Молодой стажер

И правда, в какой-то момент между парнями начали зарождаться отношения, выходящие за рамки просто рабочей связи. То они оставались друг у друга допоздна, работая над делами, но засиживаясь дольше, чем нужно. То выручали и поддерживали друг друга в самую трудную минуту, когда слова были не нужны, а достаточно лишь присутствия. Женя, к своему собственному удивлению, порой обнаруживал себя в несвойственной ему роли: он мило, почти нежно ухаживал за мальчиком. То завтрак принесет ему на стол — свежий кофе и булочку, купленную по пути в отдел. То как-то ласково назовет, с уст слетит едва заметное, интимное прозвище, предназначенное только для Вани. Их связь была нежной, полной тонких намёков и невысказанных обещаний. Но всё это, в Женином сознании, было похоже на какую-то детскую, нелепую, школьную интрижку. Что-то, что не могло быть по-настоящему, не могло быть всерьёз. Он пытался убедить себя, что это просто симпатия, вызванная стрессом и взаимной поддержкой. И в какой-то момент этот постоянный эмоциональный марафон, это существование в полутонах, эта необходимость скрываться и постоянно балансировать на грани… вымотали Женю до предела. Он выгорел. Устал от этого всего. Устал постоянно скрывать свои действия, свои взгляды, свои неожиданно проснувшиеся чувства. Устал переживать за мужчину — да что там, за парня! — так, как он не позволял себе переживать ни за кого после Марины. Да и дело с Головкиным, связывавшее их не только профессионально, но и эмоционально, теперь было окончательно закрыто. Больше не было "служебной необходимости" быть рядом. И Женя принял твёрдое, пусть и болезненное, решение: он собирался серьёзно поговорить с деканом, о том, что Ване нужно сменить руководителя. *** Отец Вани принял всё спокойно, выслушав Женю без лишних эмоций, лишь с понимающей, чуть грустной улыбкой. Возможно, он догадывался о причинах, по которым Боков решил уехать. Женя собрал вещи и отправился в свою родную Ростовскую область, подальше от столицы, от работы, от Вани. Сначала ему даже нравилось. Смена обстановки, новые лица, пусть и чужие, другой ритм жизни. Наконец-то он не чувствовал себя привязанным к чему-то, что могло бы вновь причинить ему боль. Он убеждал себя, что это именно то, что ему нужно: свобода, отсутствие обязательств, возможность снова запереться в себе. Но мысли о Ване с каждым днём накрывали его всё сильнее, проникая сквозь любую защиту. Образ юноши преследовал его: то Ванина дерзкая ухмылка, то его испуганные, но такие преданные глаза в кабинете, то мягкое прикосновение в ночной квартире. Женя помнил, как парнишка плакал, умолял его остаться, подумать, подождать. Каждое слово Вани, каждая его слеза были занозой в сердце. Он был непреклонен, он ушёл, причинив боль, и наносить новую травму своим внезапным возвращением парню он не хотел. Не мог. Женя начал ещё сильнее заливаться алкоголем, погружаясь в глубокую, затяжную депрессию, из которой, казалось, не было выхода. Он пытался сбежать от себя, от воспоминаний, от образа Вани, который не отпускал. Но как бы он ни пытался убежать от Ивана, судьба, по-видимому, имела свои планы, и словно насмехаясь над его попытками, сводила их снова. *** Спустя полтора года Женю снова вызвали в Москву. Ещё один серийник, новая серия ужасов. На этот раз мишенью становились молодые, рыжие девушки, и почерк убийцы был изощрён и жесток. Генпрокурор Московской области не сомневался: Боков считался лучшим следователем России, и только он, с его уникальным, пусть и жестким, методом, сможет справиться с этим делом. Приказ был чётким, не подлежащим обсуждению. У Жени была масса мыслей. Как Ваня отнесётся к его приезду в Москву? Работает ли он до сих пор там, в том же отделе? Помнит ли он вообще о нём, о той ночи, о тех словах? Женя очень боялся ехать в столицу, боялся увидеть Ванин взгляд – осуждающий, равнодушный или, что ещё хуже, полный боли, которую он сам причинил. Но одновременно с этим страхом, словно луч света сквозь густые тучи, пробивалась и