Буду ждать

Солнечный свет медленно пробивался сквозь полураскрытые листья густого леса. В воздухе витал запах сырой древесины и прелой листвы — команда мифоискателей только что закончила очередную вылазку, найдя в подземелье следы редкого мифа о "Шепчущем камне". На поляне было шумно: Давид стоял в центре группы, весело болтая с остальными. Его голос был оживлённым, улыбка не сходила с лица. Он рассказывал, как в темноте чуть не наступил на древнюю ловушку, и вся компания смеялась, перебивая друг друга историями и впечатлениями. — …а потом, представляете, я поворачиваюсь — и там не ловушка, а кость, просто огромная кость! — с усмешкой воскликнул Давид, делая резкий жест рукой. — Да ну, врёшь! — рассмеялась одна из девушек, хлопнув его по плечу. Никита стоял в стороне, облокотившись на дерево. Его глаза — один тёмно-синий, другой серо-жёлтый — напряжённо следили за Давидом. Его маска скрывала нижнюю часть лица, но брови были нахмурены, а руки скрещены на груди. Он промолчал, пока остальные обсуждали шутки Давида, бросая на него взгляды, полные восторга. В какой-то момент Давид поймал взгляд Никиты — и промахнулся: не заметил, не улыбнулся, не подошёл. И это было последней каплей. Никита резко оттолкнулся от дерева и прошёл мимо весёлой компании. Его цепи на ремне звякнули, перчатки скользнули по бокам толстовки. Он остановился рядом с Давидом, взгляд холодный, голос резкий: — Смешно, правда? Без меня тебе теперь и веселей? Давид вздрогнул от неожиданности, на секунду смутившись: — Чего ты… Ник, ты же всегда отходчивый. Я просто рассказывал… — Просто?! — Никита вскинул руку, указывая на толпу. — Ты уже час с ними треплешься, будто я — пустое место! Или я теперь просто "тот парень в маске", да? Повисла тишина. Остальные отступили, чувствуя, что начинается нечто личное. — Ты себя слышишь? — спокойно, но с нажимом сказал Давид. — Я не обязан каждую минуту смотреть только на тебя, Ник. Мы не одни. Мы команда. — Команда, да… Только я в этой команде для тебя как фон. Знаешь что? Может, тебе и правда без меня лучше. С этими словами Никита развернулся и скрылся между деревьями, оставив за собой звенящий след цепей и тишину, полную неловкости. Давид опустил взгляд, его лицо стало серьёзным. Он знал: Никита не просто ревнует. Он чувствует себя забытым. И, может быть, в чём-то был прав. Лес вновь погрузился в звуки природы — шелест ветра, пение птиц и редкий хруст веток под ногами. Но для Никиты всё это слилось в глухой фон. Он шёл быстро, почти бегом, стараясь уйти как можно дальше. От них. От него. "Смешно, да?.. Без меня веселее…" — эхом звучали собственные слова в голове. Он остановился у упавшего дерева, присел на край ствола, снял маску. Губы сжались в линию, глаза смотрели в землю. Он не плакал — нет, это было бы слишком просто. Но внутри всё горело. Смесь обиды, злости и… того самого чувства, которое он редко признавал — одиночества. В это время Давид стоял всё на том же месте, где закончился спор. Остальные разошлись, оставив его одного. Он смотрел в сторону, куда ушёл Никита, и ощущал неприятную тяжесть в груди. Его друг был явно задет. Больше, чем стоило бы. Он поправил очки, провёл рукой по волосам и стиснул челюсть. — Чёрт… — пробормотал он себе под нос. Он знал, что поступил неправильно. Знал, что Никита — не просто командный шутник. Он был