Барышня и крестьянка

У нее были упругие груди и статные плечи, обхваченные плотной тканью простого крестьянского кафтана. Ее мягкие и сильные руки с изящными ладонями, пухлыми и теплыми, бережно и плавно брели по черствым бревнам. Огладив трещинки и черствые срубы, красавица — настоящая кровь с молоком — жадно вдохнула родной запах сибирских лесов и сосен, прикрыла серые глаза, ощутила ногтями смолу и следы янтарных слезок. Она так и замерла, едва заметно покачиваясь, ходя пышным телом вслед за дуновениями ветерка, соединившись с холодным духом природы и вслушиваясь в него, прильнув к самому естеству шепотков далекой чащи… — Ты что это тут, подсматривать удумала, Фёкла? Служанка вздрогнула, отдаляясь от стены барского дома и испуганно глядя, как загнанная птица, на барышню. Хрупкая и тонкая, как струна скрипки, девица, стояла в одной только ночной рубашке, зябко обхватив крошечные плечики. Говорила она с нежным французским акцентом, вдобавок пришептывала и картавила, что, впрочем, очень шло к ее резкой, словно сама зима, внешности, с маленькими чертами и жесткими темными волосами. Обыкновенно она убирала их в высокие и модные прически, но сейчас они спадали тугими локонами на ее спину. — Помилуйте, барыня, — пролепетала жалобно крестьянка, скромно пряча глаза — Никакого злого умысла и в мыслях не было… — Что ж ты тут забыла на рассвете? — барская дочь надменно приподняла острый подбородок. Девушка по обыкновению принялась перебирать кончиками пальцев русую косу: — Простите, ваше благородие…. Я просто…. Дерево слушала… — Что-что ты делала? Служанка снова вздрогнула, захлопала длинными ресницами и смущенно улыбнулась: — Я, понимаете, барышня, просто родное деревцо потрогать, послушать его… У деревьев-то голос есть, история, жизнь их. Они настоящие… Страдают, как мы, и любят, как мы…. Молодая женщина удивленно изогнула тонкую бровь, оглядев служанку с ног до головы. Она задумчиво кивнула и осторожно сказала: — Бог с тобой, ладно… Но отчего ты именно у нашей бани дерево слушаешь? Крестьянка робко повела плечом, неуверенно пробормотав: — Сказывают больно хорошо…. Да и это ж сибирские сосенки, родные мои, а я сама оттуда родом. С Сибири…. Ой, барышня! Что ж вы стоите раздетая, еще и босая! Застудитесь! Та резко встряхнулась, словно испугавшись и растерявшись от того, что крестьянка заметила. Она опустила глаза на собственные узкие, белые ступни, испачканные в траве и земле, внимательно их оглядела, затем приподняла обе руки и рассмотрела свои хрупкие запястья. Блондинка в то время уже скинула лапти и снимала с плеч широкий платок, чтобы тут же набросить его на барышню. — Обувайтесь, ваше благородие, обувайтесь ради Христа… еще заболеете, чего доброго…. Будто уйдя в какое-то забытие или пространный сон, барышня позволила крестьянке обуть ее, завести на крыльцо и в дом. Только тут девушка вздрогнула, очнувшись, испуганно огляделась и быстро повела служанку в свою почивальню, вцепившись в ее руку. Едва оказавшись в комнате, барышня нервно вздохнула и рухнула в кресло, закрыв лицо трясущимися ладонями. Напуганная крестьянка молчала, но не стала отвлекать свою госпожу или расспрашивать; она тихо принесла маленькую кадку горячей воды, опустилась на колени и стала омывать ноги барской дочери, растирая их своими мягкими руками. Барышня отняла руки от лица и стала наблюдать за девушкой подле себя, за тем, как бережно она это делала. — Что же это ты… Может, пойдёшь да отцу донесёшь на меня? Что я ночами хожу? Он тебе благодарен будет... Крестьянка молчала, не отрываясь от работы. Она вытерла изнеженные ножки полотенцем, осторожно надела хозяйке красные ичетыги — чулочки до колена, украшенные жемчугом, причина зависти всех деревенских девчушек — разогнулась. — Я пойду, чаю попрошу на кухне… Первые петухи уже были, там, небось, встали уже все… Сашка с Марфой точно… — Ступай, — устало махнула рукой барышня. Служанка ушла, но вскоре вернулась с кружкой горячего сладкого чая и конфетами. Она застала брюнетку все в той же позе, с тем же выражением лица, застывшую и замершую, словно куклу. Крестьянка присела перед ней, держа в руках поднос, но та даже не отреагировала. — Ваше благородие, пейте, согревайтесь, пейте. Барышня сумрачно посмотрела на девушку, вдруг протянула к ней руку, провела по длинным волосам, мягко погладила за ухом, шепнула: — Прелестное ты создание, Фёкла… Правда, больно глаза у тебя тоскливые, грустные. — Благодарю, барышня, не хвалите меня, не заслужила я... Та неожиданно засмеялась, переливчато и тихо. Она послушно взяла со стола чашку, принялась за чай и резко замолчала. Фекла поставила конфеты на дамский столик барышни и