радовала мысль о том, что он хотя бы сможет вновь увидеть Ваню. Ведь в самый сложный период жизни за последние полтора года, когда он каждый раз отчаянно цеплялся за крупицы разума, пытаясь выбраться из алкогольной депрессии, Женя вспоминал именно его, именно этого молодого стажера, его глаза, его тепло. Ваня был тем единственным, кто смог пробиться сквозь его броню. Женя приехал в отдел, сердце его стучало непривычно сильно. Он по-свойски зашёл в знакомый кабинет, который когда-то покинул с такой решимостью. Внутри было два следователя. Какая-то новая, очень молодая девушка-стажер, которая ахнула при виде Бокова и начала что-то лепетать: "Здравствуйте, Евгений Афанасьевич, нам сказали о вашем прибытии! Я видела вас по телевизору!" — и всё в этом духе. Но Жене было всё равно. Он словно затуманенный, сквозь пелену собственных тревог и надежд, смотрел на стол, за которым, как будто и не было полутора лет разлуки, сидел Ваня. И Ваня точно так же, бледный и с расширенными зрачками, сейчас смотрел на Женю. У Вани был шок. Какого чёрта он сюда приехал снова? Что он тут забыл? Почему он не оставит его в покое? Ведь Злобин только-только начал забывать его, залечивать раны, которые Женя оставил. Он только начал строить свою жизнь заново, отпуская прошлое, и вот Женя снова нарисовался, как призрак из самых глубоких кошмаров, готовый разрушить всё то хрупкое равновесие, которое Ваня с таким трудом обрёл. Не в силах больше находиться в кабинете, Ваня резко вскочил. Неловко отпихнув стул, он почти вылетел из комнаты, а затем выбежал на улицу, словно ему не хватало воздуха. Он сел на обледенелую лавочку, стоявшую неподалеку от входа в отделение милиции. Утренний мороз обдавал по щекам, словно ледяной водой, и хоть немного приводил парня в порядок. Ваня пытался сосредоточиться, глубоко дышал, заставляя себя вдохнуть побольше холодного воздуха, но внутренняя истерика не унималась. Сердце колотилось так, будто собиралось выпрыгнуть из груди, а в голове звучал лишь один вопрос, смешанный с чистым отчаянием: "Что за херня?!" Женя, в свою очередь, прошел в кабинет, поставил свой старый, потертый чемоданчик на пол. Его лицо было непроницаемо, но взгляд выдавал нечто иное. Он знал. Он прекрасно понимал, что от такого сильного потрясения Ване может стать плохо не только морально, но и физически. Его собственное нутро сжалось от тревоги, той самой, которую он так отчаянно пытался заглушить полтора года. Медленно, будто взвешивая каждый шаг, он тихо вышел вслед за Ваней. Увидев Ваня, съежившегося на ледяной лавочке, Женя почувствовал укол вины и нежности. Он подошел, и, не говоря ни слова, тихо присел на скамейку рядом, оставляя между ними небольшое, но ощутимое пространство. Он не прикоснулся, зная, что Ване сейчас, возможно, это не нужно. — Успокойся, Вань, — тихо сказал он, его голос был непривычно мягким, лишенным той жесткости, которую он обычно использовал для маскировки. — Всё хорошо. Ваня был в шоке. Он пропал на полтора года, исчез из его жизни, а сейчас так спокойно подходит и говорит, что "всё хорошо"? "Блядь!" — внутренне взорвался Злобин. Эта невозмутимость Жени, его мягкий тон — всё это было последней каплей. Ярость захлестнула Ваню, вытесняя страх и растерянность. Он резко вскочил со скамейки, так что она заскрипела, и сорвался на крик, не заботясь о том, кто мог их услышать. — Какой, к чёрту, "всё хорошо", Боков?! — Голос Вани дрожал от негодования, но слова вылетали, как пули. — Ты совсем охуел?! Я, блядь, сначала несколько месяцев достаю тебя из-за запоев, из этой твоей чертовой депрессии, а в ответ ты меня только… — Ваня запнулся, ища слова, полные горечи, — ...