его опорой, его "левая рука", тем, кто всегда прикрывал спину. Тем, кто даже в самых мрачных ситуациях умел выбросить нелепую фразу, чтобы все рассмеялись. Но… Вместо извинений Давид сжал кулаки. Боль в бинтованных локтях чуть напомнила о себе. Он выдохнул и тихо сказал: — Ну и ладно. Пусть психует. Мне всё равно. Он не верил в это до конца. Но слова вырвались слишком быстро. Слишком остро. В кустах, в нескольких метрах от того места, Никита слышал всё. Он не ушёл далеко. Просто спрятался — бессознательно надеясь, что Давид пойдёт за ним. Что поймёт. И вот — услышал. "Мне всё равно." Эти три слова ударили куда больнее, чем любой монстр, которого он когда-либо встречал. Боль мгновенно закрутилась в груди. Ревность сменилась разочарованием, почти детским, когда тебе говорят, что ты — не важен. Он медленно натянул маску обратно. Опустил взгляд. — Ну вот и всё, — тихо прошептал он, — теперь точно всё. Его шаги больше не были быстрыми. Он шёл медленно, с поникшими плечами, растворяясь в тени леса, как миф, которого никто не захотел понять. Прошло несколько дней. Никита не вернулся в лагерь. Он оставался в заброшенной хижине неподалёку от старого озера — месте, где раньше собирали команду, чтобы распланировать новые рейды. Теперь там было тихо. Слишком тихо. Он почти не спал. Сначала — просто лежал, глядя в потолок. Потом — начал ворочаться, прижимая подушку к голове, пытаясь заглушить мысли, которые становились всё громче. — Он тебя кинул. — Ему плевать. Ты был игрушкой. — Никто не пойдёт за тобой. Даже он. Особенно он. Он сидел у окна, колени поджаты, взгляд — в никуда. Волосы растрёпаны, маска давно сброшена, валялась в углу. Под глазами — тени, синеватые, как его левый глаз. Однажды он услышал шаги. Вскочил. Сердце застучало, цепи на ремне зазвенели. — Давид?.. Но это был только ветер, гонящий по лесу мертвую ветку, которая стучала по коряге вдалеке. Он усмехнулся. Но усмешка была пустой, мёртвой. Ночи стали хуже. Никита начал видеть силуэты. В углу — будто бы кто-то стоит. Смотрит. В отражении лужи — вспыхнуло знакомое лицо… но оно исчезло, когда он моргнул. Мысли не умолкали. Они говорили уже не его голосом. Они насмехались. Кричали. Командовали. — Не нужен ты ему. — Ты же пустота. Маска. — Возвращайся? Зачем? Чтобы снова смотреть, как он смеётся не с тобой? Он зажимал уши. Иногда бился лбом об дерево, надеясь, что боль прогонит голоса. Но они только становились яснее. Однажды, склонившись над озером, он увидел в отражении себя… но не себя. Отражение было с широко раскрытыми глазами, искажённой гримасой — как будто оно кричало, хотя он молчал. Он резко отшатнулся. — Хватит… хватит… — прошептал он, дрожащими пальцами вытирая лицо. Он всё ещё носил ту же синюю толстовку, но принт куба был изодран и выцветал. Перчатки порвались. Края джинсов испачканы грязью. Он стал тенью самого себя. Больше не яркий, шумный шутник. Теперь он был мифом среди мифов. Призрак команды, которой он когда-то командовал. В один из тех редких вечеров, когда разум ещё не был до конца поглощён тревогами и тенями, Никита собрался с силами. "Они же мои друзья. Руня, Градус, Домер… они поймут. Кто, если не они?" Он включил старый планшет, еле ловящий сигнал, и открыл чат мифоискателей. Руки дрожали. Сообщения выходили корявыми. Но в них было главное — отчаяние. Никита: Руня… Мне