Sombrero

Летнее солнце над Мексикой клонилось к закату, окрашивая небо в тягучие оттенки меда, терракоты и вина. Влажный воздух встречал их уже на выходе из аэропорта — липкий, плотный, словно медленно оползающая по коже ткань. Волосы сразу прилипли к вискам, а лёгкие, привыкшие к кондиционированному дыханию самолёта, будто на мгновение застряли между вдохом и выдохом, впитывая в себя ароматы чужой страны: солёного бриза, нагретого асфальта, выхлопов, кофе и специй. Тэхён выдохнул, щурясь на багровое солнце. Он был уставшим, после девяти часов в воздухе, после пересадок, бесконечных проверок паспортов, и всё же внутри него расправлялось неторопливое, ленивое предвкушение. Здесь будет жарко. Здесь будет иначе. Здесь он, наконец, сможет хоть немного отдохнуть от Сеула, где каждый день, будто под копирку: пара, библиотека, дом, подушка, и всё сначала. — Добро пожаловать в Акапулько, сука! — протянул Чимин, поднимая руки вверх и получая за это долгий, вялый взгляд местного таксиста, который уже ждал их с табличкой в руках. Тэхён усмехнулся, откинул голову назад, позволяя тёплому воздуху заскользить по горлу. Его рубашка, тонкая, почти прозрачная, слипалась на спине, но он не жаловался. Лето здесь не угнетало. Оно было другим. Настоящим. Шершавым, чувственным, слегка опасным. Таксист довёз их до отеля минут за двадцать. За окном мелькали пальмы, редкие прохожие, вывески баров, детские крики. Всё было залито оранжево-золотым светом, как в фильмах, которые Тэхён любил пересматривать по ночам. Номер был почти роскошным, просторный, с белоснежными стенами и прохладным мраморным полом. Окна выходили прямиком на океан, и даже сейчас, с наступающими сумерками, в приоткрытую дверь балкона доносился низкий, вибрирующий гул прибоя. Внутри две комнаты, общая зона с диваном, кухня-остров, яркие картины на стенах, и главное работающий кондиционер, который выдохнул прохладой, как только они вошли. — А мы прям жить будем как люди, — сказал Чимин, бросая рюкзак у дивана. — Глянь! Даже душ не разваливается. И полотенца белые. Мы точно в Мексике, а не в раю? Тэхён рассмеялся, проходя внутрь, машинально проводя рукой по столешнице, по гладкой поверхности тумбы, по спинке стула. Он чувствовал — ему здесь будет хорошо. Это было интуитивное, телесное. Никакой мистики. Просто… кожа впитывала местность, воздух, звук. Как будто он возвращался в то место, где ещё ни разу не был. — Я в душ и на пляж, — сказал он, не глядя на друга, уходя в комнату, чтобы переодеться. — Ты что, прям сразу? — возмутился Чимин. — Я думал, сначала немного понаслаждаемся цивилизацией… Я вообще хочу в клуб. На охоту, так сказать. Думаю, сегодня мой вечер. Я найду себе самого горячего мексиканца. С мускулистыми руками, карими глазами и акцентом, от которого у меня потечёт… сердце. Он расплылся в довольной улыбке, закинул голову на спинку дивана, подставляясь под освежающий воздух. — Мне пляж нужен, не мексиканцы, — отозвался Тэхён через щёлку двери, в этот момент стягивая с себя рубашку. — Хочу океан. Песок под пальцами. Чтобы шум воды и звёзды над головой. А ты иди, ищи себе кого-то с акцентом. Только предохраняйся, Чимин-а. Я тебя знаю. — Да ладно тебе, мать, — хихикнул тот. — Я просто хочу почувствовать, что я живу, понял? Мы столько учились, пахали, сдавали экзамены, что я заслужил немного страсти. А ты заслужил — немного покоя. Тэхён переоделся в свободную майку, светлые льняные штаны. Он не любил пляжную одежду, но всё равно чувствовал, как его тело хочет воздуха, свободы, звука. Ноги — идти. Руки — расставить. Лицо — повернуть навстречу ветру. — Не жди меня, если заснёшь первым, — бросил он уже в прихожей, надевая тонкие сандалии. — Я, может, и не вернусь, — подмигнул Чимин. — Если встречу кого-то особенно горячего. — Надеюсь, ты вернёшься без венерических подарков, — бросил Тэхён, улыбаясь. И вышел. Снаружи всё было наполнено пульсом, жизнь в Акапулько вечером напоминала лёгкую дрожь земли, вибрацию под подошвами. Где-то вдалеке играла музыка — гитара, барабаны, мужской голос. Воздух пах морем, цветами, уличной едой, дымом и жаром. Тэхён шагал медленно, будто смакуя каждый вдох. Узкие улицы возле отеля ожили с наступлением сумерек, лавки открывались вновь, несмотря на поздний час, разноцветные гирлянды зажглись на фасадах зданий, словно уличный карнавал только начинался. Всё вокруг пульсировало тёплым светом ламп, отблесками неона, движением. Мексика… Здесь всё дышало иначе. Мимо проехал старый фольксваген-жук с откинутыми окнами, из которых лилась испанская поп-музыка. За рулём мужчина в тёмных очках, с сигаретой в уголке рта, с локтем, небрежно свешенным наружу. На заднем сидении кто-то смеялся. Женский голос, звонкий, хрипловатый. Пыль от колёс мягко легла на лодыжки Тэхёна. Он шёл дальше, по вымощенной плиткой улочке, между низких зданий с выцветшими фасадами. Один балкон был украшен цветами в горшках, откуда капала вода — кто-то поливал, лениво. Запах мокрой глины и фуксий смешался с ароматами еды, доносящимися с открытой кухни семейного кафе. Тэхён замедлил шаг возле него, за занавеской из прозрачного пластика он увидел: женщина с тёмными волосами переворачивала на гриле мясо. Рядом кто-то выжимал сок из лайма. На столиках сидели мужчины, в широкополых шляпах, пили что-то янтарное, курили, разговаривали громко, на смеси испанского и какого-то жаргонного английского. Кто-то обернулся, бросил на Тэхёна короткий, оценочный взгляд. Не агрессивный, просто… интересующийся. На соседней улице раздавались голоса детей. Мальчишки гоняли мяч, босиком, прямо по асфальту, мяч гулко стучал, отлетал от стены. Кто-то крикнул: — ¡Cuidado! — и рассмеялся, когда один из друзей упал на