замерла, сложив руки и робко встав посередине комнаты. Барышня снова целиком погрузилась в кресло, словно поглощенная тяжелым бордовым бархатом, вся в нем утонувшая и потерявшаяся, закинула ножку на ногу и продолжала медленно пить, глядя куда-то сквозь пространство, в пустоту. Затем она вдруг очаровательно нахмурилась и поглядела на служанку: — А что ты стоишь? Почему себе чаю не взяла? Тоже ведь замерзла. — Простите, ваше благородие, мы пить наравне с господами не приучены. Я позже, в кухне, с Марфой выпью. Благодарствую за предложение… Анна Алексеевна сонно покачала головой, отставила пустую чашку и, взяв в руку горсть конфет, протянула крестьянке: — На, угощайся. Тошно уже смотреть на все это, не то что есть… Ступай, тебе тоже ноги вымыть надобно. — Благодарю, барышня…. Вы очень добры ко мне… — Ступай-ступай. Барышня проводила служанку усталым взглядом и, едва та вышла, согнулась пополам от страшных рыданий. *** Слетавшая с десятков уст молитва словно стыла в холодном, пропахшем ладаном воздухе храма. Отец Илья бормотал заученные слова заунывно и тихо, но искренне, с мягким, покровительственным распеванием гласных. Слушая его, действительно хотелось поднять голову и смиренно воззвать одними глазами к мрачной позолоченной фигуре Христа, распятой на потолке. Склонённое и искажённое страданиями лицо Иисуса казалось слишком живым, слишком настоящим, взывающим к просящим его о милости: помогите, мол, мне, хоть раз помогите взамен на то, как раз за разом я спасаю ваши заблудшие души из вечной тьмы, снимите меня с креста, я от этого злее не стану. Почему же, говорило лицо бога, дети мои, вы так молитесь на мою боль? Почему же вы воспеваете мои мучения? Фёкла глядела в глаза нависшего над молящимися Христоса, видя его немой крик и усталую, вымученную добродетель, но вдруг отвернулась. Она заметила мелькнувшее в толпе бледное и тонкое личико, затянутое в её собственный платок... Так и есть. Анна Алексеевна появилась в одном из своих любимых чёрных платьев с роскошным турнюром и элегантными завязками, с крестьянским, простеньким платком на голове. Он ей поразительно шёл, но так не сочетался с дорогими бусами и кольцами, с изящными деталями её продуманного до мелочей наряда, что Фёкла вдруг отчётливо ощутила, как её собственные щёки запылали румянцем. Она смущённо потупила глаза, почему-то испытав яростный прилив гордости от мысли, что её благородие в тот вечер сняла её тряпицу с плеч, оценила красоту и решила повязать себе на голову перед воскресной службой. Служанке не нравилось ощущать это, ибо она, откровенно говоря, совершенно не любила избалованную и самовлюблённую барышню; она, как и её отец, ничего не знала о своих крестьянах и была равнодушна к их судьбе. Прожившая почти всю жизнь во Франции, а после — под покровительством французского гувернера, она совершенно не чувствовала России и её нравов. Мало кому в деревне она нравилась по-настоящему, скорее наоборот, простой народ презирал чрезмерно себялюбивую молодую барыню даже больше, чем Алексея Григорьевича — ведь на неё, как на молодую и, кажется, подверженную революционным настроениям, возлагались некоторые надежды. И всё-таки, Фёкла чувствовала гордость, зная, что госпоже пришёлся по вкусу её платок. Анна Алексеевна успела заметить мимолётный взгляд служанки, брошенный на неё, но не сумела ответить. Она вместе с братом и отцом стояла прямо перед батюшкой, вынужденная глядеть только ему в глаза, что её пугало и напрягало, но она уловила, как очаровательно Фёкла засмущалась чего-то в её образе. Тонкие и блеклые губы барышни сами собой растянулись в улыбке от этой мысли. Право, думала она, слушая бормотание Ильи, не знала, что крестьяне бывают такими прелестными и чистыми существами. Ей казалось, что все они — отродья преисподней, мерзкие и жалкие недолюди, которые всегда в грязи и пыли, настоящие уроды. При виде же этого же бесконечно прекрасного создания, этого ангела красоты, Анна Алексеевна отчётливо ощущала собственное падение, собственную нелепость и совершенную непривлекательность; это чувство она испытывала при знакомстве с любой женщиной, которую можно было назвать хоть сколько-нибудь миловидной, но в случае с Фёклой барышня подвергалась целому наплыву эмоций, и среди них не было ни злости, ни зависти. Только нечто очень странное и ломкое, будто верёвочный мост над огромным обрывом... восхищение? Анна Алексеевна сама стушевалась от такой мысли. Восхищение кем?! Крестьянкой?! Служанкой?! Той, кто мыла её ноги?! Но как мыла ноги... Этими мягкими и тёплыми, приятными руками, уверенными, но заботливыми... Барышня вздрогнула, когда поняла, что все вокруг крестятся и кланяются, бормоча