Утопая в грехе

На ощупь внутренние органы похожи на загустевший кисель. Мягкие, влажные, податливые. Ханако помнил, как ощущались в его руках органы Цукасы, когда Ханако всадил нож ему в грудь, а Цукаса улыбнулся, положил руки на руки брата и со стоном нажал, а у Ханако в голове что-то перемкнуло, и он додавил, распарывая своему близнецу грудную клетку. Человеческие внутренности блестящие, скользкие и липкие от крови. Ханако помнил, как они выскальзывали из его трясущихся рук, когда он пытался затолкать их обратно в Цукасу, и слезы катились по его щекам, потому что что он вообще сотворил со своим младшим братом, а Цукаса булькающе хихикал и смотрел на своего Аманэ из-под ресниц с таким удовольствием и триумфом, какого Ханако не видел даже когда они… Человеческие внутренности тëплые, даже горячие, хотя, возможно, так Ханако казалось лишь из-за холода его собственных пальцев. Они у него всегда были холодными, ещë когда он в три года кашлял кровью. Наверное, это как-то связано. Ханако помнил ощущение горячих, пульсирующих человеческих внутренностей в своих костлявых, ледяных руках так, как будто это было вчера. Можно сказать, что в каком-то смысле это действительно было вчера. Ему постоянно снился тот день и те ощущения. Ощущения угасающей жизни Цукасы. Вытекающей сквозь пальцы. Как песок. Как вода. И всë по вине Ханако. Ханако был на том месте — месте убийцы — сотни, если не тысячи раз. Он даже при большом желании не смог бы забыть, каково это. Как ощущаются кусочки плоти, застрявшие под ногтями. Какова на вкус смесь его собственных слëз, и соплей, и рвоты, и крови с губ Цукасы. С каким звуком нож прорезает эпидермис, дерму, гиподерму, фасцию, мышцы, с каким звуком падает на залитый алым пол. Но никогда раньше Ханако не доводилось побывать на другой стороне. На стороне того, чьи органы вытаскивают, держат, сжимают и скручивают. На стороне жертвы. Внутренности нечисти во многом похожи на внутренности человека. По крайней мере, в жалком подобии человеческой формы Ханако это так. Они мягкие, даже бархатные. Скользкие, блестящие и податливые. Мнущиеся в руках, как игрушка-антистресс. Но они похожи на человеческие органы только во многом. Не во всëм. У людей внутренности горячее кожи. А у нечисти наоборот — холоднее. Как лëд. Как дождевые черви, плававшие в луже на обочине дороги у дома семьи Юги. Ханако чувствовал это по тому, какими горячими ощущались руки Цукасы внутри его тела. Ханако не был уверен, как оказался в таком положении. Хотя думать в целом было трудно. Голова ощущалась мутной и не до конца принадлежащей ему. Всë, что попадало в поле его зрения, скакало и смазывалось, как в паршивом малобюджетном ужастике, снятом на мыльницу. В уши как будто натекла вода. Или кровь. Кто знает? Его препарировали, как лягушку, уже бог знает сколько времени, и он больше не мог сказать, где уже побывали пальцы Цукасы, а где ещë нет. Всë, что Ханако мог делать, это лежать, плакать, сглатывать кислые слюни и терпеть. Шаловливые пальчики копошились в дыре, прорубленной в животе Ханако. Как опарыши, прогрызающие себе путь внутри гниющего яблока. Было больно, но Ханако заслужил это. Он заслужил хоть раз побыть в шкуре Цукасы. В шкуре жертвы. В шкуре того, кто чувствует пустоту на том месте, где пустоты быть не должно. Зазубренные ногти Цукасы (он всегда предпочитал обкусывать их зубами, а не стричь ножницами) царапали что-то внутри Ханако. Наверное, один из внутренних органов. Было больно. Ханако открывал рот в крике агонии, но из его рта не вырывалось ни звука. Он застыл, замëрз, не имел права даже виду подать, что страдает. Потому что Ханако заслужил это. Особенно после того, как столько раз разбирал Цукасу на части во снах. Рука Цукасы с хлюпаньем сжалась вокруг чего-то внутри Ханако. Он не знал, что именно держал Цукаса. Он никогда раньше не был на его месте и не мог знать, чем отличалось прикосновение к печени от прикосновения к лëгким. Всë, что он знал — это боль. Ощущение, что вот-вот умрëт, вот только Ханако уже не мог умереть, пока его не поджарил бы экзорцист. Ханако мог только немо открывать и закрывать рот, как рыба, выброшенная из воды, и вяло регистрировать тëмные пятна, плававшие перед его глазами вверх-вниз, влево-вправо, пока Цукаса перемещал внутренности податливого старшего брата так, как хотел. Было больно, но Цукаса заслужил это. Заслужил хоть раз побыть в шкуре Ханако. В шкуре убийцы. В шкуре того, в