колено, распоров кожу. Никто не плакал. Никто не останавливался. Жизнь здесь была жаркой, упрямой, насыщенной. На перекрёстке Тэхён замер, ожидая зелёного. Хотя, по сути, никто особо не ждал. Люди перебегали дорогу вразнобой, кто-то на мотоцикле, с девушкой, проскочил мимо, оставив за собой резкий запах бензина и горячего ветра. Девушка была в коротком топе, волосы развевались, руки обвивали мужчину за талию. Они кричали что-то, улыбаясь, как будто ночь была бесконечной. Рядом проходила пара — двое юношей, один в пляжной рубашке, другой с бутылкой в руке. Пахло текилой, табаком и кожей. Они смеялись, что-то шептали друг другу на ухо. Один из них быстро скользнул взглядом по Тэхёну, взгляд был уверенный, немного наглый. Но не остановился. Не подходил. Просто пошёл дальше. Тэхён свернул направо, к набережной. Там стало шире, легче дышать. Море ещё не было видно, но уже чувствовалось, в звуках, в движении ветра. Волны били о бетонную грань берега, ритмично, как чьё-то сердце. По пути он прошёл мимо бара под открытым небом, из него доносилась живая музыка. Пара гитар, перкуссия, вокалист в белой рубашке с расстёгнутыми пуговицами, щурящийся в свет гирлянд. Люди танцевали прямо перед ним, пластично, близко, будто каждый знал другого телом. Кто-то хлопал в ладоши. Кто-то пил из пластикового стакана и курил одновременно. Сцена не была сценой, просто выступающий угол уличного пространства. Тэхён остановился у стены, немного в тени, наблюдая. Кто-то предлагал пройти внутрь, махнул рукой с флаером, но он мягко отказался. Ему хотелось тишины. Или её подобия. Он снова двинулся вперёд. Пахло дымом от жаровен, манго, солью, и, кажется, корицей. Акапулько был живым. Горячим. Обволакивающим. И Тэхён вдруг понял, что впервые за долгое время он не спешит. Не хочет никуда торопиться. Не чувствует пустоты, которую так часто привозил с собой из Сеула. Всё здесь было… достаточно. Он хотел вдохнуть это в себя. Эту медленную, раскованную жизнь — чужую, но такую желанную. Хотел, чтобы не просто лёгкие наполнились воздухом, а чтобы он проник под кожу, растёкся по венам, заставил сердце биться не по расписанию, а в ритме волн. Без будильников, дедлайнов и чужих ожиданий. Спустившись по узкому проходу между домами, он вышел к пляжу. Перед ним расстилалась широкая полоса песка, блестящая под мягким светом подвешенных гирлянд, протянутых над прибрежной зоной, от одного деревянного столба к другому. Некоторые лампочки уже потускнели, мерцали, как уставшие глаза, но в этом была своя прелесть, как будто и свет здесь не спешил. Над песком вились тени; от пальм, от редких, покосившихся зонтов, от ночного ветра. Ветер был горячим, но не обжигающим. Он нёс в себе соль и дым костра, песчинки, щекочущие щёки, и хриплое пение прибоя. Волны набегали лениво, словно бы тянулись к берегу, чтобы поцеловать его и тут же отступить. Тэхён спустился вниз, стянул сандалии и пошёл босиком. Песок был тёплым, как одеяло, нагретым солнцем за день. Он хрустел под ступнями, прилипал, пробирался между пальцами. Впереди играли дети, то ли местные, то ли туристы. Кто-то запускал светящийся дрон, и он дрожал в небе, будто инопланетная стрекоза. Рядом, на пляжных креслах, целовалась пара, и Тэхён машинально отвернулся. Не потому что ему было неуютно, просто не хотелось быть свидетелем чьей-то близости, когда внутри у самого зияла тихая, голодная тишина. Он свернул к краю пляжа, туда, где было меньше людей. Вдохнул глубже. И в тот момент, когда почти почувствовал, как напряжение уходит из плеч, врезался в кого-то боком — не сильно, но резко. — ¡Cuidado, güey! — бросил парень, высокий, смуглый, в белой майке и с бутылкой пива в руке. На плече у него был татуированный череп в сомбреро. Вид был дерзкий, чуть нетрезвый. — No ves por dónde caminas, ¿eh? Тэхён сделал шаг назад, инстинктивно вскинул брови. — Lo siento, — коротко, без улыбки. Он понял, что тот не извинится. И неважно, кто врезался в кого. В чужой стране с туристов всегда требуют больше. Парень скользнул по нему взглядом, оценивающим, не слишком дружелюбным,и ушёл, что-то бурча себе под нос. Группа за его спиной, такие же парни, в шортах, с бутылками, с хриплым смехом, переглянулись и хмыкнули. Один что-то прошептал другому на ухо, глядя на Тэхёна. Мелочь. Ерунда. Но осадок остался. Настроение, как хрупкий бокал, чуть треснуло сбоку. Тэхён вздохнул и пошёл дальше, стирая с себя эту сцену шагами по песку. Он не хотел думать. Не хотел строить диалоги в голове. Хотел просто быть. И тогда он увидел бар. Тот будто вырос из самого берега, с досками, выцветшими от солнца, с вывеской, нарисованной вручную. Она висела чуть криво, одна лампочка над ней мигала. Бар был встроен в деревянную платформу, где стояли простые столики, невысокие скамейки, несколько высоких стульев. На каждом столе — свеча в стеклянной банке, внутри плясал огонёк. В воздухе пахло лаймом, ромом, ванилью, жареными креветками и чем-то терпким, почти табачным. Музыка играла не громко, старый испанский блюз, ленивый и обволакивающий. Там не было толпы. Лишь пара местных мужчин у стойки, один иностранец в шляпе, и он. Бармен. И он был корейцем. Тэхён замер на полушаге, нахмурившись почти незаметно. За всё это время в Акапулько — пусть оно и длилось пока лишь несколько часов — он успел убедиться, что среди туристов здесь в основном европейцы: сгоревшие немцы, бойкие француженки, шумные американцы в шортах. Корейцев он не встречал вообще. И уж тем более не таких. Он не сразу понял, что именно не так с этим мужчиной за барной стойкой. Тот двигался медленно, но не лениво, скорее… как человек, которому нечего доказывать. Его движения были точны, даже когда он просто переворачивал лёд