Ты меня не простишь

Над холмами третий день стоит жаркое марево. Сухая земля в редких прогалинах потрескалась, точно камень; неподвижный воздух дрожит в обжигающих прямых лучах солнца и в нём удушливым ароматом разлилась цветочная сладость. Казалось бы, один единственный неосторожный вздох может выжечь лёгкие, растечься слабостью по телу и накрыть чернотой, но за одним вздохом последовал второй, и третий, а мир вокруг всё так же оставался до рези в глазах ясным и чётким. — Так и знал, что найду тебя здесь. Ты ничуть не изменился, Златоглазка. Он передвигается беззвучно, словно и не ступает вовсе — густые сплетения стеблей тимьяна и клевера, дикие вьюны и гибкие травинки не шевелятся и не приминаются, когда он делает очередной шаг и замирает. Высокая стройная фигура отбрасывает светлую тень на фигуру поменьше, потоньше, склонившуюся над густыми зарослями наперстянки. Тонкие длинные пальцы, что до этого бережно касались пятнистых бутонов, замерли, и те требовательно, но всё так же нежно потянулись навстречу, ластясь, подобно ручному зверю, шепча игриво, как изредка ласкающий идеальную светлую кожу ветерок, обвивая запястье мягкими листьями, словно не желали прерывать так понравившийся им...разговор? Юноша в венце, сотканном из тончайших золотых нитей, резко обернулся, неверяще глядя на мужчину в мехах, замершего с неизменно уверенной, спокойной усмешкой на красивых губах и хищным выражением в бездонных, как самая глубокая бездна, чёрных глазах, поглощающих, казалось бы, даже свет самого солнца. Некоторое время он стоял неподвижно и словно бы чего-то ждал но, очевидно поняв, что этого не произойдет, приблизился сам, ласково запуская пальцы в золотой шёлк длинных волос и ненавязчиво, будто бы давая шанс отступить, смахнул с макушки сплетения сияющих, прохладных на ощупь, стеблей. Принц не хотел, даже и не думал отстраняться. Напротив, качнулся вперёд, вдыхая знакомый сухой и тёплый запах меха, смешанный с чем-то бумажным, щекочущим нос, как пыль, взвившаяся в воздух и терпким, древесно-горьковатым, как случайно обронённая капля чернил, высохшая и успевшая выгореть, но оттого плотнее вьевшаяся в древесину на солнце. Глаза невольно защипало, и он зажмурился, смутно осознавая горькую и сладкую на вкус правду, ощущающуюся во рту осколками горного хрусталя — так пахли воспоминания. Тёмный улыбнулся, и пальцы его заскользили вниз, оглаживая шею, на которой можно было пересчитать острые позвонки, хрупкие плечи и спину, когда он протянул стройный стан к себе, позволяя спрятать лицо у себя на груди и устраивая подбородок на теплой, пахнущей луговыми травами, макушке. На какое-то время они замирают, вслушиваются в дыхание, ритм сердца, невысказанные слова, витающие между ними, а затем насмешливый бархатный голос тихонько вопрошает: — Позволь заплести тебе косу. Юноша не сопротивляется. Кажется, они делали это сотни раз, когда-то давным давно, ещё в те времена, когда фейри свободно гуляли с людьми под одним небом и не было страха, боли, не было Войны Железа и оставивших на ткани самого мироздания уродливых, грубых шрамов... Война Железа. Эти слова вспыхнули в сознании алым заревом, гулом двигателей и отвратительным холодом бездушного, пустого металла. Дрожь прошлась по телу, и он обернулся, до боли сжимая пальцами запястья мужчины, до рези в глазах вглядываясь в его лицо, словно пытался отпечатать в памяти каждую заученную наизусть черту. Его голос, обычно мелодичный, сейчас звучал скрипом старого механизма, не знавшего ухода уже долгие годы, одинокого и брошенного, как старая Башня без своего владельца. — Скажи мне, что... — Ты меня не простишь. — Улыбка на губах Тёмного была тихой и спокойной, но