что-то, удивительно похожее на «Аминь». Она спешно перекрестилась трижды, поцеловала протянутую руку батюшки, что-то пробормотала и, развернувшись, пошла прочь из церкви. Отчего-то она, поняв, что не желает и думать об этой крестьянке, обернулась на самом входе. Фёкла смотрела на неё в упор — величественная, большегрудая и прекрасная среди жалостливых и противных бедняков... Эта шея заслуживает лучших жемчугов, эти пальцы — изящнейших камней, эти бёдра — роскошных нарядов, эти глаза — только бесконечного счастливого света... Анна Алексеевна резким движением раскрыла припрятанный веер, сбегая с крыльца храма и судорожно им обмахиваясь. Она оглядела мутноватым, слабым взглядом пустую улицу, медленно пошла к кибитке. Кучер Матвей всё ещё оставался в церкви, но она не думала об этом, полностью погружённая в какое-то тяжёлое и мучительное раздумье, замерла у коляски и осталась так стоять до самого окончания службы. К ужасу барышни, Фёкла показалась среди толпы одной из первых. Она шла вместе с кучером, переговариваясь с ним о чём-то — несомненно, о чём-то бездарном и необразованном — но, когда Матвей уверенно направился к кибитке, на секунду запнулась. Тогда Анна Алексеевна подозвала её к себе требовательным жестом, высокомерно глядя на спешащую к ней служанку. — Ваше благородие, — девушка присела в реверансе. Барышня резко стянула со своей головы платок, бросила его в ладони крестьянки: — На, забери. Матвей, где Алексей Григорьевич и мой братец? Я утомилась и мне дурно, поехали скорее домой! Фёкла растерянно глядела на платок в своих руках. Она медленно прижала к груди дорогую ей вещь, подняла изумлённые глаза на раскапризничавшуюся барышню, недоумённо и осторожно огладила ткань... Анна Алексеевна даже не смотрела на неё, нарочито самозабвенно изучая веер и перекидываясь раздражёнными репликами с Матвеем. Служанка тихо вздохнула и пошла прочь. Ей было страшно больно. Очень и очень больно. Ей отчего-то казалось, будто барышня швырнула не платок, а её собственную душу — наплевательски и грубо, не глядя. *** Две служанки — Дуся и Дашка — бодро крутились вокруг Анны Алексеевны, сосредоточенно занимаясь её туалетом и помогая с корсетом, завязками и украшениями. Присев на колени, Дашка подбирала пышный низ дорогого платья госпожи, сшитого на заказ по последней парижской моде. Дуся в это время закалывала непослушные прямые пряди, выпадающие из высокой причёски. Барышня глядела на собственное отражение со смесью из равнодушия из брезгливости. Она прекрасно видела всё собственное уродство, всю нелепость этого маскарада и попытки быть хоть сколько-нибудь симпатичной. Тяжёлое бремя ненависти к себе лежало на хрупких, открытых вырезом плечах, сдавливало их невыносимыми тисками. Анна Алексеевна будто была заперта в клетке своего же ужасного скелета, и вырываться не имело смысла. — Как вам, ваше благородие? — заискивающе промурлыкала Дашка, глядя на госпожу снизу вверх. Та отсекла ледяным, ничего не выражающим голосом: — Отвратительно, как и всегда. Подите прочь. Вечер она провела в обществе отцовских приятелей — вдовцов, стариков и военных. Они все глядели на неё, приценивались, чувствуя выгоду от этого союза, союза со страшной куклой во имя хорошего кукольного домика, но никто не решался сделать первый ход. Анна Алексеевна относилась к этому простецки, без лишней горечи или драмы. Она не рвалась замуж, но знала, что когда отец потребует от неё наконец брака, то она сможет купить себе жениха на отцовские же деньги. Вполне вероятно, это будет один из его же приятелей. После утомительных танцев и бесконечной игры во что-то карточное — женщины участия не принимали — Анна Алексеевна вернулась в свою спальню. Там её уже дожидалась готовая помочь Дашка, но барышня вскинула руку: — Позови Фёклу. Я хочу, чтобы она помогла мне. А ты и Дуся ступайте спать. Дашка удивилась, но кивнула и послушно ушла. Когда крестьянка робко вошла к госпоже, та сидела в знакомом кресле в полном убранстве и устало глядела перед собой. Анна Алексеевна вновь никак не отреагировала на появление служанки. — Ваше благородие, — осторожно позвала Фёкла — Могу я помочь вам раздеться? Барышня прижала руку ко лбу, стиснув пальцами виски. Она вдруг содрогнулась всем телом, нервно взглянула на замершую крестьянку, заскрипела зубами. Даже сейчас, с распущенной косой, растрёпанная, в одном простом кафтане и лаптях на босу ногу, даже при слабоватом освещении лампадок, Фёкла была прекрасна — статная и великолепно мягкая, вся, с ног до головы. Русые кудри вились по плечам прекрасным водопадом, розовые губки остались приоткрыты после заданного вопроса... И Анна Алексеевна не могла заставить