в шейкере. Татуировки сползали по предплечьям, заглядывали под ворот тёмной майки, на ключицах поблёскивали цепи. Волосы собраны в небрежный пучок, пара прядей выбились и касались щеки. Он выглядел не как бармен. Он выглядел, как человек, который разрешил себе быть здесь. И позволил другим наблюдать. Тэхён медленно подошёл, чувствуя, как в груди всё ещё пульсирует остаточное раздражение. От столкновения, от ехидных взглядов, от того, как коротко порой ломается хорошее настроение. Он сел на высокий стул, сложив руки на барной стойке. Местный песок всё ещё прилипал к его запястьям. — Коктейль. С чем-то крепким. И без любезностей. У меня плохой вечер, — сказал он, резко перескочив на корейский. Не потому что не знал английский. Просто… надоела эта вежливая чужая оболочка. Хотелось родного звука, даже если его здесь никто не поймёт. Незнакомец поднял на него глаза, спокойно, с интересом, будто ожидал, что тот заговорит. И заговорит именно так. — Сомбреро купи. Тогда дам, — ответил он на чистом, абсолютно гладком корейском. Даже без акцента. Голос был низким, с хрипотцой. Из тех, что задевают горло, даже если ты не куришь. — Ты издеваешься? — Да. — И всё равно дашь коктейль? — Нет. Только в сомбреро. Тэхён моргнул. Он уже открыл было рот, чтобы переспросить, но в этот момент взгляд скользнул вправо — и правда: у края стойки висели широкополые мексиканские шляпы. Несколько, разного цвета. Шутка? Или странная местная традиция. Он вздохнул. Несколько секунд просто смотрел на мужчину перед собой, тот не моргал, не улыбался, но в уголках глаз читалась усмешка. Как будто он играл, но по своим правилам. Подавив желание закатить глаза, Тэхён взял первую попавшуюся шляпу, не самую яркую, но и не нейтральную,с полоской алого по краю. Нацепил на голову и, выпрямившись, снова посмотрел на него. — Удовлетворён? — Вполне, — тот кивнул, отставляя в сторону бокал. Его пальцы двигались с точностью, которая не суетилась. — А теперь налей мне что-то, от чего я забуду, как тебя зовут. — Я тебе ещё не говорил, как меня зовут. — Тем лучше. Значит, ещё есть шанс, что вечер не такой уж плохой. Он чуть откинулся назад, позволив спине соприкоснуться со спинкой стула. Бармен поправил пучок волос, заправив несколько прядей за ухо, вытер руки полотенцем, и не отводя взгляда, сказал: — А ты неплохо смотришься в шляпе. Тэхён прищурился. — А ты неплохо выглядишь для бармена. Мужчина усмехнулся. Беззвучно. Не показно. Только по губам скользнула короткая, насмешливая линия. — Вижу, у тебя настроение выправляется. — Это временно. Не обольщайся, — бросил Тэхён, чуть поднимая бровь, прежде чем сделать первый глоток. Напиток оказался прохладным, ярким, с каплей жжения, пробегающей по горлу, лайм, мята, крепкий ром и соль, застывшая на губах. Он даже не сразу заметил, как язык рефлекторно скользнул по нижней губе, слизывая остатки. В висках слегка закололо, не от алкоголя, а от жары. Или взгляда. — Ни капли обольщения. Честно. Я просто люблю, когда мои клиенты выглядят как идиоты в шляпах, — отозвался бармен, вытирая стойку перед ним короткими, неторопливыми движениями. — Значит, я попал прямо в целевую аудиторию. — В яблочко, — усмехнулся тот, — Хотя обычно в такие сомбреро влезают только туристы с биркой от экскурсионного агентства. Тэхён чуть накллонил голову, одной рукой дотрагиваясь до шляпы на голове. Снял её, вертя в пальцах. — Надеюсь, ты не требуешь ещё и селфи с местными? Я на это не подписывался. — Только если с ослом и табличкой “Viva México”. Иначе не считается. Тэхён усмехнулся. Этот странный кореец с татуировками и взглядом, который будто раздевал, не касаясь,раздражал и увлекал одновременно. Было в нём что-то... дерзкое, но не навязчивое. — Ты вообще здесь как оказался? — спросил Тэхён, отпив ещё. — Бармен в Акапулько, говорящий на идеальном корейском. Это звучит, как начало бредового сна. — Не знаю, ты ведь ещё не проснулся. — Может, и правда сон. Только жара слишком настоящая. Бармен облокотился на стойку, почти не сокращая дистанцию, но и не нарушая её. Его руки были покрыты мелкими шрамами, от работы, наверное, или от чего-то, что не принято обсуждать. У ногтей лёгкий налёт сахара и соли. Мужчина пах кожей, алкоголем, солнцем и морем. Как будто сам был частью этого берега. — Меня зовут Чонгук, — сказал он просто, без любезности. — Ты сейчас должен извиниться. — За что? — За то, что испортил весь эффект загадочности. Бармен без имени, с коктейлем, с идиотскими шляпами. А теперь просто Чонгук. Слишком обыденно. — Обыденно? — тот усмехнулся. — Ты хочешь, чтобы я был кто? Иллюзия? — Хотя бы один вечер мог бы ею побыть. Чонгук кивнул. Его глаза стали чуть серьёзнее, но всё ещё с насмешливой искрой. — А ты? — Я? — Ты кто? Тэхён сделал паузу. Потом поставил пустой бокал на стойку и протянул руку — открыто, но без улыбки. — Ким Тэхён. Не люблю шляпы. Устойчив к банальностям. Иногда язвлю. Временно отдыхаю от собственной головы. Чонгук взял руку, тёплую, чуть влажную от конденсата бокала, и сжал. Плотно, но не грубо. Ладонь у него была широкая, крепкая, с натруженной кожей, но пальцы удивительно аккуратные. — Ты клянёшься говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды? — Нет. Особенно тебе. — Хороший ответ, — хмыкнул Чонгук. — Значит, у тебя есть шанс на второй коктейль. — А он требует ещё одного аксессуара? Например, надувного попугая? — Нет. Второй коктейль — только за улыбку. И без фальши. Тэхён сжал губы, подавляя желание снова усмехнуться. Это начинало напоминать игру. Привычную, но давно забытую. Он давно не флиртовал, не по учебнику, не ради цели, а просто... потому что. Потому что глаза у Чонгука слишком внимательно скользили по его лицу, потому