. Высокий, даже угрожающий, но изящный, как хорошо отточенный нож. — И кто, как не ты, могла бы её вновь растоптать? Между ними повисло молчание. Напряжение можно было резать ножом. — Скажи честно, — тихо проговорила она. — Ты ведь скучал? Он подошёл вплотную. Их взгляды встретились. — Скучают по яду. Но его или принимают, или умирают. Но он коснулся её щеки, проводя пальцем по коже, холодной, как мрамор. Его прикосновение было странно нежным. Почти… человечным. И она, не отводя глаз, прошептала: — Значит, умрём вместе. --- Она толкнула его в грудь, и Аластор не сопротивлялся. Он отступил назад, позволяя ей вести. Кармилла вцепилась в его рубашку, рванула пуговицы. Он рассмеялся — тихо, без звука. И этот смех был страшнее любого крика. — Тебе ведь нравятся страдания, Аластор? — прошептала она, царапая его грудь ногтями. — Или ты только наблюдаешь за ним? — Я.....наслаждаюсь. — Его голос стал более низким, бархатистым но с помехами. — Но ты всегда была исключением. Их губы встретились, и это было не поцелуем — это было столкновением. Как неожиданный удар молнии. Он впился в её губы с жаждой, которую не ощущал уже долгими веками. Она — лед и осознанность. Он — хитрость и ранимость. Они сливались в нечто дикое, болезненно интимное. Он поднял её, прижимая к стене. Кармила застонала, выгибаясь к нему навстречу всем своим телом. Руки скользили по телам, оставляя следы царапин, укусов, воспоминаний. Их страсть была актом разрушения — не любви, но потребности уничтожить друг друга. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она ему в ухо. — Но ты почему-то всё ещё здесь? — прошептал он ей на ухо в ответ. После чего резко двинулся внутри неё. Она вскрикнула — от боли или от удовольствия, никто бы не понял. Она вцепилась в его спину, оставляя следы от своих ногтей. Он двигался с жестокой страстью, и каждый их толчок звучал, как выстрел в безмолвии. Они занимались любовью, как умирающие. С отчаянием тех, кто знает — после этого ничего не останется. --- Он сидел на полу, опершись на стену, обнажённый, в шрамах, крови и чужом запахе возбуждённого тела. Кармилла курила, завернувшись в одеяло, смотрела в окно, где вместо неба — бездонная тьма ада. — Ты не изменился, — сказала она снова. — А ты всё ещё ищешь то, что потеряла ещё при жизни, — парировал он. Она отвернулась. Её взгляд затуманился. — Я хотела, чтобы ты спас меня. Тогда, когда мы ещё не были..... Живыми людьми. Он посмотрел на неё, и впервые за долгое время в его глазах мелькнула не ухмылка. А сожаление. — Я никогда не был героем, Милла. И ты знала это.Она встала, не оборачиваясь. — А ты всё ещё веришь, что можно жить без сердца? Он промолчал. Но когда захотел что то сказать, то её уже не было. --- Ночь. Старое радио вновь заиграло в комнате Кармилы. Сквозь шум эфира пробился голос: > — Сегодня в эфире — только боль. Не выключайте. Мы только начинаем. И где-то, в пустой комнате, Аластор вновь усмехнулся. Но это была ухмылка боли.