плохо. Я… Я не знаю, что со мной. Ты можешь поговорить? Просто... быть рядом? Он долго смотрел на "пишет..." Но ответа не было. Через час он написал Градусу: Никита: Градус… ты ведь знаешь, каково это, когда мозг просто не даёт покоя? Я не могу спать. Я не могу думать. Мне кажется, я схожу с ума. Градус ответил почти сразу: Градус: Никит, ты же всегда был крепким. Отдохни просто. Забей на всё. Не выноси мозг, серьёзно. "Забей". Это было как удар по темени. Но Никита не остановился. Он написал ещё. Никита: Домер, пожалуйста. Я не шучу. Я вижу... не знаю, что это. Сны? Галлюцинации? Я не справляюсь. Ответ пришёл минут через двадцать: Домер: Ник, ну...Может, ты правда всё усложняешь? Не драматизируй. Давид просто общался с другими. Ну и что? Отпусти уже. Это смешно. Никита смотрел на экран. Сообщения расплывались перед глазами, как будто сами буквы таяли. "Не драматизируй." "Отпусти." "Забей." Он медленно опустил планшет на стол. В комнате стало неестественно тихо. И тогда мысли снова начали говорить. Но теперь — с лицами. Руня, сложив руки: — Мы не обязаны тянуть тебя. Сам виноват. Градус, отводя глаза. — Мы не психотерапевты. Решай свои проблемы сам. Домер, насмешливо: — Ой, нашёлся трагик. Призрак в цепях. Он зажал голову руками. В голове гремел гул. Виски сдавливало, будто кто-то изнутри раздувал череп. — Никому. Ты. Не. Нужен. — Даже Давиду. — Он первый, кто тебя вычеркнул. — Остальные только подтвердили. Он упал на колени, цепи с глухим звоном ударились о пол. Из горла вырвался тихий, сдавленный стон — почти животный. Отчаянный. Безмолвный крик души, который никто не услышал. Прошла ещё неделя. Никита практически перестал двигаться. Он не выходил из дома — если эту гнилую избушку у озера ещё можно было назвать домом. Паутина под потолком, пыль в воздухе, затхлость в каждом вдохе. Он спал, когда мог, прямо на полу, в одежде, не снимая цепей. Не потому что было удобно — потому что не было сил переодеваться. Каждый шаг казался тяжёлым, как будто по ногам были привязаны гири. Он не мылся. Почти не ел. Раз в день пил воду из миски, как зверь. Никита исчез. Осталась только его оболочка. Но кое-кто всё же решил его найти. Скретч и Фласка — самые внимательные из мифоискателей, замечали странности: отсутствие активности в чатах, непрочитанные сообщения, исчезновение с радаров. Сначала они подумали, что он просто в рейде. Потом — что поссорился с кем-то. Но вскоре поняли: это не похоже на Никиту. Они отправились в путь. Через пару дней поисков добрались до озера. Скретча сразу насторожил гнетущий воздух. Фласка сжала губы, глядя на следы у входа. Тяжёлые, вялые. Как будто человек не шёл, а волочился. Фласка постучала в дверь. — Никит… это мы. Скретч и я. Открой, пожалуйста. Молчание. Скретч вздохнул и тихо добавил: — Мы не будем тебя ругать. Просто хотим… знать, что ты живой. За дверью раздался шорох. Внутри, на полу, Никита открыл глаза. Он узнал голос. Он услышал настоящее волнение. Не насмешку, не равнодушие. Просто… заботу. Он хотел ответить. Но не смог. Горло пересохло, губы не двигались. Тело не слушалось. Он с трудом приподнялся и всего лишь шепнул: — Уходите… Но за дверью его не услышали. Фласка тихо сказала: — Мы подождём. Сколько нужно. Скретч сел у порога, прислонившись к стене. — Мы не бросим, Никита. Мы с тобой. Никита закрыл глаза. Из