что вечер, кажется, действительно разворачивался не туда, куда ожидалось. А может именно туда, куда нужно. Он чуть склонил голову, вскинул взгляд из-под ресниц и сказал, с голосом, в котором теплилось что-то пока неясное : — Налей мне этот второй коктейль. И давай сделаем вид, что ты не пытаешься флиртовать со всеми в сомбреро. Чонгук усмехнулся, чуть хрипло. — С остальными — флирт. С тобой — это, боюсь, уже предчувствие беды. И развернулся к полке с бутылками, чтобы приготовить следующий коктейль. А Тэхён остался смотреть ему в спину, и вдруг поймал себя на том, что впервые за долгое время действительно чувствует. Что-то новое. Что-то, что пахло солью, лаймом, и началом чего-то, от чего не спасут ни язвительность, ни коктейли, ни даже дурацкое сомбреро. На двадцать пятой минуте и третьем бокале Тэхён узнал, что Чонгуку двадцать семь. Услышал это почти невзначай, между глотком рома и очередной колкой фразой, на которую он только закатил глаза. Чонгук сказал это, будто невесомо, с тем спокойствием, как говорят дождь завтра будет или соль закончилась. Тон, не требующий восхищения или реакции. Но Тэхён всё равно отреагировал, едва заметным прищуром и внутренним откликом, который даже сам от себя не ожидал. Как будто это число, двадцать семь, вдруг сделало Чонгука ближе. Осязаемее. Не просто мужчина за стойкой, а кто-то… уже настоящий. К четвёртому коктейлю он знал, что Чонгук приехал в Мексику «просто так», после того как бросил скучную офисную работу в Сеуле и продал мотоцикл. Что у него не было плана, только билет в один конец и ощущение, что он задыхается. Что сначала был Тулум, потом Оахака, и вот уже два года, как он живёт в Акапулько. Говорил он об этом так, как будто рассказывал не о себе, а о ком-то, кто жил параллельно: чужим голосом, с лёгкой насмешкой над теми решениями, которые сделал, но не пожалел. На тридцать шестой минуте Тэхён, смеясь, признался, что всё ещё учится. Филология, Сеул, сессии, бессонные ночи и бесконечное чувство, что он не знает, зачем всё это. Что в душе он не академик, а скорее мечтатель, не умеющий перестать анализировать всё подряд. Чонгук тогда лишь поднял брови, бросив в бокал последний кубик льда, и заметил: — Я так и думал. Ты выглядишь, как человек, который не знает, чего хочет. Но очень злится, когда не получает этого. Тэхён хмыкнул, не отрицая. Они не просто разговаривали, они искали точки, на которых можно зацепиться. Слова текли между ними, как тёплый алкоголь: вязкие, медленные, немного обманчивые. Это не был откровенный разговор, нет. Ни один из них не раскрывался до конца. Но они оба позволяли себе чуть больше, чем обычно. То в словах, то во взглядах. Пятая порция — уже без названия, просто что-то, что подойдёт ему — была кислее, с тонкой мятной горечью, и Тэхён чуть скривился, когда попробовал. Чонгук отреагировал коротким: — Значит, ты всё-таки можешь не играть равнодушие. — Я вообще не играю. — Ты весь вечер играешь. И тебе идёт. Они оба улыбнулись. Улыбки были с уколом, как будто флирт между ними был не тем, что ведёт к чему-то простому, а тем, что вырастает из осторожной вражды. Тем временем небо над пляжем уже сменило золото на темноту. Вечер ушёл незаметно, как последний автобус, на который ты всё равно не собирался садиться. Над пляжем зажглись новые гирлянды, более тусклые, приглушённые. Лампы с янтарным светом отбрасывали мягкие круги на песок. Звёзды расползались над головой, и, как заметил Тэхён, здесь они казались ближе, чем в Сеуле. Воздух остыл, но не стал прохладным. Просто стал... медленным. Пляж понемногу пустел. Семейные пары уходили, неся шлёпанцы в руках. Дети уснули, обняв плечи отцов. Кто-то заворачивал еду в фольгу. Музыка из соседнего бара стихала, переходя в лёгкое акустическое бренчание. А бар, в котором они сидели, будто наоборот просыпался. Не в смысле шума, а в смысле настроения. У него не было ярких неоновых вывесок. Зато был Чонгук. С его взглядами, тихими усмешками и телом, которое двигалось слишком уверенно для человека, наливающего ром в стакан. На сорок седьмой минуте Тэхён сказал: — Ты говоришь мало, но выбираешь слова слишком точно. Это раздражает. — Потому что ты привык доминировать в разговоре? — Потому что я привык, что люди либо лгут, либо молчат. А ты — непредсказуемый. Чонгук посмотрел на него, и в этот момент в его взгляде появилась первая тень чего-то глубже. Почти как признание, но не прямое. Тэхён не знал, как это расшифровать, и, честно говоря, не хотел. Он просто поймал этот взгляд. Тёплый, внимательный, не отворачивающийся, и позволил себе остаться под ним. Шестой коктейль он так и не допил. Просто держал бокал в пальцах, поворачивая, как шар предсказаний. Ветер шевелил пряди у висков. В песке кто-то оставил следы босых ног. Чонгук молчал, опираясь обеими руками о стойку, а Тэхён смотрел на его татуировки, на изгибы рук, на тень под ключицей, на изгиб губ, когда тот зевнул, лениво, как кошка. И в какой-то момент он вдруг поймал себя на том, что не хочет уходить. Ни сейчас, ни через час, ни даже завтра. Потому что, возможно, этот человек за стойкой, с голосом хриплым и руками, пахнущими алкоголем,лаймом и мексиканским воздухом, стал самым тёплым, что случилось с ним за долгое-долгое время. Тэхён сидел всё так же, на высоком стуле у стойки, чуть сдвинутый набок, локтем упираясь в дерево, запястьем крутя почти пустой бокал. Где-то на нём снова оказался тот самый дурацкий сомбреро — он даже не заметил, в какой момент снова надел его. Может, между четвёртым и пятым коктейлем. А может, Чонгук его подсунул. Теперь поля шляпы отбрасывали тень на глаза, придавая взгляду ленивую опасность, как у тех, кто уже не играет, только ждёт, пока к нему