только отталкивал и игнорировал! Он сделал шаг ближе к Жене, его глаза горели. — Затем ты, наконец-то, соизволил признаться хотя бы себе в том, что ты… — Ваня сделал ударение на каждом слове, — …что ты, блядь, *пидор*! И у нас, казалось, всё налаживается, что мы, возможно, сможем построить что-то… А ты просто съебываешь из Москвы на полтора года! Не звонишь! Не пишешь! Ни слова, понимаешь?! И сейчас заявляешься сюда, как ни в чём не бывало, и говоришь, что "всё хорошо"?! Нет, Женя, ты серьёзно?! Ты *действительно* так думаешь?! Женя оцепенел. Каждое слово Вани, каждое обвинение, било прямо в цель, обнажая его собственные страхи и вину. Его лицо побледнело, глаза расширились от шока, а привычная маска безразличия разбилась вдребезги. Он не ожидал такого напора, такой ярости, такой боли, направленной прямо на него. Он увидел в глазах Вани не просто обиду, а глубокую, мучительную рану, которую он сам и нанес. Он не мог найти слов, чтобы ответить. Наконец, Женя взял себя в руки, с трудом выдавив слова: — Вань, — его голос был низким, в нём проскальзывали нотки усталости, но одновременно и решимости. — Ты можешь на меня злиться, можешь обижаться, но послушай меня. Женя принял серьёзный, даже деловой тон, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но его взгляд был полон боли. — Я приехал сюда не потому, что снова хотел обидеть тебя, — он сделал паузу, давая словам осесть. — Я здесь, потому что в городе творятся по-настоящему страшные вещи, и меня вызвали. Генпрокурор лично. И да, — Женя встретился с Ваней взглядом, — я действительно всё осознал. Осознал, что я уёбок, — это слово вырвалось с горечью, но с явным признанием вины. — И я не собираюсь сейчас давить на тебя. Думай, что хочешь. Если ты будешь готов… мы поговорим. По-настоящему. Ваня, однако, уже не слушал. Или делал вид. Лицо его было каменным, а глаза, полные обиды и разочарования, словно пропускали Женю насквозь. Он просто развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Возможно, поехал к себе домой, чтобы побыть одному, переварить этот очередной удар. Женя смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он не мог сейчас гнаться за Ваней. У него было много дел на работе. Но понимание того, что он, возможно, потерял Ваню навсегда, тяжелым грузом легло на его душу. *** Шли дни, тянулись в напряженной, молчаливой дистанции. Ваня по-прежнему не хотел ни говорить с Женей, ни даже видеть его. Он избегал его взгляда, обходил стороной, отвечал односложно, если это касалось работы. Младший следователь приходил в отдел каждый раз с перегаром, от него постоянно несло спиртным, и это было заметно всем. Но Женя уже не лез к нему. Он отстранился, холодно убеждая себя, что Ваня ему никем не является и парень уже даже не стажер, чтобы он за ним нянчился. "Пусть сам со своей жизнью разбирается", — повторял он себе, пытаясь заглушить укол вины и тревоги. Иногда парни контактировали, разумеется, из-за совместного дела, но даже в работе Ваня казался отстраненным. От него сейчас толку было никакого: рассеянный, невнимательный, медлительный. Никакущий он весь был. Женя это видел, чувствовал, но стиснув зубы, молчал. Однако это было лишь до поры до времени. Спустя некоторое время парень изменился. Словно что-то внутри него щелкнуло, и Ваня резко взял себя в руки. Как ни странно, он перестал пить. Приходил на работу свежим, сосредоточенным. Панические атаки, которые раньше трепали его даже в относительно спокойные периоды, теперь не появлялись. Женя не мог не заметить этих перемен. Он ловил себя на том, что исподтишка наблюдает за Ваней: как тот сосредоточенно склоняется над бумагами, как увереннее держится на допросах. Женя даже рад этому был. Он чувствовал облегчение, видя, что мальчик наконец приходит в себя. "Может, он впервые за долгое время чувствует себя хорошо?" — мелькнула мысль. А может, он просто смирился? Или нашел в себе силы отпустить? Женя не знал, и боялся спросить. Но в глубине души, сквозь наслоения отстраненности, он чувствовал что-то похожее на гордость и... облегчение. *** Однажды парни снова остались в отделе допоздна. Напряжение между ними хоть и поутихло, но полностью не исчезло. Они продолжали делать вид, что между ними ничего и никогда не было, обсуждая дело о рыжих девушках с профессиональной отстраненностью. Сидели напротив друг друга, перебирали бумаги, строили