них медленно скатилась слеза. Он всё ещё был на дне. Но теперь… впервые за долгое время… кто-то сел рядом. Но.. Ночь была странно тёплой. Луна отражалась в стоячей воде озера, придавая лесу призрачный свет. В хижине — всё то же молчание. Никита лежал на полу, закутавшись в старый плащ, обмотанный как кокон. Он давно перестал различать, где сны, а где — явь. Но в эту ночь что-то изменилось. Он почувствовал… тепло. Кто-то аккуратно касался его головы, осторожно приглаживая растрёпанные волосы. Мягкие, размеренные движения, как будто кто-то знал, как надо, чтобы не испугать. — Ник, — прозвучал голос, знакомый до боли. — Я здесь. Я с тобой. Давид. Он сидел рядом, склонившись, его рука — на виске Никиты. Тот с трудом открыл глаза. Смотрел в эти знакомые карие глаза, такие мягкие, без очков. Улыбка — чуть грустная, но настоящая. — Ты не один, понял? Я… был дурак. Но я понял. Я рядом. Никита слабо шевельнул губами: — Давид… я… думал, ты… всё… — Нет, — перебил тот, осторожно коснувшись его щеки. — Тише. Не говори. Просто… живи. И впервые за долгие дни Никита расслабился. Плечи дрогнули. Грудь задёргалась от сдерживаемого плача. Он разрыдался, тихо, будто внутри, чтобы не спугнуть это чудо. Давид просто гладил его, обнимая осторожно, как раненого зверя, что всё ещё боится. — Прости… — прошептал Никита. — Не ты должен просить, — тихо ответил Давид. — Я здесь. Я не уйду. Но… Потом — мелькание. Картинка дёрнулась. Лицо Давида — искажённое, как в треснутом зеркале. Рука исчезла. Свет луны сменился чёрной темнотой. Он проснулся. Тело лежало на том же полу. Одеяло свалилось. Никто его не держал. Рядом — пусто. Только его дыхание. И гул в ушах. И тишина, как предательство. Он резко сел, схватился за голову. — Нет… Нет, пожалуйста… не так… вернись… Но никто не вернулся. Ни Давид. Ни голос. Ни тепло. Только одиночество. И снова — мысли. — Видишь? Даже сон тебя обманывает. — Даже он не пришёл по-настоящему. И Никита, склонив голову на колени, впервые почувствовал, что хочет исчезнуть. Насовсем.

(Стиль сменился!)

На следующее утро воздух был тяжёлым, будто лес затаил дыхание. Впервые за много дней Никита поднялся не потому, что не мог уснуть, а потому что что-то решил. Он молча встал с пола. Его движения были непривычно чёткими — без суеты, почти… отстранёнными. Он собрал одеяла в угол. Подмёл мусор. Смахнул пыль с разбитого столика. Старый планшет аккуратно переложил на полку, даже зарядил его от солнечного блока. На лицо вновь легла его маска, хранившая молчание, когда он сам больше не мог. Затем он подошёл к ящику у кровати. Открыл. Там лежал нож — охотничий, с немного стёртой рукоятью. Он был с ним ещё со времён первых рейдов против мифов. Тогда это был инструмент. Теперь… символ. Он подержал его в руке, покрутил лезвие, наблюдая, как оно поблёскивает в тусклом свете из окна. Потом — сунул в чехол и прикрепил к ремню. Он вышел. Дверь со скрипом открылась, впуская в хижину свежий воздух, наполненный пыльцой и холодком рассвета. Он шагнул на улицу — в мятую, грязную, но уже не сломанную реальность. Цепи на его ремне звякнули, как колокол в пустом храме. Мир, казалось, затаил дыхание, как и он сам. Он шёл к озеру. Там, где вода отражала небо, где когда-то он видел не себя, а нечто искажённое — теперь он хотел смотреть в лицо. Он опустился на колени у