подойдут. И взгляд Тэхёна был именно таким. Спокойным. Слишком прямым. Без улыбки, но с вызовом. Пьяного в нём не было, в нём была нагота. Психологическая, телесная, почти интимная. Его щёки чуть горели — от рома, от соли, от напряжённого жара внутри. Молчание между ними было не пустотой. Оно было признанием. Тэхён не говорил, но его губы чуть приоткрывались каждый раз, когда Чонгук бросал взгляд. А Чонгук не спрашивал, но его пальцы становились медленнее, движения вязкими, будто весь его организм перестраивался на одну единственную цель. Песок темнел, воздух густел, ночь обволакивала. С моря потянуло сильнее, лёгкой дрожью по коже, по внутренней стороне бёдер, по шее. Пахло мокрой солью, чем-то влажным, пряным. Всё вокруг будто размывалось, оставаясь лишь в пределах этого освещённого островка — стойки, бокалов, тел, взглядов. — Хочешь, — вдруг сказал Чонгук, безо всякого вступления, голосом ровным, но низким, как подземный ток, — я трахну тебя прямо здесь? На этом пляже. Он не шутил. Не бросал провокацию, чтобы испытать. Его глаза были серьёзными. Как у мужчины, который не привык спрашивать без намерения. Тэхён не пошевелился. Только моргнул. Губы чуть дрогнули. Не в удивлении, не в растерянности. В чем-то... близком к облегчению. Он не раздумывал. Ни секунды. Ни даже доли. — Хочу, — сказал он. Глухо. Тихо. Но с такой уверенностью, будто это было не «да», а клятва. Как будто это слово он ждал сказать весь вечер. Чонгук не улыбнулся. Он просто отступил от стойки. Медленно. Без резких жестов, как хищник, выходящий из тени, точно зная, что жертва никуда не денется. Его походка была мягкой, почти ленивой, но каждое движение наполнено тяжестью. Притягательностью. Его тень легла на песок, растянувшись, как лапа чего-то дикого. Он подошёл вплотную. И Тэхён не отстранился. Не дрогнул. Только поднял глаза выше, навстречу. Чонгук встал перед ним, наклонился. Не грубо, но без колебаний. Рука Чонгука потянулась к сомбреро, аккуратно, даже нежно, и сняла его с головы Тэхёна. Сняла медленно, пальцами, которые задержались у виска чуть дольше, чем требовалось. Он отбросил шляпу в сторону. Та упала на песок почти бесшумно, распластавшись, как упавшая маска. Они смотрели друг на друга в упор. Без улыбок. Без фальши. Слишком близко, чтобы говорить, и слишком честно, чтобы делать вид, будто это просто флирт. И тогда Чонгук наклонился и поцеловал его. Не робко. Не с намёком. А с силой, так, будто хотел стереть остатки вечера, вытеснить всё, что было до него. Его губы были жадными, не спрашивающими. Тепло разлилось по телу Тэхёна с первой же секундой, как только чужой рот накрыл его собственный. Он чуть приоткрылся, принимая, отвечая, позволяя. Язык Чонгука ворвался внутрь, скользнул по его, и всё — время провалилось. Пальцы Тэхёна инстинктивно сжались в деревянной стойке за спиной. Чонгук стоял близко — слишком, его бедро касалось колена Тэхёна, живот почти прижимался к груди, и этот жар — от тела к телу — пронзал, как ток. Поцелуй был долгим. Тягучим. Без остановки. Их дыхание смешалось. Солёный привкус на губах, привкус рома, лайма, кожи, и… чего-то более тёмного, более личного. Когда они оторвались, дыхание Тэхёна было сбито. В горле пересохло. Он смотрел на Чонгука, не говоря ни слова. А тот только поднял руку, и медленно, до дрожи в пальцах, провёл костяшками по его щеке, по скуле, к шее. Медленно. Сдержанно. Как человек, который уже решил. И которого невозможно остановить. Второй поцелуй был не тише, а только глубже. Смелее. Он начался с лёгкого движения, едва касания, как будто Чонгук хотел дать выбор. Но выбора больше не было. Тэхён уже потянулся сам, сам открыл губы, сам с жадностью принял этот жар. Их рты встретились, мягко, но без раскачки, не с исследовательской неловкостью, а с тем знанием, которое приходит, когда ты не думаешь, а просто чувствуешь. Чонгук прижался к нему ближе, и Тэхён застонал — глухо, на выдохе. Его ладони скользнули вверх, к плечам Чонгука, нащупали под пальцами тугие мышцы. Он был твёрдый, плотный, как скала, и от этого тело Тэхёна будто потянуло сильнее, вцепилось, ближе, глубже. Он ощущал каждое движение губ — влажное, тянущее, со скольжением языков, с короткими всасываниями, от которых дрожь пробегала вдоль позвоночника. Губы Чонгука захватывали его жадно, то прикусывая, то обволакивая, оставляя ощущение, будто он уже принадлежит. Когда Чонгук резко прервал поцелуй и чуть отстранился, Тэхён выдохнул с жаждой,кожа горела, живот напрягся от нарастающего возбуждения. Он хотел притянуть его обратно, но не успел. В следующий момент сильные, надёжные руки обхватили его бёдра и подняли. Он ахнул, не от страха, а от неожиданности. Воздух сбился в груди. Тэхён не был хрупким, нет, но рядом с Чонгуком чувствовал себя маленьким. Почти лёгким. Его спина выгнулась, а ноги инстинктивно обвили мужское тело, бедра сомкнулись вокруг крепкого торса, а руки вокруг шеи, как будто так он мог бы не отпустить даже под пыткой. Он чувствовал: Чонгук весь из стали. Грудная клетка широкая, рёбра мощные, живот напряжён, и даже под тканью майки ощущалась эта живая сила, от которой у Тэхёна закружилась голова. Чонгук нёс его от бара, прочь от стойки, от света, от всего,что могло бы помешать. Туда, где песок начинал хрустеть под ногами глуше, где пальмы закрывали небо, а море казалось совсем рядом. Где всё было темнее. Приватнее. Гораздо горячее. Тэхён ощущал, как их тела прижаты друг к другу. Его напряжённый член, под тонкой тканью, терся о живот Чонгука через раздражающую одежду. Его ноги чуть сжимались, руки напрягались на чужой шее, а сердце било в ушах. Каждый шаг Чонгука как толчок в пах, как напоминание, что его несут, держат, владеют, и