себя ненавидеть её. Анна Алексеевна вглядывалась в неё, находя всё больше совершенства в её фигуре, в её глазах, находя раз за разом всё более чарующие и прекрасные черты, и не чувствовала зависти, не чувствовала раздражения и осуждения; ей не хотелось проклясть Фёклу и лишить её всего этого, но благодарить бога, что создал её. Служанка же глядела на ту, которую в своих мыслях обзывала самыми непристойными словами, которую кастерила и обвиняла за ту выходку с платком у самой церкви, как могла, глядела и не могла не жалеть. Она глядела, зная, что та пришла из роскошной залы, одетая в роскошь, выращенная в роскоши и укутанная в неё, рождённая для роскоши и созданная из роскоши, глядела на её усталый взгляд, на тёмные тени под глазами, на всегда бледные щёки, резкие скулы... и жалела её. Фёкла мечтала сама себя ударить за это чувство, но сочувствовала всем своим горячим сердцем этой изломленной и загнанной фигурке, жалела её и не могла всерьёз винить её во всех грехах. Крестьянка уже желала сбежать из этой комнаты как можно быстрее, чтобы снова думать всевозможные злостные глупости об этой девушке, но не могла заставить себя сделать то же в её присутствии. И в то же время смертельно не хотелось уходить, наоборот, сесть у этого кресла на колени сызнова, склониться... — Да. Расстегни корсет. Анна Алексеевна поднялась на ноги и подошла к зеркалу. Фёкла робко приблизилась сзади, принялась бережно помогать госпоже раздеваться, но та даже не шевелилась, целиком отдаваясь во власть чужих тёплых рук. Служанка плавно сняла с неё корсет и все юбки, оставив в одних панталонах и нижней сорочке, но барышня продолжала стоять. Тогда Фёкла аккуратно расплела её причёску, расчесала длинную копну тёмных локонов, бережно заплела в лёгкие косы на ночь. Анна Алексеевна продолжала молчать, следя за её движениями. — Ваше благородие желает принять ванну? Барышня странно усмехнулась, медленно подцепила кончиками пальцев сорочку и сняла. Затем спустила с себя панталоны... Фёкла пугливо наблюдала за происходящим, не зная, куда себя деть и что вообще делать. Она судорожно прятала глаза, дрожа, пытаясь заставить себя не смотреть, но взгляд само собой тянуло к бледной, как мрамор, коже, мерцающей в мрачном отблеске свечей. Анна Алексеевна бросила на пол оставшуюся одежду и предстала абсолютно нагой перед зеркалом. — Ну, что ты? Отвратительно, верно ведь? Смотреть противно... Погляди только на меня, уродца, Фёкла. У меня и грудь мала, и бёдра тощие, и рёбра широко стоят — так, что талию и корсетом не стянешь... Жуткое зрелище. Крестьянка изумлённо посмотрела на госпожу, услышав в её голосе искреннюю, неприкрытую ненависть и слёзы. Казалось, что барышня каждым словом хлещет сама себя бичом по коже, вгоняет в себя стальные мечи и бьёт кнутом, рассекая плоть; она нещадно истязала себя же, жестоко унижала, она убивала себя на глазах у Фёклы, она желала бы взяться за своё тело руками с двух сторон и разорвать, разодрать на мельчайшие кусочки и крупицы; навсегда лишить себя жизни. Служанка затрепетала. Она открыла рот, пытаясь найти слова, но они застревали в горле. Она глядела на маленькие и упругие груди госпожи с несоразмерно большими сосками — и оттого особенно прелестными, она глядела на хрупкие бёдра и тончайшие ножки — две барских как одна её, она глядела на невыраженную, но по-детски маленькую талию — с выпирающими нежными рёбрышками. Она хотела сказать всё, что думала об этой лебединой шее, о длинной копне тёмных прелестных волос, о небольших глубоких глазах, о маленьких пальчиках, но вдруг в голосе Анны Алексеевны снова послышалась сталь: — Вон. Иди отсюда. Фёкла не стала спорить. Она молча и осторожно вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Она понимала, что только что увидела нечто гораздо большее, чем нагую фигуру своей госпожи, она понимала, что её допустили туда, куда не была допущена ни одна служанка, ни одна подруга, ни один кавалер. Никто и никогда не слышал и не знал этого, этой жестокой правды от Анны Алексеевны лично — и теперь Фёкла знала, что она совершенно уникальная. И именно этот знак делал её ближе к богу. Ближе к чему-то священному. *** — Фёклушка, голуба моя! Крестьянка лукаво цокнула языком и закатила глаза, но обернулась. — Ну чего тебе, Матвей? — Что ты кобенишься, Фёкла? Что я тебе такого сделал, чтобы ты так от меня бегала? — Ты дурак не просыхающий! Про твоё пьянство все девушки знают! — И что? Будто я тебя сразу замуж зову! Нет, просто прогуляться по полю, может, заглянуть на сеновал или в пивную... Фёкла развернулась и пошла дальше, но кучер не унимался. Она шла, неся тяжёлое коромысло на плечах, с трудом удерживая два