берега. Вода дрожала. Он достал нож. Медленно, без суеты. Поднёс к лицу, разглядывая своё отражение в лезвии. — Вот и всё, да?.. — тихо прошептал он, сам себе, сам в ответ. Но прежде чем сделал шаг дальше, прежде чем нож приблизился — голос. — Никита?! Он вздрогнул. На прибрежной тропе стояла Фласка, тяжело дыша, держа в руке рацию. Позади неё — Скретч, бледный, сжимая в руках аптечку и термос. Они увидели нож. Увидели его взгляд. Его маску. Его руки. — Нет. Стой. Не делай этого. — выдохнула Фласка, медленно подходя. — Мы с тобой, слышишь? Я не вру. Мы рядом. Ты не один. Скретч подошёл сбоку, не делая резких движений. — Брат, ты так долго молчал. Мы не знали, как помочь… Но мы не дадим тебе исчезнуть. Никита стоял, сжав нож. Он смотрел то на воду, то на них. Он колебался. Боролся. Молчал. А потом… Он опустил руку. И нож упал в траву с глухим звуком. Он закрыл лицо руками. Плечи задрожали. Слов не было. Только тихий, наконец-то освобождённый плач. И Фласка обняла его. Не спрашивая. Не требуя. Скретч встал рядом. Просто… рядом. Позднее утро. Воздух становился теплее, и солнце осторожно пробиралось сквозь листву, будто боялось спугнуть хрупкий момент. Фласка и Скретч вели Никиту по тропе, что вела к лагерю мифоискателей — туда, где раньше кипела жизнь. Он шёл молча. Голова опущена, маска всё ещё закрывала лицо, но его шаги были уверенными, пусть и медленными. Фласка держала его за плечо. Скретч шёл сбоку, наготове, но не навязчиво. — Мы думали, ты нас всех бросил, — сказала Фласка тихо, с мягкой улыбкой. — А оказалось, это мы тебя почти потеряли. Никита ничего не ответил. Только чуть сжал кулаки. Но теперь — не от ярости, а от эмоций, которые всё ещё не укладывались в слова. Когда они подошли к дому — старому двухэтажному зданию, где собирались мифоискатели между рейдами, — из окна вылетел голос: — О, Фласка вернулась! — И Скретч тоже! — Эй… а кто с ними?.. Стук шагов. Скрип двери. Первым вышел Градус. Остановился. Его лицо побледнело, когда он увидел Никиту. Следом — Домер, Руня, Градус, Руда, и Юни. Один за другим они выходили, останавливались, будто не веря своим глазам. Никита стоял перед ними, чуть позади Скретча и Фласки. Маска скрывала выражение, но глаза… Глаза были уставшие, сломленные, но живые. Фласка шагнула вперёд: — Мы нашли его. И привели домой. Тишина. Потом — Руня опустила взгляд: — Прости, Никит… Мы… не знали. Мы подумали… что ты просто психанул… — Ты знал, что со мной что-то не так, — перебил его Скретч жёстко. — Ты знал, но молчал. Градус шагнул вперёд. — Ник… если ты ещё способен нас выслушать… Я был мудаком. Прости. Мы не имели права тебя бросать. Никита посмотрел на них. В глазах плескалась тишина — ни злость, ни радость, просто усталость и тяжесть пережитого. Он прошептал: — Я не знаю… смогу ли быть как раньше. Фласка положила руку ему на спину: — Никто не просит. Просто будь. С нами. И он сделал шаг вперёд. А потом — ещё один. И вошёл в дом. Внутри был тот же знакомый запах — древесины, пыли, чая и воспоминаний. Где-то в углу валялась старая карта с мифами. На стенах — фотографии. На столе — кружки, разбросанные как попало. Никита сел на диван. Маску снял. Все молчали. А потом Домер негромко сказал: — Эй, кто-нибудь… чай заварите. Или лучше какао. Никита всегда любил какао. И кто-то рассмеялся. Тихо, искренне. И кто-то ушёл на