делают это с таким спокойствием, будто он был создан для этого. Ветер с океана дул в спину. Он пах солью, водорослями, чуть-чуть дымом. И казался холодным только по контрасту с горячим телом, которое держало его на руках. — Ты уверен? — прошептал Чонгук, не глядя, просто склонив голову к уху. — Ни в чём в жизни не был уверен сильнее, — выдохнул Тэхён, сжав его крепче. Тот остановился. На несколько шагов дальше была тень, более плотная, тёплая, и песок там был чище, ровнее, будто приглашал. Он медленно опустился на колени, укладывая Тэхёна под себя. Их глаза встретились снова — близко, слишком близко. И всё, что было раньше, казалось слишком лёгким по сравнению с тем, что должно было случиться сейчас. Потому что сейчас это было по-настоящему. На сыром песке, под шорох прибоя, под дыхание ночного ветра и пульс, который бил в губах. Чонгук смотрит на него из-под тяжёлых век. Медленно проводит рукой по его животу, сквозь тонкую ткань. Стягивает её через голову. Потом снова ниже. Не спеша. Пальцы чуть цепляют резинку брюк. — Подними бёдра, — шепчет, и голос у него хриплый, срывающийся. Тэхён слушается. Его кожа в огне, лопатки тонут, а дыхание сбивается, когда Чонгук стягивает с него штаны. Не резко, а с наслаждением. Вниз, через колени. Скинул, отбросил. Оставляя Тэхёна в нижнем белье, которое стало влажным уже давно. Ткань тянется, облегает, под ней отчётливая выпуклость. Чонгук смотрит. Не торопится. Губы его чуть приоткрыты. Он будто в голодном трансе. Склоняется ближе, ложится на локоть рядом. Горячее дыхание касается бедра Тэхёна. Один поцелуй у самой кости. Второй чуть ближе к паху. — Ты дрожишь, — шепчет, и губы его касаются самого края ткани. — Хочу тебя, — выдыхает Тэхён. — Очень сильно. Чонгук усмехается. Молча. Убирает бельё пальцами, ловко, резко, и оставляет Тэхёна полностью обнажённым. Стройное тело в тусклом свете, с мягкой тенью на животе, с напряжённым членом, блестящим на конце от возбуждения. Он не говорит ничего. Просто склоняется. А Тэхён задерживает дыхание. Первое прикосновение губами, к головке. Он всасывает её чуть-чуть, пробует вкус. Медленно, с нажимом. Язык скользит вдоль вены, от основания вверх. Тэхён стонет, тихо, в грудь, запрокидывая голову, вжимаясь в песок, пальцы судорожно хватают тёплое зерно. Чонгук опускается глубже. Захватывает всё целиком, с хрипом, с тихим, влажным звуком. Засасывает, глотает, двигается ртом вверх-вниз, без спешки, но настойчиво. Его губы плотно обхватывают, щёки втягиваются, язык давит снизу. Он делает это с наслаждением, как будто ест. А Тэхён не выдерживает. Его бёдра дрожат, подаются вверх, он хочет больше, глубже, но Чонгук удерживает его за талию, вжимает в песок, доминирует. Слюна блестит на члене, капает на основание. Чонгук шумно втягивает воздух через нос, и тут же продолжает. Его волосы щекочут низ живота Тэхёна, подбородок касается яиц. Он полностью поддался этому процессу, будто забыл обо всём, кроме вкуса, и этого тепла во рту. Тэхён задыхается. Он стонет всё громче, грудь вздымается, глаза в полуоткрытом состоянии. Песок прилип к спине, к локтям, к ягодицам. Пульсация нарастает. — Чонгук… — судорожно, с мольбой, срывающимся голосом. — Я сейчас… И он правда почти кончает, когда Чонгук отпускает его, медленно, не торопясь, скользя языком по всей длине. Уголки его губ блестят, а взгляд тяжёлый, и довольный. — Я хотел, чтобы ты запомнил, — хрипит он. — Кто первый тебя взял в рот. И кто будет трахать тебя под шум океана. Он встаёт на колени, стягивая с себя майку, медленно, через голову. Его торс рельефный, загорелый, весь в песчинках и поте. Татуировки будто оживают на коже. Он снимает штаны с бельем, и под ними уже возбуждённый, налитый член, покачивающийся от пульсации. Чонгук нависает над ним, одной рукой опираясь в песок рядом с плечом, другой медленно скользит по телу. Ключица, грудь, живот… Он опускается ниже, ловит взгляд Тэхёна и вдруг резко, без предупреждения, проводит костяшками по внутренней стороне бедра. От этого движения у Тэхёна вырывается короткий стон. — У тебя всё тело просит, — шепчет Чонгук. — Каждая мышца. Каждый сантиметр. Тэхён прикусывает губу. Он весь в возбуждении, но… не дёргается, не подгоняет. Просто смотрит, нагло, смело, с приоткрытым ртом. Ждёт. Сдаётся, но не в слабости, а в вызове. Чонгук тянется к штанам, оставленных рядом. Засовывает руку в боковой карман и достаёт изнутри маленькиие серебристые упаковки. Два одноразовых саше — те, что с лубрикантом. Другой — скользит вслед: тонкий презерватив, свернутый, почти невидимый в темноте. Тэхён моргает. — Ты что, каждого здесь трахаешь? — шепчет с лёгкой усмешкой, но в голосе слышна дрожь. И не только от жара, но и от желания. Чонгук вскидывает одну бровь, не спеша разрывая саше. — Я бармен. Мы в Мексике. Здесь каждый третий приходит не за текилой, а за тем, чтобы кому то отсосать прямо на пляже. — Он выдавливает смазку на пальцы. Густую, прозрачную. — Так что аптечка у стойки — это, считай, санитарная норма. — А ты… часто так… — Тэхён делает паузу, — с клиентами? Чонгук наклоняется, прижимая губы к его уху. — Только с теми, кто смотрит, как ты. С вызовом. С жадностью. С тем, чего не просят. Он опускается ниже. Колени в песке, ладонь ложится на бедро Тэхёна, отодвигая его шире. Второй рукой, с влажными пальцами, осторожно скользит внутрь. По складке, по чувствительной коже. Проводит, едва касаясь, по входу. Один раз. Второй. Тэхён выгибается. — Не тяни, — выдыхает он, почти шипя. — А ты не торопи. Иначе порвёшься, — спокойно отвечает Чонгук. Его пальцы ложатся в ложбинку между ягодиц. Он вводит один, медленно, с силой. И сразу чувствует, как плотно там, как горячо. Его член дёргается