чьей власти завязать узлом чужие кишки или раздавить сердце. Он почувствовал, как что-то сжалось, потом натянулось, потом надорвалось. Руки вылезли из его груди (когда Цукаса успел дойти до грудной клетки? только что он плëл косу из кишков Ханако). Скользкая, пахнущая грехом рука шлëпнулась о зарëванную щëку Ханако. Перед глазами появилось лицо Цукасы. Улыбавшееся. Довольное. Влюблëнное в то, что он перед собой видел. Интересно, как выглядел Ханако в тот момент? Был ли он таким же, каким был Цукаса, когда Ханако его убивал? Цукаса был бледным. Через красноту крови на его губах виднелась синева, становившаяся всë насыщеннее с каждой секундой. Цукаса был холодным. По его вискам градом катились крупные капли пота. Его зрачки были расширены сильнее, чем когда он наваливался на Ханако сверху, лëжа вдвоëм в одной кровати, прижимался носом к его носу и шептал будто бы пьяно: «Я люблю тебя, Аманэ». Цукаса умирал. И улыбался. А Ханако не умирал и не улыбался. Наверное, в тот момент он выглядел совсем не как Цукаса. Хотя, наверное, должен был. Ему стоило радоваться, что карма наказала его за все былые грехи. За шесть ударов ножом и за седьмой, окончившийся выпотрошенным и мëртвым телом на руках Ханако. Выпотрошенным, мëртвым и почему-то улыбавшимся. Рука сжала его челюсть. Ханако открыл рот. Послушный, смирившийся со всем, что Цукаса хотел сделать. Ханако открыл рот и подавился пальцами Цукасы. Горькими, солëными, склизкими. Это было отвратительно. Было отвратительно, но Цукаса заслужил это. Особенно после того, как столько раз прощал своего Аманэ. Цукаса открыл рот Ханако так сильно, что у Ханако заболела челюсть. Он чувствовал, что кровь была размазана по всему его лицу. Он чувствовал еë у себя на щеках, на ресницах, в глазах, на губах, во рту. Цукаса втолкнул ему в рот что-то ледяное, чавкающее, склизкое, пульсирующее. Загустевший кисель. Сердце. Ханако зажмурился. Его тело, скованное невидимыми цепями, наконец было разблокировано. Он согнулся пополам, перевернулся на бок и выблевал на пол всë, что было в его рту и желудке. Всë, чего там не было. Он свернулся клубочком, не открывая глаз. Прижал колени к груди, закрывая уязвимые живот и грудную клетку, обхватил голову руками. В нос бил кислый запах. Ханако открыл рот, и из его горла вырвался истошный вопль. Лишь прорыдав до первых лучей восходящего солнца, Ханако смог распахнуть опухшие глаза и осознать, что его одежда была сухой, сердце на месте, а лицо вымазано в чëм угодно, но не в крови. Это был просто сон. Он догадывался, что кошмары могут стать хуже после встречи с Цукасой. Первой за десятилетия. На той злополучной крыше. Вспоминая то, какая истерика у Ханако была, когда он наконец сбежал оттуда и остался один, было бы наивно не подумать о таком сценарии. А Ханако не был наивным. Он знал, что будет, когда он уснëт. Поэтому оттягивал отдых так долго, как только мог. Несколько недель. С каждым днëм это было всë труднее, потому что да, ему нужно спать. Реже, чем живым, но всë же нужно. Тем не менее, он слишком боялся, чтобы смириться и встретиться с кошмаром лицом к лицу. Впрочем, его призрачное тело решило всë за него. Ханако сам не понял, как уснул, прислонившись к стене своего туалета. И вот результат. Отвратительная масса спектральной рвоты на полу, зарëванное лицо, трясущиеся руки и фантомная боль в животе. Во сне, которого Ханако так боялся, Цукаса вскрыл его собственными руками. А Ханако даже не понял, что спал, пока не увидел своë тело в абсолютно привычном состоянии. Без дырки посередине. Он даже не мог сказать, в какой момент проснулся. Для него не было никакой разницы между сном и реальностью. Такое бывало и раньше, но Ханако просто привык к этому. Сценарии кошмаров повторялись. Это был либо он с ножом в руках верхом на Цукасе, либо Цукаса без ножа в руках верхом на нëм. Ханако привык. Он успокаивал себя тем, что это в прошлом, он уже не тот, кем был тогда, у него на щеке экзорцистская печать. Он мог бы справиться с очередным кошмаром по знакомому сценарию. Но то, как Цукаса убивает его, не воспоминание и не уже знакомый сценарий. Этого не было. А Ханако во сне был собой нынешним. Мертвецом. Это было так реально, что у него возникало желание снова заглянуть себе под рубашку и проверить, точно ли все его органы на месте. Это было так реально, что Ханако задавался вопросом, улыбнëтся ли Цукаса той же улыбкой, что и во сне, при их следующей встрече.