наполненных доверху ветра, но успевала смеяться с Матвея и того, как он семенил за ней, продолжая тарахтеть и рассказывать о своих сказочных достоинствах. Этот молодчик, на всю деревню известный жиголо и пьяница, уже неделю никак не отставал от неё со своими прогулками и предложениями провести вместе денёк-другой. То он рвался ей помочь, то стремился защитить от несуществующих опасностей, то и вовсе выдумывал бредовые предлоги побыть с ней, но Фёклу это бесконечно смешило; да и Матвей приставал беззлобно, надоедая, но не вредя. — Ты уже и замуж звал, если забыл. — А что? Чем я тебе, скажи, не муж? Кучер — достойная профессия! Детишек нарожаешь мне, сыновей, дочурок, будем жить себе да... — Вот он где. Его прервал ледяной голос, прозвучавший откуда-то невидимо, из пустоты. Оба — Фёкла и Матвей — удивлённо оглянулись, и тут же увидели Анну Алексеевну. Она надменно глядела на них из-под нахмуренных бровей, скрестив руки на груди и кутаясь в тяжёлую накидку. Кучер спешно поклонился: — Ваше благородие, а мы тут... — Вижу. Ты, Матвей, опять тут прохлаждаешься. Барин тебя уже четверть часа как хватился, а ты всё развлекаешься да по юбкам бегаешь? Нечего сказать, хорош извозчик... — Барышня, да вы что! — залепетал тот, тут же отбивая ещё несколько поклонов и уже убегая в сторону Алексея Григорьевича — Да я Фёкле просто вёдра помогал нести, всего-то... Но я уже бегу к его благородию, бегу, простите-с, моя ошибка, я бегу... Анна Алексеевна проводила его равнодушным взглядом. Служанка же, перехватив коромысло поудобнее, устало покачала головой: — Не ругайте Матвея, барышня. Он и вправду... — Я сама решу, кого из своих слуг буду ругать, — резко перебила та — А ты лучше молчи, иначе будешь и за него получать. Слишком плохо ты влияешь на его работу, Фёкла. Иди куда шла. Крестьянка повиновалась, но продолжила думать о госпоже и Матвее всю дорогу. Это было уже третье сорванное свидание за неделю. Анна Алексеевна постоянно попрекала кучера, стоило тому возникнуть возле Фёклы, придумывала ему бредовые поручения; а застав их вместе, тут же разлучала. Стоило при этом служанке сказать, что Матвей вовсе не пристаёт к ней или не причиняет вред, как барышня злилась и на неё и прогоняла. Фёкла никак не могла понять, что же так раздражало её благородие в Матвее, за что она так его возненавидела, чтобы вечно обвинять в разврате и мешать жить? Или, может, виновата сама она? Но чем Матвей заслужил барскую немилость?... *** Вся прислуга стояла у въезда в усадьбу. Дашка и Марфа плакали, Саша вытирал чумазое лицо, Дуся нервно поправляла косы, Сергей Филиппыч курил свои дешёвые папиросы. Больше всех терялась и смущалась Фёкла. Провожали Матвея, навсегда покидавшего барский дом. Это был странный и дождливый день, странное и трогательное прощание. Кучер смеялся и давал леденцы всем крестьянским детям, пришедшим пожать ему руку; обнимал всех подряд; пил, не чувствуя опьянения. Наконец он уехал — его знакомый извозчик пообещал подбросить до соседней деревни, а там он наймётся какому-нибудь купцу в помозники... Пока все горевали и плакали о Матвее, Фёкла молча стояла в стороне. Она знала, что для него и его больных пожилых родителей в N-ой губернии эта работа была чуть не единственным заработком, она знала, что он любил это место и всех их — барина, барышню, барского сына, дворовых собак, слуг, лес и дома — всем сердцем, что он работал, не покладая рук и что даже его пьянство не мешало ему быть лучшим кучером из всех живущих. Фёкла провожала глазами давно скрывшуюся из виду кибитку извозчика Иваныча, увозившую Матвея раз и навсегда из их деревни. Она развернулась и медленно побрела в сторону дома, но вдруг замерла. Она встала, твёрдо встала на широко расставленные ноги, пригляделась ко входу в барский дом.. На ступенях действительно стояла Анна Алексеевна. Полностью чёрное, словно траурное, облачение, не сочеталось с выражением прохладного и победоносного злорадства на её лице. Она, всегда хрупкая и маленькая, ужасающе возвышалась сейчас над перилами; возвышалась над садом, возвышалась над цветами и над всеми людьми. Она стояла, глядела на Фёклу, никак не способную оторвать себя с места, откуда только что исчез Матвей, рассматривала её, надменно улыбаясь. Крестьянку будто тряхнуло резким приливом отвращения. Служанка сама не знала, что творит. Она быстро пошла к госпоже; к её изумлению, барышня охотно сама спустилась со ступеней и неторопливой поступью направилась навстречу. — Что такое, Фёкла? Ты что-то хотела? — начала Анна Алексеевна, когда их по-прежнему разделяла пара десятков метров. Крестьянка застыла, не приближаясь дальше, крепко сжала кулаки и ответила вопросом