даже так в едва заметном прищуре чёрных глаз, в напряжённой линии плеч угадывалась глубокая, полная сожалений и в то же время уверенности тоска и горечь. Он покачал головой. — Не простишь. Он повторил это как-то обречённо, не спрашивал, словно знал ответ наперёд, и несмотря на боль, которую это знание причиняло, ласково очертил линию красивых губ невесомым касанием, на грани слышимости повторил: — Ты меня не простишь. — а затем, вдруг улыбнувшись шире, добавил. — Пока не придёт время. Длинную золотую косу украсили вплетённые в неё ветви тимьяна и сочные листья сладкого клевера. Словно живые, стебли вытягивались, мягко впутываясь в густую копну и переплетались на макушке, с каждым мгновением всё отчётливее обретая очертания венка. Тёмный поднялся и сделал шаг назад, не скрывая восхищения и тихой, солнечной нежности во взгляде бездонных чёрных глаз. А затем тихо рассмеялся, сквозь лукавый прищур разглядывая новый венец. — Ты краше любой девицы, Златоглазка. И цветы эти идут тебе гораздо больше. — Да что ты говоришь? — принц улыбнулся тоже, заправив за ухо специально нетронутую светлую прядь. — И как мне на это ответить? — Никак. Не отвечай. Достаточно и того, что я, наконец, смог сказать тебе об этом. Только больше не дари цветы. — и в голосе его прозвучала на мгновение жгучая ревность, впрочем, тут же осыпавшаяся тихой мольбой. — Они лишь для тебя, моя Златоглазка. Помни об этом, ладно? Когда мир начал меркнуть, раскалываясь на части, Тёмный не сдвинулся с места. Он улыбался, и облик его покрывался сетью крошечных, сияющих трещин, пока наконец не рассыпался, растворяясь в воздухе, изчезая, словно его никогда не существовало, словно всё это было лишь наваждением и счастье, казалось, захлестнувшее с головой, оказалось просто иллюзией, разбившейся об изломанные грани безразличной реальности. Уилки открыл глаза на ступенях Часовой Башни. Грудь сдавило с такой силой, словно на неё навалился огромный валун, не давая и шанса на вдох, ребра ныли так, словно были раздроблены на тысячи впивающихся в плоть осколков, а где-то в желудке зарождалась отвратительная, кислой горечью отдающая на языке и уже подступающая к горлу, тошнота. Что стало причиной такого самочувствия, он не знал. Голова гудела от потока смазанных, роящихся мыслей, появляющихся и исчезающих так быстро, что уцепиться хоть за одну было попросту невозможно. Или он просто боялся. Боялся увидеть их содержимое и потому убедил себя, что не мог. И потому просто бессильно провёл сухой ладонью по усталому лицу, не сразу осознавая, что по щекам расползается что-то горячее и влажное, с привкусом соли и ни с чем не спутываемой горькой тоски. "Ты меня не простишь." Короткая, но удивительно отчетливая фраза вспыхнула в сознании и притупившаяся было боль вспыхнула в груди с новой силой, обжигающе горячей волной прокатываясь по всему телу, сковывая вмиг онемевшие конечности безжалостной судорогой. И с какой-то внезапной, твёрдой уверенностью возникла следующая мысль: он обязательно скажет эти слова сам. Кому? Когда? Зачем? Всё это было совершенно не важно. По крайней мере, сейчас. Просто однажды, когда придёт время, эти слова, выженные клеймом на его душе, сорвутся с языка и станут источником горечи для кого-то ещё. Или радости. Быть может, они даже станут началом чего-то важного, светлого, ознаменуют конец одиночеству и страху, и навегда избавят от мыслей о том, какой конец может ждать в зияющей чёрной глубине провала в одном из танцевальных классов. И тогда, с улыбкой на лице глядя на белёсые блики, пляшущие в лазурных морских волнах, он и сам сможет беззвучно, одними губами прошептать короткое: — Прощу. Потому что всё будет хорошо. Теперь уже да.