от одного только ощущения этой внутренней хватки. — Расслабься, — шепчет, касаясь губами его живота. — Я не тороплюсь. У нас вся ночь. — Ещё, — шепчет Тэхён, запрокидывая голову. Второй палец входит чуть сложнее, но проходит, и Чонгук растягивает, бережно, с контролем и вниманием. Гладит изнутри, ловит ту точку, от которой тело Тэхёна подаётся вверх, и тот стонет низко, хрипло. — Ты чёртово сокровище, — выдыхает Чонгук. — Готовый прямо на песке. — Ещё один палец, — просит Тэхён, прерывисто. — Я хочу тебя. Всего. Чонгук подчиняется. Вводит третий. Движется медленно, но уверенно, подгибая пальцы, растягивая, нащупывая нужный ритм. Слышно, как смазка чавкает в темноте. Слышно, как дыхание сбивается. — Чонгук… — голос Тэхёна срывается. — Я не выдержу. — Потерпишь. Ещё пару секунд. Он вытаскивает пальцы, медленно, со стоном от потери в груди. А потом открывает второй пакетик. Рвет зубами. Разворачивает презерватив, надевает. Выдавливает смазку поверх, густую, прохладную каплю, и начинает размазывать, медленно, но с нажимом, обволакивая весь ствол. Пальцы двигались снизу вверх, по всей длине, аккуратно распределяя по венам, по головке, по кольцу у основания резинки. Смазка блестит в тусклом пляжном свете, и от одного её вида хотелось просто вогнать себя в это горячее тело до конца. Тэхён смотрел. Не отводил глаз. — Иди сюда, — выдыхает он. Чонгук склоняется. Тэхён хватает его за шею, притягивает, и целует. Глубоко. Влажно. Слишком, чтобы было просто нежно, это поцелуй на грани стонов. Язык скользит по языку, губы сминаются. Тэхён жадный. Цепляется, словно в последний раз. Вкус солёный, терпкий, с остатками алкоголя. Морской воздух обжигает пересохшие губы. Чонгук поднимает бёдра Тэхёна, сжимая их ладонями с обеих сторон. И, не отрывая взгляда от его лица, целясь, касается головкой входа. И сразу короткий выдох с обеих сторон. — Тише, — шепчет Чонгук, вжимаясь чуть сильнее. Он вдавливается внутрь. Не рывком, но с усилием, сдавленным стоном, растягивая, медленно входя, пока всё тело Тэхёна не подаётся вперёд, рвано вдыхая. И только когда полностью, до конца, плотно и глубоко, Чонгук замирает. — Вот так, — шепчет, гладя пальцами его бёдра, — чувствуй меня. Толчок, первый, резкий и короткий. Второй — размашистый, снизу вверх, с глухим звуком, с шлёпком тел. Песок неприятно раздражает кожу. А в висках отбивает пульс. Темп нарастает быстро. Глубокие движения, сильные. Внутри скользко, горячо, вход плотный, но уже принимает, тянет, подстраивается. Звук скольжения — влажный, липкий, перемешивается с ритмичным хлопаньем тел. Ноги Тэхёна обвивают спину Чонгука, лодыжки скрещены на пояснице. Он цепляется, не отпуская. Его тело шатается с каждым толчком, руки сжаты на чужих плечах. Он запрокидывает голову, рот приоткрыт, стоны рвутся с губ. Короткие, прерывистые, каждый под новый толчок. Чонгук трахает мощно. Ритмично. Без остановки. Его тело напряглось, все мышцы, бёдра, живот, грудная клетка. Он двигается, вбиваясь глубоко, каждый раз ударяя сильнее и увереннее. Вдох — выдох. Басовая музыка из бара глухо отдаётся где-то вдалеке, почти не слышно, её заглушает океан. Прибой где-то в метрах десяти, и шум волн сливается с тяжёлым дыханием, со стонами, с тем, как сминается песок под телами. — Чонгук… — Тэхён задыхается, глаза в полузакрытом состоянии, грудь вздымается. — Глубже… — Я и так весь в тебе, детка, — шипит Чонгук, толкаясь особенно резко, от чего из горла Тэхёна вырывается жалобный звук. Он меняет угол. Поднимает его ноги чуть выше, опираясь на локти. Толчки становятся короче, но точнее. Каждый в самую чувствительную точку. Тэхён корчится, выгибается, ногти оставляют красные полосы на плечах и лопатках Чонгука. Он почти плачет от удовольствия, слёзы не капают, но голос дрожит, тело трясётся, внутри всё пульсирует. — Ты чувствуешь, как ты меня держишь?.. — хрипит Чонгук, поддаваясь мощным движением бёдер. — Такой горячий… чёрт, Тэхён… Воздух густой, пахнет солью, потом, сексом. Глаза Чонгука сверкают в темноте, на губах Тэхёна блестит слюна. Толчки ускоряются. Уже не тянут, а вбиваются. Слаженные, глубокие. С телесным, отчётливым звуком — шлёп-шлёп-шлёп. Ритм отдаётся в животе. — Я… я не выдержу, — сипит Тэхён, и рука скользит к себе, к своему члену. Напряжённому, пульсирующему. Требующем разрядки. — Не трогай, — рык Чонгука, и он берёт его сам — резко, плотно, сжимает. — Я доведу тебя сам. До самого края. Он подаётся вперёд, вжимается телом, толкается внутрь, грубо, глубоко, с каждым движением в самое нутро. Тэхён больше не держит голос, он стонет громко, срываясь, тело дрожит, мышцы сводит судорогой. — Сейчас… сейчас… — он выгибается, и в тот момент, когда Чонгук толкается особенно резко, ещё и сжимая его член у основания, Тэхён вскрикивает и кончает — сильно, горячо, полосами на живот, грудь, песок. Чонгук не останавливается. Ещё два толчка, с рычанием в горле, и он резко выходит, сдёргивает презерватив и кончает сам, густо, с хрипом, каплями на бедро Тэхёна, на талию, по коже. Мир замирает. Только шум прибоя. Шорох пальм. Мокрая кожа. Дыхание тяжёлое, влажное. Грудь Тэхёна судорожно вздымается, каждая клеточка тела будто вибрирует. Он почти не может пошевелиться, после оргазма тело слишком чувствительное, дрожит от любого движения, даже от ветра, касающегося вспотевшей кожи. Чонгук, всё ещё нависая над ним, утыкается лицом в шею Тэхёна, шершаво проводя носом по влажной коже. Он медленно укладывается сверху, аккуратно распределяя вес, оставляя немного пространства, но всё равно прижимаясь телом. Горячий, тяжёлый, обволакивающий. Тэхён не отталкивает. Он поднимает руки и зарывается пальцами в его волосы. Резинка тянет слабые пряди на