Кевин + водка в подарок.

— Лямы долларов? — Эндрю шагал туда-сюда по комнате, будто в ней была хоть капля кислорода, которую можно было выгулять. Он не кричал. Он даже не повышал голос — в нём просто звенел стальной, свинцово-уставший скепсис. Пули вопросов, с каждым словом — глушитель из презрения. Не те вопросы, что он обычно задаёт. Но и вечер нихуя не обычный. — Nein. — Аарон бросил в воздух это слово как холодный крошечный нож. Вместо Сета ответил. Отчуждённо. С некоторой ленцой. Даже не посмотрел. — Новый Cadillac или, блядь, МАЗ? — Эндрю остановился и обернулся. Он хотел плюнуть, но не было смысла. Даже плевок бы здесь утонул в серости. Сет сидел на полу, прислонившись к ножке стола, где ковёр давно впитал запах пота и пролившегося пива. Изо рта — короткий, измождённый выдох. Он не говорил ничего. Потому что не у всех, мать вашу, есть парень, который стырил у грёбаного маньяка пять миллионов долларов и, видимо, успел их и отмыть, и вложить, и ещё сверху дом в Коста-Рике купить. — Nein. — снова мёртво отозвался Аарон, и будто молотком по зубам. Эти его Nein резали. Как будто он не просто отказывался — он плевал в лицо. Каждый отказ — персональный укол в то, что у Сета внутри ещё дёргалось. Эндрю чуть склонил голову. Прищур. Насмешка. — Алкоголь элитных марок? — уточнение прозвучало как приговор. Сет чуть отстранился от стола. На этом у него бабки были. Хватило бы, с головой, и на виски с человеческим лицом, и на пару бутылок такого вина, что, может, даже душу бы отпустило на вечер. — Nein. — в третий раз, как плевок в сердце, всё тем же голосом, всё тем же человеком. От Аарона. Сет вздрогнул — словно кто-то взял его за горло. Повернулся к дивану, на котором Аарон располагался, как будто у него под жопой не дерьмо их всей общей жизни, а трон. Сет глядел, не веря, и с каждой секундой на его лице проступало что-то, похожее на предательство. — Ты чё, блядь?.. — спросил он. Аарон встретил его взгляд как тупого щенка, с презрением и скукой. Будто бы уже знал, что этот идиот сейчас начнёт страдать. Страдания ему нравились. Особенно если они не его. — Я никогда его не любил. Но это не потому, что у меня нет денег. — Сет вдруг пробормотал, тихо, как будто извинялся, но сам не понял за что. Или перед кем. Всё равно никто не слушал. Эндрю, который всё это время, как акула, мерил пространство, остановился. Глянул прямо на него. Не резко. Даже не угрожающе. Просто встал. Брови, сдвинутые, как ножницы, вдруг расползлись. — Но ты бухаешь. — в голосе Аарона была ненависть, вываренная на медленном огне, как старое мясо. Сет ощутил, как напряглось тело Эндрю — будто он снова взял скальпель. Нет, не буквально. Но по выражению лица ясно: его снова тошнит от жизни. Их, блядь, всех. Если б Аарон заткнулся. Если бы просто заткнулся, был бы шанс. Мизерный но шанс! Он перевёл взгляд на подушку, потом обратно на Аарона. Аарон угадал. Он знал, что Сет сейчас думает. — Только попробуй. — прошипел он, будто змея в пыльной комнате. Эндрю снова напрягся. Он щелчком выпрямился, будто позвоночник вспомнил, как это — быть человеком. Он заскрипел зубами. Где-то в голове уже мигало: «нахуй всё». — Туры там, на Канары? — уже почти с жалостью, как будто предлагал игрушку ребенку-инвалиду. — Мальдивы? — Эндрю моргнул. — Рим? — вдруг как будто оживился. Да. Дэй хотел в Рим. Это, сука, Сет помнил. Помнил, как Дэй смотрел фотки с Колизеем. Говорил, мол, мечта. — Nein. — Аарон выдохнул, и Сет в этот момент захотел его задушить. В прямом смысле. Прямо здесь. Он видел, как его пальцы впиваются в его горло. И как в конце Аарон всё равно побеждает. Потому что он всё делает с улыбкой. Потому что у него всегда — Nein. — Я бы смог… — пробормотал Сет, почти себе