версии, пока вдруг между ними не разгорелся спор. Женя утверждал одно, Ваня настаивал на другом, и тон их голосов быстро перешел от делового к раздраженному. Они начали ругаться, обмениваясь колкими фразами, и казалось, вот-вот ситуация выйдет из-под контроля. Но Ваня быстро утих. Его плечи опустились, и он, глубоко вздохнув, сначала присел на диван. Взгляд его был пустым, словно он снова погрузился в себя. — Я выйду ненадолго, — пробормотал младший, его голос звучал непривычно тихо. — Подышу. Потом продолжу. Может, ты и прав. Женя с удивлением наблюдал за ним. Тот самый дерзкий, непокорный Ваня, который раньше ни за что не признал бы свою неправоту и продолжал бы спорить до последнего, так быстро утих? Это было странно. Женя видел, как Ваня вышел, и что-то в его поведении насторожило. Впрочем, младший следователь был прав: им обоим уже нужно было сделать перерыв и прийти в себя. Напряжение последнего месяца, да и всего этого дела, выматывало. Поэтому Женя решил сходить в душ, который был в отделении. Быстро ополоснуться, смыть усталость и запах рабочего дня, доделать все оставшиеся дела и просто поскорее приехать домой и уснуть. Он чувствовал, что сегодня ему это необходимо как никогда. Зайдя в тёмную, пропахшую сыростью душевую, Женя тут же услышал странные звуки: какой-то приглушенный, неразборчивый плач, почти стон, эхом отдававшийся от кафельных стен. Сердце ёкнуло. Он быстро прошел до конца ряда кабинок, и за последней, откуда доносились звуки, увидел Ваню. Тот сидел на полу, съежившись, обхватив колени руками, и рыдал. Но рыдал неистово, заглушенно, пытаясь по максимуму сдерживать себя, чтобы никто не услышал. Тело его сотрясалось от беззвучных всхлипов. Женя подошел ближе, чувствуя, как холодок пробегает по спине, ведь что-то в позе младшего было странно, неправильно. Привыкнув к полумраку душевой, старший следователь наконец разглядел. Ваня не просто плакал… он резал себя. На его запястьях, едва различимых в темноте, были как свежие, ярко-красные полосы, так и очень старые, глубокие, уже зажившие, но не менее страшные шрамы, пересекающие кожу уродливым узором. Глаза Бокова расширились до предела от шока. Около минуты он просто смотрел, не в силах пошевелиться, его взгляд был прикован к этому ужасающему зрелищу. "Как так вообще могло случиться? Как я мог этого не заметить?" — мысли вихрем пронеслись в голове. Затем Женя судорожно рванул к Ване. Присев рядом с ним на холодный кафель, он вырвал из его ослабевших рук лезвие, которое тускло блеснуло в темноте, и с силой отшвырнул его в сторону, к стоку, где оно со звоном ударилось о металл. — Миленький мой, — голос Жени дрожал, слова вырвались сами собой, полные отчаяния и нежности. — Ты что творишь?! Ваня, резко дернувшись от неожиданности, поднял на него залитые слезами глаза. В них читалось столько боли, столько внутренней агонии, что у Жени внутри все перевернулось. — Уходите… Просто уйдите! — рыдал младший, пытаясь отползти. — Я теперь никуда не уйду, Вань! — голос Афанасьевича был на грани срыва, но тверд, как сталь. Он протянул руку, пытаясь поднять его. — Пойдём со мной в кабинет. Пойдём быстро! — В его интонации смешались глубокая, почти физическая боль и отчаянная решимость. Женя, не желая выслушивать Ванины отмашки или попытки сопротивления, быстро закинул его себе на плечо. Ваня был легким, почти невесомым, и Женя нес его к кабинету, игнорируя всхлипы и слабые протесты. Зайдя внутрь, Боков осторожно опустил парня на диван. Первым делом он закрыл дверь в кабинет, щелкнув замком, чтобы никто, не дай бог, не зашёл и не увидел Ванину слабость. Затем быстро схватил аптечку, которая всегда была наготове, и подошел к Ивану. — Ну, не надо, Евгений Афанасьевич, я сам разберусь, — всё так же плакал Ваня, но теперь в его голосе прорезались стальные нотки, отчаянная попытка вернуть хоть какое-то достоинство. — Молчи и сиди, — отрезал Женя, его тон не допускал возражений, хотя и не был грубым. — Я с тобой ещё поговорю. Женя аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, закатал рукава рубашки парня выше локтей. Открыв аптечку, он принялся судорожно, но предельно осторожно обрабатывать его раны. Его пальцы дрожали, когда он дезинфицировал свежие порезы и протирал старые шрамы, каждый из которых был немым свидетельством боли Вани. Поначалу Ваня притих и сидел молча, лишь изредка подрагивая. Но когда Боков закончил, когда все раны были обработаны и перевязаны, Ваня вдруг охватила настоящая истерика. Ему хотелось провалиться под землю, раствориться, исчезнуть. Ему было стыдно за то, что он в принципе этим занимался, за то, что Женя это увидел. Стыдно за каждый шрам. Стыдно за то, что он сейчас так униженно сидит перед ним, обнажив всю свою боль и слабость. Вся эта ситуация была для него ужасной, невыносимой. Женя же, в свою очередь, пересел рядом. Он не сказал ни слова, просто притянул парня к себе, крепко, но нежно. Ваня уткнулся головой ему в грудь, и Женя почувствовал, как его футболка моментально промокла от слез. Он гладил его по спине, обнимал, зарывался пальцами в его мягкие волосы, пытаясь успокоить, передать всю ту нежность и боль, что переполняли его самого. — Прости меня за всё, мой милый, — шептал Женя, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — я больше никогда так с тобой не поступлю. Неизвестно, сколько ещё так просидели парни, прижавшись друг к другу в тишине кабинета, каждый погружённый в свои мысли. Женя крепко обнимал Ваню, успокаивая его, и сам находил какое-то странное, незнакомое утешение в его присутствии. Ваня потихоньку успокаивался, всхлипы стихли, но тело всё ещё подрагивало. Когда часы уже перевалили за полночь, Женя наконец нарушил тишину, его голос был глухим, но мягким: — Вань, поедем домой. Ваня, всё ещё уткнувшийся в грудь Жени, где слышалось такое привычное и теперь такое успокаивающее биение сердца, отрицательно покачал головой. — Нет, я к себе, наверное… — пробормотал он, слова звучали приглушенно. Ему было неловко после всего, что произошло, и он не хотел обременять Женю еще больше, да и возвращаться в свою квартиру, где он был бы один, после такого, казалось единственным верным решением. Женя почувствовал этот отказ, и его объятия стали ещё крепче, почти властными. Он приподнял голову Вани, заставив того посмотреть ему в глаза. Взгляд Жени был полон решимости, которая не знала компромиссов. — Нет-нет, дорогой мой, — произнес он, его голос был низким и твердым, но с примесью нежности, которая заставила Ванино сердце замереть. — Я тебя больше одного не оставлю. Ни за что. *** Приехав домой парни сразу пошли в спальню. Женя лежал на кровати, Ваня обнимал его сверху. Женя нежно гладил младшего, целовал, прижимая к себе все крепче и крепче. Им нужно было наверстать все упущенное время. Ваня который лежал сверху в какой-то момент начал нежно целовать Женю в шею а рукой забирался под его футболку поглаживая торс старшего — Ты уверен, что сегодня стоит - тихо спросил Боков, понимая к чему все идет На что Ваня лишь кивнул отводя взгляд. *** Это был не первый их половой акт , когда они только начали встречаться между ними это бывало часто. Ну так как сегодня не было никогда. Женя нежно положил парня под себя нависая над ним. Он потихоньку снимал с младшего одежду и нежно выцеловывал каждыми миллиметр его тела. После долгой растяжки Женя начал входить всё также нежно, боясь любым касанием причинить младшему боль. Касаясь комка нервов он сразу же осторожно выходил движение все его были медленными и осторожными, что совсем не нравилось младшему он любил жесткость, доминантность над собой. В конце мальчик уже рыдая толи от удовольствия то ли от отчаяния насаживался сам на член старшего умоляя быть грубее с ним. С его уст то и дело срывалось «Жень, ну пожалуйста.. Еще. Прошу тебя» Когда дело подходила к концу, старший обхватил член Вани своей рукой и парни излились в один момент *** — Пообещай, что всегда будешь со мной — уже сквозь сон обнимая возлюбленного говорил Ваня. — Обещаю Вань, теперь я всегда буду с тобой.