на вопрос: — За что вы выгнали Матвея? Улыбка сползла с лица барышни. Она холодно приподняла одну бровь: — Ты ждёшь от меня отчёта? — Простите за наглость, ваше благородие, но я просто хочу знать. Почему? Анна Алексеевна поджала губы. Оглядев служанку с ног до головы с каким-то совершенно непередаваемым выражением, она выговорила, будто выплевывая каждое слово: — Его бесконечные запои стали невыносимы, Фёкла. Он постоянно опаздывал, порой дерзил отцу, приставал к девушкам... Список огромен. Мы дали ему хорошие рекомендации и он не пропадёт. Крестьянка едва заметно наклонила голову в ответ, затем присела в идеально сделанном, нарочитом поклоне: — Благодарю вас. Фёкла развернулась и пошла — плавная, мягкая и невыносимо прекрасная в своей природной грации. Она легко покачивала роскошными пышными бёдрами, без спешки идя вперёд, легко и статно. Анна Алексеевна глядела на неё, на каждый её сантиметр, чувствуя безумный круговорот эмоций, сливающийся в нечеловеческий и ненормальный гул в ушах; сливающийся в трепетное ощущение некого движения, некоего хаоса в животе. Внутри неё всё дрожало, сходило с ума и шевелилось, всё её естество подкидывалось от вида этой толстой косы, этой спины, от вида одного этого силуэта. Барышня чувствовала себя победительницей, удовлетворённой результатом своего долгого и упорного труда по медленному уничтожению доверия отца к Матвею, ещё две минуты тому назад, но сейчас, по мановению одного лишь взгляда серых глаз, она чувствовала себя последней дурочкой и самой нелепой, ненужной и противной беднячкой. От того, как резко от неё отвернулись и от вида спины — гордо выпрямленной, спины, что в ней не нуждается, спины, что таит на неё обиду и не желает, совершенно не желает разворачиваться и становиться для неё лицом — она почувствовала себя ненужным брошенным ребёнком; бабочкой с оторванными крыльями. Она испугалась этого чувства, но не была властна над ним, и просто позволила ему заполнить себя, свести с ума. Ей было больно видеть эту спину, больно видеть, как Фёкла уходит, отдаляется от нее; Анна Алексеевна вдруг поняла, что готова сорваться с места и бежать, сминая платье и роняя жемчуга, за ней, готова кричать ей до сорванного голоса, возвращая её, готова гнаться за этой чёртвой кибиткой и самостоятельно притащить сюда Матвея, если эта своенравная крестьянка поклянётся, что больше никогда не отвернётся от неё так. Но она барышня. Она — дворянка. Она не унизится. Анна Алексеевна устало развернулась и пошла обратно в барский дом. Она чувствовала себя опустошённым сосудом и разбитой фарфоровой игрушкой. *** Очередной невыносимый вечер в компании приятелей Алексея Григорьевича заканчивается так же, как и всегда. Так же, как и всегда, Дуся и Дашка даже не суются уже в покои её благородия, оставив эту честь, как теперь повелось, Фёкле — насовсем. Анна Алексеевна подставилась под ловкие сильные пальцы, расшнуровывающие корсет. Крестьянка молча выполняла ставшую привычной работу, затем помогла снять все юбки, сорочки, турнюр, расплела сложную башенку из волос... — Я могу идти? — тихо спросила она наконец, когда со всеми процедурами было покончено и барышня сидела за дамским столиком, разглядывая своё лицо. Служанка опять стояла за её спиной с распущенными косами и в лёгкой ночной рубашке, уставшая, смотрящая на госпожу безэмоционально и как-то пусто. Брюнетка как-то странно выдохнула и похлопала холёной ручкой по стоящему рядом с собой пуфику. Крестьянка покорно опустилась на него, глядя только на Анну Алексеевну. Она следила за её эмоциями, пытаясь уловить перемену настроения или намёк, но та оставалась невозмутимой. Фёкла наблюдала, как госпожа сосредоточенно растирает свои щёки и лоб, аккуратно покрывает скулы какой-то прозрачной мазью, капает нечто очень душистое на волосы и осторожно размазывает, как затем барышня плавно огладила своё декольте, рассмотрев проступающие сквозь кожу кости грудины, пощупала их и с отвращением отдёрнула руку. Вдруг Анна Алексеевна сама повернулась к ней, выпрямилась и спросила — тихо, с каким-то смиренным отчаянием, с каким сирота просит милостыню: — Скажи, Фёкла, очень я уродлива? Только будь честной, я никому не могу доверить такого. Крестьянка молчала несколько долгих, мучительных секунд, перетекающих в минуту, затем в две, пять... В ней боролись две страшные силы, в ней боролась слепая, невыносимая ненависть, тяжким осадочным грузом бередящая сердце, жгущая душу ненависть, которая вовсе и не была ненавистью, если хорошенько подумать — которая была лишь усталой злостью и невысказанной обидой, но этот чёрный и кровоточащий ком боролся, изо всех сил боролся в ней с правдой, божественной