кухню. И кто-то сел рядом, не говоря ни слова. А Никита… просто сидел. И впервые за долгое время не чувствовал одиночества. Прошла почти неделя с тех пор, как Никита вернулся. Он ел. Спал. Даже иногда смеялся в ответ на чужие шутки. Команда окружала его вниманием, теплом — не навязчиво, а заботливо. Фласка каждый день проверяла, как он себя чувствует. Скретч вёл с ним тихие, спокойные разговоры о том, что делать дальше. Но Давид так и не пришёл. Он не появился ни в первый день, ни на следующий. Не написал. Не позвонил. Ничего. И каждый вечер, когда в комнате гас свет, а остальные расходились, Никита оставался наедине с этим пустым местом. С отсутствием именно того, кого он ждал. Однажды ночью он сидел на кухне, у окна. Пар из кружки какао поднимался в тишине. Цепи на ремне были уже сняты — теперь он их не носил постоянно. Он смотрел в окно. Туда, где заканчивалась тропа из леса. И ждал. Но никто не пришёл. Мысли, как сорвавшийся кассетник, начали крутиться. "Он специально не пришёл." "Он знал, что ты здесь." "Ты стал для него слишком тяжёлым." "Он выбрал других. Давно." "Ты мешал ему дышать." Сердце забилось сильнее. Он начал хватать воздух ртом. Лёгкие не наполнялись. Грудная клетка сжалась, как в тисках. Ладони вспотели. Тело начало дрожать. Он вскочил, кружка упала — разбилась. — Нет… нет… нет… — выдохнул он, зажимая голову руками. — Остановись… замолчи… Гул в ушах стал невыносимым. Он начал ходить кругами, как зверь в клетке. "Ты зависим. Ты без него — ничто." "Ты же не сам по себе человек, ты — его тень." "Он не пришёл, потому что ты его пугаешь." "Он тебя не любит. Не любил. Никогда." — Хватит! — закричал он. Стук шагов по лестнице. Вбежала Фласка. За ней — Скретч. — Никита?! Что случилось?! Он стоял, сжавшись в углу. Глаза расширены, кожа бледная, дыхание прерывистое. — Я… я… — он дрожал всем телом. — Он… не пришёл… Давид… он не пришёл… Фласка кинулась к нему, обняла. Сильно. — Тише. Тише… ты не один. Дыши. Слышишь? Я здесь. Я с тобой. Дыши. Скретч сел рядом, крепко схватил его за руку. — Мы с тобой. Ты важен. Ты нужен. Слышишь? Долго. Очень долго Никита не мог выровнять дыхание. Но… в какой-то момент оно стало медленнее. Он снова начал видеть. Фласку. Скретча. Комнату. А не только свой страх. Он закрыл лицо руками. — Я не знаю, кто я без него… Фласка погладила его по спине. — Тогда давай вместе разберёмся. Но ты не обязан быть "при Давиде", чтобы быть собой. — Ты — Никита. Живой. Талантливый. Настоящий. И ты с нами. Прошёл ещё день. Никита стал тише. Он ел, но почти не говорил. Иногда просто сидел у окна и молча смотрел вдаль. Фласка не оставляла его надолго одного, но понимала: боль от отсутствия Давида не уходила. И тогда, собравшись в гостиной, команда мифоискателей впервые вслух задала вопрос, который давно витал в воздухе: — А где вообще Давид? — спросил Скретч, нахмурившись. — Сколько можно молчать? Руни посмотрел на всех: — Он даже не появился, когда мы написали, что Никита с нами… это ненормально. — Может, он просто не видел? — неуверенно предположил Доммер. — Нет, — уверенно сказала Фласка. — Он видел. Я писала ему трижды. Статус: прочитано. Тишина повисла напряжённая. — Всё, я пишу ему напрямую, — сказал Скретч и тут же открыл рацию связи. Скретч: Давид. Ты где? Никита с нами. Ему хреново. Мы зовём тебя уже сколько дней. Несколько