затылке, и он сдёргивает её, выпуская волосы. Те распадаются, спадают на его плечи и шею, мягкие, чуть влажные от пота. Он гладит их, не спеша, по-кошачьи, кончиками пальцев скользит по прядям. И с каждым движением дыхание Чонгука становится ровнее. В этой тишине есть нежность, которой никто не планировал. — Тебе удобно? — хрипло шепчет Чонгук, не поднимая головы. — Сойдёт, — усмехается Тэхён, всё ещё гладя его затылок. — Ты тяжёлый. И горячий, как грёбаная печка. — Это потому что ты выжег меня изнутри, — глухо бурчит Чонгук, пряча лицо в его шею. — Очень поэтично, — фыркает Тэхён. Несколько секунд только ветер. Только песок, прилипающий к коже, только их сбившееся дыхание, тяжёлое, но уже выравнивающееся. — А что теперь? — спрашивает Тэхён тихо. Не резко. Не требовательно. Просто… без фильтра. Чонгук медленно выдыхает, чуть отстраняется, чтобы подняться на локтях, потом и вовсе садится рядом, вытянув ноги, упираясь ладонями в песок позади. Его грудь блестит в тусклом свете от далёких гирлянд, цепочка на шее запуталась в волосах. Он смотрит на океан. — На сколько ты здесь? — Месяц. Каникулы, — отвечает Тэхён, поворачиваясь на бок, опираясь на локоть. Его плечи в песчинках, волосы растрёпаны, губы припухли от поцелуев, а взгляд спокойный, почти ленивый. — Значит через месяц ты уедешь, — говорит Чонгук почти без эмоций. Не упрёк, а простая констатация. — Не обязательно нас хоронить заранее, — отзывается Тэхён, слегка усмехаясь. Его голос лёгкий, но не насмешливый. Просто взрослый. Без иллюзий, но и без отказа. — Ты вернёшься в Корею. Университет, жизнь.. — Да, — кивнул Тэхён, всё так же спокойно. — Последний год. Потом диплом. Потом, может, магистратура. Может, работа. Может, что-то другое. Он медленно садится. Потом, движением, как будто это самое естественное решение в мире, поднимается, делает шаг, и устраивается у Чонгука на коленях. Скользит ладонью по его груди, цепляется за цепочку, проводит пальцем по ключице. — Если к тому моменту я всё ещё буду хотеть тебя… — он поднимает глаза, ровно, без капли драмы. — ..а ты меня… — Я буду, — перебивает Чонгук тихо, но уверенно. Пауза. Море шумит. Звёзды где-то над головой. Ветер шевелит пряди волос, а в глазах у обоих — что-то, что они не называют. — Тогда я вернусь, — говорит Тэхён. Чонгук смотрит на него. Молчит. Потом поднимает руки, обнимает его за талию. Тот сдвигается ближе, садится плотнее. Их тела всё ещё влажные, всё ещё горят изнутри, но сейчас между ними не похоть. А близость. Простая, как ночь. Честная, как соль на губах. — А сейчас? — спрашивает Тэхён. Чонгук касается его подбородка, слегка поднимает лицо. — А сейчас, — произносит он, хрипло, — у нас есть целый месяц. И наклоняется за поцелуем. Потом ещё один, глубже, ленивее. Он перетёк в то, что между ними уже случилось, но с новым оттенком, не голодным, а медленным, впитывающим, как бы запоминающим кожу на вкус. Они не спешили. И ночь не торопилась уходить. В какой-то момент они просто остались лежать на песке, среди звёзд, с телами, всё ещё влажными от желания, и дыханием, смешанным с морским воздухом. А под утро всё стало мягче. Свет медленно подкрался к ним. Без резкости, как шёлковая простыня, натягиваемая на плечи. Он окрашивал всё вокруг в лёгкое золото: их кожу, песок, водяную пыль над прибойной полосой. Пальмы шевелились тише. Даже океан будто стих, замедлил дыхание, словно подглядывая. Чонгук проводил пальцами по плечу Тэхёна, потом молча поднялся. Они не говорили вслух, просто встали, отряхнулись как могли, и пошли по ещё прохладному песку, босые, в обнимку, будто это было нормально, будто ночь была не случайностью, а продолжением чего-то, что давно уже происходило. Дом Чонгука оказался недалеко — двухэтажный, со светлым фасадом и деревянной террасой, наполовину утопающий в зелени. Летний, но не пустой. В нём чувствовалась рука. Всё было не вычурно, но со вкусом: мягкий диван с пледом, открытая кухня, книги в беспорядке на полке, тёплый свет ламп, ковер, чуть потрёпанный временем. Здесь не было пустоты. Когда они вошли, Тэхёну пришло сообщение. Он услышал звук вибрации, вытащил телефон. На экране — Чимин. Тэ, ты живой? Или тебе кто-то так отсосал, что ты не вернулся? Я не шучу, я волнуюсь, твоей задницы не было в номере всю ночь. Он прочитал. Уголки губ дернулись вверх. Он не стал отвечать, просто положил телефон экраном вниз. Потом ещё раз посмотрел на сообщение, медленно и с усмешкой покачал головой. Чонгук тем временем включил душ. Вода зашумела за тонкой перегородкой ванной, отражаясь по всей комнате. Пахло лавандой и каким-то мылом, которое оставляло лёгкий мужской аромат на коже. Тэхён прошёлся по комнате босыми ногами. Потрогал рамку с фотографией на тумбе — закат, пальмы, чьё-то плечо в кадре. Пахло кофе. Тишина в доме не была неловкой. Скорее… домашней. Как будто всё уже на своих местах. Даже если они оба пока не знают на сколько. Он подошёл к душевой и, не стучась, открыл дверь. Внутри клубился пар. Чонгук стоял под струёй, спиной к нему. Вода скатывалась по загорелой коже, по изгибам мышц, по татуировкам, делая их живыми. И Тэхён подумал, что да, этот день начался правильно. Они не говорили о любви. Ни о переездах, ни о сказках. Только о том, что у них есть месяц. И если всё получится то будет год. А потом, может быть, и вся жизнь. Но сейчас Тэхён стоял под теплой водой, с его руками на своей талии, и сладким поцелуем на губах. И этого было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливым. А после Тэхён улетел спустя месяц. И ровно через восемь — вернулся. Ведь некоторые курортные романы длятся дольше, чем лето. И остаются в двух пылающих сердцах навсегда, без права закончится или стать тускнее.