и чистой, нетронутой правдой, искренней и такой нужной сейчас, как никогда близкой к небесам, ко всему прекрасному и созданному раем. В конце концов победило второе. Фёкла медленно опустилась на колени перед своей госпожой, взяла её хрупкие и холодные ладони в свои и жарко прижала к губам, зашептав: — Анна Алексеевна.. Я зла на вас до безумия, я вас осуждаю и готова была вас проклясть за то, что вы выгнали Матвея... Вы порой ведёте себя просто невыносимо, но вы... Вы — ангел, спустившийся с небес. Вы прекрасны. Вы вся. Вы совершенная. Я знаю, что вы мне не верите, что для вас это звучит, как сладкая ложь, но вы прекрасны — именно потому, что худы до изнеможения, потому что у вас очень тонкие руки и торчат кости, потому что у вас маленькие глаза и бледная кожа — именно поэтому вы совершенны, вы прекрасны, вы богиня! Вы величественны, вы похожи на самую снежную зиму и самую быструю реку, я восторгаюсь вами, я поклоняюсь вам, я люблю вас за вашу... — Что? — вскрикнула Анна Алексеевна, поднимаясь на ноги и утягивая за собой Фёклу, заставляя её встать тоже. По щекам барышни уже давно бежали слёзы, но теперь она крепко вцепилась в руки крестьянки, прижала их к себе и загнанно шептала — Что?... Ты сказала, что любишь меня? Любишь, как... Как друга? Как сестру? Как свою госпожу? Так, как любят протеже своих... — Нет, Анна Алексеевна, — жалобно пролепетала та, но в глазах её не было ни капли сомнения. Она медленно протянула руку и погладила барышню по щеке и скуле пальцами — Люблю так, как... Как надо любить. Люблю. — О... О девочка ты моя.. Это слетело с губ Анны Алексеевны полустоном: она обхватила лицо своей служанки, обхватила и стала гладить, целовать, целовать во все места, до которых доставала. Она гладила её шею и её роскошные волосы, она целовала её горячие щёки и виски, целовала уши, целовала линию подбородка и лоб — они целовали друг друга, быстро, бегло, стремительно и так сладко, задыхаясь, хрупко, взволнованно и необычайно важно. Они зацеловывали друг друга, их руки брели по кудрям, спинам, талиям; они пробирались под ночные рубашки и оглаживали, щупали, нежничали, они ласкали друг друга, ненасытные до самого банального тепла, безумные и очаровательно сводящие друг друга с ума... — Можно? — вдруг загнанно и страстно прошептала Анна Алексеевна, робко касаясь мягкой и пышной груди Фёклы так, будто та действительно могла ей отказать. Девушка тихо рассмеялась и охотно кивнула: — Можно... Что захотите — можно... Тонкая и дешёвая ночная рубашка упала куда-то вниз, когда они вдруг оказались под балдахином в одной постели. Барышня замерла, очарованно и восторженно рассматривая большие, жаркие груди, медленно и осторожно коснулась их пальцами, трепетно сжала, будто тоня в этом ощущении, в этой податливости, сходя с ума от мягкости прикосновения. Она гладила её грудь, касалась её, сминала; то же самое она проделала и с приятными складками на животе, и с ягодицами, и с ляшками... А Фёкла целовала хрупкие плечи. Фёкла ныряла языком в выпирающую ямочку ключиц, жадно целовала острые косточки бёдер, нежно щупала рёбрышки и изящные изгибы тончайших ножек. Фёкла ловила губами ускользающие маленькие запястья и щиколотки, нежно прижималась к ломкой спине и усыпала поцелуями предплечья. Они целовали и гладили друг друга всю ночь. Они не могли насытиться и остановиться; им обеим вдруг резко стало понятно всё на свете, понятно, почему их отталкивало и тянуло друг к другу одновременно, почему им больно и почему так важно чувствовать ее запах для каждой из них — они поняли, они словно прозрели и всё осознали, будто годами жили с завязанными глазами, в которых насыпано песка, и только сейчас мир открылся, только сейчас всё стало наконец видно и понятно. Только теперь они, поддавшись этому мимолётному порыву, поняли, что именно это желание мучило их всё это время, именно оно греховным таинством лежало у обеих в низу живота и клялось вырваться наружу. Вырвавшись этой ночью и дав им обеим насладиться соблазнительным влажным теплом, дав им обеим изласкать друг друга, таинство вдруг утратило свой грех — ведь как такое наслаждение может быть против бога?... Когда Фёкла проснулась от первых петухов, она поняла, что выскользнуть из комнаты незамеченной уже не успеет. Тогда она оделась, укрыла Анну Алексеевну, уселась в кресло подле кровати, положила на свои колени книгу и уснула вновь. Заглянувшая спустя полчаса Дуся только улыбнулась — барышня изволили-с уснуть во время чтений? Что ж, понимаемо. Впоследствии эту находку Фёклы девушки стали использовать постоянно, и со временем весь дом принял как факт, что крестьянка ночует у своей госпожи в комнате то