минут — тишина. И вдруг — ответ. Давид: Я в другом секторе. И не собираюсь тащиться обратно из-за ваших истерик. Если он сам выбрал страдать — это не моя вина. Меня заебало быть "тем, кто обязан всех спасать". Руни: Ты слышишь себя, Давид?.. Он чуть себя не убил. А ты… Давид: Это его выбор. Никита всегда был навязчивым. И вы все тоже. Я не психотерапевт. Я свободен делать, что хочу. Фласка: Ты хоть понимаешь, что говоришь? Давид: Прекратите писать мне. Я отключаюсь. — Он отключил связь… — прошептал Скретч, глядя на прибор. Комната наполнилась оглушающей тишиной. Никита стоял в дверях, услышав всё. Он не плакал. Не кричал. Он просто смотрел в пол, будто его сердце медленно, без шума, разбилось прямо внутри. — …я ведь… — его голос дрожал. — Я ведь… всё это время верил, что он просто боится подойти. А он… просто не хотел. Фласка подошла к нему. — Ты не виноват. Ты не был навязчивым. Ты — человек. Он выбрал быть… не другом. Скретч сжал кулаки: — Давид теперь не часть этой команды. Я не потерплю такого дерьма. Остальные молча кивнули. Никита всё ещё дрожал. Его ладони были сжаты в кулаки, ногти впивались в кожу. — Я... не знаю, кто я без него. Но… может… я наконец должен узнать. Поздний вечер. Все в доме уже спали или молча сидели в своих комнатах. За окном — звёздное небо, безоблачное, будто специально для того, чтобы всё было видно ясно… слишком ясно. А Никита сидел на полу в холле. Один. Перед ним — включённый планшет. На экране — контакт: "Давид". Активен. Палец завис над кнопкой вызова. Сердце стучало так громко, что казалось — его может услышать вся база. "Не делай этого. Он сказал, что ему всё равно." "Ты унизишься." "Он тебе уже плюнул в душу — ты ещё и дверь откроешь?" Но в груди было сильнее. Сильнее страха. Сильнее гордости. Была надежда. Последняя. Слепая. Глупая. Настоящая. Он нажал. Вызов. Гудки. Один. Второй. Третий. И — соединение. Из динамика — голос. Усталый, раздражённый. Холодный. — Что теперь? Никита на мгновение потерял дар речи. Потом выдавил: — Давид… пожалуйста. Я не звоню ругаться. Я просто… я не понимаю. Почему ты так? Почему ты не пришёл?.. Я… — Потому что, Никита, — перебил он жёстко. — Мне. Плевать. Тишина. — Я устал от тебя. От твоих состояний, от твоей ревности, от твоих срывов. Всё время одно и то же. — Я не обязан быть тебе кем-то. Ни другом. Ни спасателем. Ни центром твоей вселенной. У Никиты потемнело в глазах. Дыхание сбилось. Он сжал планшет до скрипа. — Я… не просил быть центром. Я просто хотел… чтобы ты остался. — А я не хотел. — Давид произнёс чётко, почти с отвращением. — Пойми уже наконец — ты слишком много хочешь. И мне не нужно это. Ни ты, ни твои истерики. Хватит. Не звони больше. Разъединение. Звук отключения. Экран стал тёмным. Никита долго сидел неподвижно. Руки дрожали. Потом — планшет упал на пол. Он закрыл лицо ладонями. И впервые за всё это время он не плакал. Потому что боль была глубже слёз. Она была пустотой. Он выдавил только шёпот: — Он правда… всё это время… не был моим другом. И тогда что-то в нём сломалось. Тихо. Но окончательно. Поздний вечер. Все в доме уже спали или молча сидели в своих комнатах. За окном — звёздное небо, безоблачное, будто специально для того, чтобы всё было видно ясно… слишком ясно. А Никита сидел на полу в холле. Один. Перед ним — включённый планшет. На экране — контакт: "Давид". Активен. Палец завис над кнопкой вызова. Сердце стучало так громко, что казалось — его может услышать вся база. "Не делай этого. Он сказал, что ему всё равно." "Ты унизишься." "Он тебе уже плюнул в душу — ты ещё и дверь откроешь?" Но в груди было сильнее. Сильнее страха. Сильнее гордости. Была надежда. Последняя. Слепая. Глупая. Настоящая. Он нажал. Вызов. Гудки. Один. Второй. Третий. И — соединение. Из динамика — голос. Усталый, раздражённый. Холодный. — Что теперь? Никита на мгновение потерял дар речи. Потом выдавил: — Давид… пожалуйста. Я не звоню ругаться. Я просто… я не понимаю. Почему ты так? Почему ты не пришёл?.. Я… — Потому что, Никита, — перебил он жёстко. — Мне. Плевать. Тишина. — Я устал от тебя. От твоих состояний, от твоей ревности, от твоих срывов. Всё время одно и то же. — Я не обязан быть тебе кем-то. Ни другом. Ни спасателем. Ни центром твоей вселенной. У Никиты потемнело в глазах. Дыхание сбилось. Он сжал планшет до скрипа. — Я… не просил быть центром. Я просто хотел… чтобы ты остался. — А я не хотел. — Давид произнёс чётко, почти с отвращением. — Пойми уже наконец — ты слишком много хочешь. И мне не нужно это. Ни ты, ни твои истерики. Хватит. Не звони больше. Разъединение. Звук отключения. Экран стал тёмным. Никита долго сидел неподвижно. Руки дрожали. Потом — планшет упал на пол. Он закрыл лицо ладонями. И впервые за всё это время он не плакал. Потому что боль была глубже слёз. Она была пустотой. Он выдавил только шёпот: — Он правда… всё это время… не был моим другом. И тогда что-то в нём сломалось. Тихо. Но окончательно. Прошло два дня с того самого звонка. Никита больше не говорил о Давиде. Не спрашивал, не ждал, не надеялся. Он стал… тихим. Спокойным — слишком спокойным. Как будто внутри всё наконец-то выгорело дотла. Остальные старались не тревожить его. Но каждый из них знал: что-то всё ещё не отпущено. А в это же время, где-то далеко, в другом секторе, в старом маяке на границе заражённой зоны, Давид сидел один. Вокруг — пусто. Ни рации. Ни связи. Он сам вытащил провода. Сам сжёг свой блок. Сам разорвал каждый контакт. Он больше никому не ответил. Он был зол. На всех. На себя. Особенно на себя. "Ты ведь всё разрушил." "Он тебе доверял, а ты его растоптал." "Все ушли. Даже ты от себя." На столе лежал его старый КПК. На экране — неотправленное сообщение: "Я солгал. Я не равнодушен. Я испугался. Я не знал, как быть с тем, кто так сильно нуждается. Я..." Он не дописал. Он закрыл глаза. И тогда в голове мелькнул тот момент — когда Никита впервые рассмеялся его шутке. Когда прикрыл его от мифа. Когда дёрнул за рукав и сказал: "Эй, я с тобой, понял?" И потом — как он оттолкнул его. Как сказал: "Ты мне не нужен." — Я монстр, — прошептал Давид. — Я не заслужил… ни прощения. Ни внимания. Ничего. Он встал. Подошёл к краю платформы маяка. Снизу — острые скалы, мёртвая вода. Холодный ветер обдувал лицо. Волосы трепались. Он не плакал. Он просто… опустошился. — Всё, что я умел — отталкивать. Быть удобным. Быть "умным". Быть "нужным". А когда кто-то меня по-настоящему увидел — я… Он выдохнул. — Я сбежал. Он шагнул ближе к краю. И в этот момент — вспышка воспоминания. Никита. С разбитым голосом. С надломом. С дрожащими руками. Но всё ещё живым. – Он выжил. А ты — нет… — прошептал Давид сам себе. Он сделал шаг.