в кресле, то у постели, то даже на самом краю барской кровати. Да и какой с них спрос? Они ведь обе дамы... *** — Аннушка, ты сумасшедшая, душа моя! Куда я в этом пойду?! — Что значит — куда?! Сможешь появляться со мной в свете в качестве моей подружки! Или, скажем, на городской праздник или на ярмарку. Не бойся, папенька думает, что я отдаю тебе свои старые вещи! Фёкла стояла в спальне барышни — она стала светлее, просторнее, чище и нежнее, так всем казалось. На самом деле секрет был в крестьянке. Её присутствия было достаточно, чтобы озарить светом даже эти мрачные покои. Сама Анна Алексеевна лежала на постели, поставив рядом с собой большую тарелку черешни и с охотой её уплетала. Она улыбалась, влюблёнными, глубоко счастливыми глазами глядя на замершую у зеркала Фёклу в очередной обновке — роскошном нежно-голубом платье с элегантным вырезом, восхитительными юбками, полупрозрачным поясом и струящимся сзади шлейфом, похожим на тонкий ручеёк, невесомый и приятный. — Анюта, но... — Нет. Я не желаю слышать. Это мой тебе подарок, и точка. Ты заслуживаешь самых роскошных туалетов, ты заслуживаешь быть императрицей Франции, а не... — Господи боже мой! Тут ещё и перчатки?! Анна Алексеевна звонко рассмеялась — этого смеха в этом доме не слышали со дня смерти барыни и до той роковой ночи. Она резво, как девчонка, спрыгнула с постели, подбежала к Фёкле, помогла ей до конца разобраться с платьем и залюбовалась ею: — Ты так прекрасна, девочка моя... — Между прочим, я просила в честь дня рождения лишь вернуть Матвея на должность кучера, — цокнула языком в ответ девушка, придирчиво рассматривая своё отражение. Барышня закатила глаза: — Будет твой Матвей, на следующей неделе его рассчитают на прошлом месте и вернут нам. Папеньке пришлось похлопать, чтобы он опять согласился у нас работать. — Если бы не чья-то ревность... Анна Алексеевна застонала, прерывая её. Фёкла засмеялась, но не стала продолжать, полностью сосредоточившись на наряде. Наконец, полностью подобрав украшения, причёску и туфли, она, кажется, осталась более или менее довольна. На этот раз помогала ей раздеваться барышня. — Вот видишь, mon ami — сладко говорила она, убирая платье в отдельный отсек гардероба, отданный крестьянке — Не такая уж мода и страшная. — Но мне по-прежнему некуда носить это произведение искусства. — Почему? Я не шутила про вывод в свет. Возможно, придётся побеседовать с папенькой на этот счёт, но он сдастся. Вскоре подали обед. Алексей Григорьевич уехал по делам, а брат Анны Алексеевны на дух не выносил Фёклу, поэтому девушки предпочитали кушать в комнате барышни, и никто им не препятствовал. Устроившись рядом, переплетясь ногами и порой кормя друг друга с одной и той же вилки и даже не замечая этого, они хихикали и болтали, как самые обыкновенные подружки — правда, порой прерывались на беглые поцелуи. Это было их жизнью, их правдой и их любовью — странной, но честной. Они вырвали друг друга из разных миров и, сами испугавшись этому, нашли способ ужиться. Они гуляли по лесу и «слушали» деревья, а после возвращались домой и до ночи читали французские романы. Они одевались по последней моде и сооружали шляпы, а после наряжались в мужские порты и бродили по полям и склонам. Они ходили в церковь и целовали руку отцу Илье, а после, ночью, падали в самые врата ада, обнявшись и слившись телами. Они жили так долгие три счастливых года. *** Алексей Григорьевич устроил своей дочери необычайно шикарные похороны. Вся деревня оплакивала горькую и ужасную утрату; она стала таковой вдвойне, ибо вместе с барышней погибла и Фёкла — всеми любимая крестьянка. Они умерли, держась за руки и привязав к ногам камни — они утопились вместе, обнявшись. По деревне ходили странные слухи. Говорили, что Анна заставила преданную служанку умереть вместе с ней, чтобы не так страшно, а сама она так поступила, потому что не хотела замуж. Другие говорили, что Фёкла сама пошла за ней, чтобы облегчить той страшный грех — самоубийство. Отчасти правы были все. Много месяцев тому назад, когда барин впервые сказал Аннушке, что рано или поздно отдаст её за кого-то из своих пожилых приятелей, ибо «лицом ты не вышла, дурнушка дурнушкой, добровольно тебя никто не возьмёт, а жить как-то надо», она кивнула и пошла на рассвете, в одной ночной рубашке, топиться, но случайно встретила крестьянку, что помешала ей, сама того не ведая, остановила. На этот раз, когда стало известно о официальной помолвке Анны, та уже знала, что точно утопится. И на этот раз она могла не бояться, что ей помешает какая-то там крестьянка Фёкла. Ведь та сама сказала, что пойдёт с ней. И они решили умереть. Барышня и её крестьянка.