под нос. Он смог бы. Позже. Со временем. Сейчас — нет. И это был ад. — Может, в планах сделать что-то охуенное? — Эндрю склонился к дивану, на уровне Аарона. — Ну, чтоб гонорары повысились. Новое тату, например? — в его голосе было что-то нехорошее. Как будто он видел Сета насквозь. Знал, что тот прятал за кожей. Следы. Вены. Отказ. Стыд. — Nein. — выдохнул Сет. Уже он. Не Аарон. Сам. Потому что это была правда. Он не хотел больше забивать своё тело картинками. Это было как засыпать грязь глиттером. — Ты же играл на электрогитаре, верно? — Эндрю вдруг замер, как будто вспомнил. — Nein. — Аарон откинулся на спинку дивана, как в трон из презрения. — Он играл. Давно. Если начнёт сейчас — всё. Пизда времени. А его и так не осталось. — Тут же пояснил. Хладнокровно. Будто диагноз выдал. Без лечения. — Спасибо. — прошипел Сет, улыбаясь, как крыса, пойманная в капкан. Пахло потом. Застоявшимся разочарованием. Сгоревшими шансами. Комната была тихой. Но воздух был густым, как сперма, что некуда вылить. — Лучшие друзья? — Эндрю произнёс это тихо. Почти нежно, почти как вопрос психиатра, который уже знает диагноз, но из вежливости позволяет тебе самому признаться, насколько ты сломан. Он стоял. Не дёргался. Не угрожал. Просто ждал. Сет... Молча. Он застыл, как полуживой. Лучшие друзья. Звучит как насмешка. Если он сейчас скажет что-то про тех, с кем он когда-то толкал траву под лестницей в кампусе — Эндрю его пошлёт. Не в переносном смысле. Не словами. Он выкинет его за порог этой квартиры, этого сраного разговора, выкинет из возможности. И не будет ему Дэя. Ни как оправдания, ни как цели. А были у него вообще друзья? Настоящие. Не те, что появляются на кухне только когда есть бухло. Не те, кто обнимает за плечи, а потом крадёт анальгин. Были? Постоянные клиенты. Знакомые барыги. Он сам. Гниющий, подохший Сет, у которого на каждой венке — точка выхода. На каждой памяти — привкус бормотухи. Аарон рядом выдохнул — так, как будто тянул эту паузу на своей чертовой спине. Эндрю уже сделал шаг к двери. Уже отвёл взгляд. Всё. Хватит. Значит — нет. Значит, он здесь, но больше не с ним. А значит — отказ. И тут — резко. Без предупреждения. Ответ. — Кевин... — Сет выдохнул, как будто плеванул кровью. — Кевин. Плюс водка в подарок. Молчание застыло. На несколько секунд даже воздух перестал вибрировать. Эндрю... не пошёл. Остановился. Прямо у двери. Рука зависла в воздухе, не дотронувшись до ручки. Он не обернулся сразу. Не отреагировал ярко. Но замер. Как вкопанный. И этого было достаточно, чтобы понять: он слушает. Он переваривает. Он вспомнил. 20 минут. Сет сидел, как на скамье в аду. Телефон дрожал в кармане. Сокомандники названивали — они знали, что сегодня экзамен. Самый сложный. Самый сраный. А он — тут. Сидит. Молчит. Держит удар. И всё равно — не жалеет. Потому что это было правдой. — Fine. — произнёс Эндрю. Тихо. Без эмоций. Почти в тон Аарона. Почти... одобрение. И вышел. Бесшумно. Без взрыва. Без гнева. Только... С незаметной улыбкой на губах. Её никто не видел. Но она была. Потому что он вспомнил. Вспомнил, каким был Кевин под алкоголем. Если не затыкать ему рот. Боже, если не затыкать ему рот. Тогда из этого языка выливалась правда. Не та, что режет. А та, что греет. Честность. Блядская честность, которой не хватало даже самому Эндрю. Кевин, пьяный — это не падший спортсмен с прибабахом. Это человек, который снимает кожу. Он не скованный. Он не обмазывает привязанность и заботу цинизмом. Он показывает. Прямо. В лоб. — Ты мне дорог. — Мне не нравится твоя баба, потому что ты, придурок, с ней теряешь себя. Он умеет быть. Без прикрас. Без «у нас мало игроков». Просто — «мне не нравится». Просто — «я хочу, чтоб ты был здесь». Просто — «не уходи, ты мне важен». И если Сет это помнил… Если Сет сказал это первым... То Эндрю понял: Гордон не поил его, чтоб заткнуть. Он поил, чтоб услышать. И не закрывал ему рот. Он слушал. Он хотел этого Кевина. Этого человека. Развязного. Тёплого. Прямого. Честного. Друга. И, может, именно потому, что Сет знал, что это настоящее — Эндрю поверил. Конечно, Эндрю понял. Конечно, он это видел. Как Сет говорит — не ртом, не словами, а каждой чёртовой косточкой, всем телом, всеми нервами, загнанными под кожу, как ржавые гвозди. Он видел, как Сет говорит о Кевине, и понял — этот ублюдок слушал. И не просто слушал — понимал. Понимал Кевина там, где даже Эндрю, со всей своей внимательной, болезненной, параноидальной точностью, не дотягивал. И это стоило, блядь, дохуя. Потому что даже Эндрю… даже он не мог дать Кевину этого. Ни хуя не мог. Кевин — та ещё скотина, когда трезв. С важным лицом, с этим вечным «я на 0,5 см выше тебя, значит, ты говно». Ходячий кусок исторической значимости, вечно загнанный в важность, гниющий от чувства долга, покрытый коркой стыда и дисциплины. Но стоит в него влить три стопки... Господи. Господи, прости, но в этот момент Сет хотел стать полом, чтобы Кевин на нём сидел вечно. Пьяный Кевин — это не шутка. Это откровение. Это человек, который не прячется. Не отводит глаза. Не маскирует заботу под логистику. Он сидел рядом. Рядом, блядь. Когда Сет сгинался пополам на полу. Когда он трясся, как больная собака, врубаясь в себя, захлёбываясь злостью, кашляя от собственных истерик. Кевин не бежал. Не делал вид, что этого не существует. Он просто — садился рядом. Словно так и должно быть. Он позволял Сету опустить голову на его бёдра. И, мать твою, он гладил его по голове. Медленно. Без слов. Без «успокойся». Без «ты истеричка». Просто гладил. И не вставал, пока Сет не отключался. И в этом было всё. А Сет… Сет, когда пил, был совсем другим куском говна. Говно с моторчиком. Комок агрессии, который ненавидел весь мир — с пеной у рта. Орал. Швырял. Плакал. Бил стены. Но даже в этом был честным. Без прикрас. И Кевин принимал. Он знал. И держал его за волосы, когда тот блювал в толчке, чтобы не захлебнулся в собственной желчи. Иногда — они менялись. По очереди блевали. Словно это было частью близости. Ритуалом. — Ты блюёшь, я держу. — Я блюю, ты молчишь. Грязь. Слюна. Тошнота. Пот, капающий со лба в унитаз. Но они были рядом. Сет много говорил. Когда Кевин был пьян — он позволял себе говорить. Потому что Кевин слушал. По-настоящему. С распахнутыми глазами. С тёплой рукой на плече. С безумной привязанностью, в которой не надо было выживать — только быть. Сет знал: в такие вечера он был любимым. Безоговорочно. Не условно. Не «если ты будешь вести себя нормально». Просто — любимым. Он мог лечь ему на грудь и знать — Кевин не сдвинется. Даже если звонят. Даже если надо куда-то бежать. Кевин останется. Он будет гладить его до рассвета. Будет отгонять кошмары. Будет вытирать блевоту с пола. Будет прикладывать холодную бутылку к затылку. И никуда не уйдёт. Сет предпочитал, чтобы пьяным был именно он. Потому что тогда Кевин — не командир, не чемпион, не памятник. Тогда он — человек. С заботой, которая пахнет потом, водкой и сигаретами. С губами, шепчущими: — Ты важен. Останься. Я с тобой. И Сет отдавал это обратно. Реально. Глубоко. Грязно. С открытым нутром. С трясущимися руками. С губами, прижатыми к его шее. С "я тебя не оставлю, даже если ты уебан". Этот разговор с Эндрю был не просто тяжёлым. Он был — мясорубкой. Он был как будто тебя медленно, сантиметр за сантиметром, продевают сквозь игольное ушко. Голым. Без вазелина. Без шанса вернуться обратно. Кто бы, блядь, подумал, что добиваться "благословения" придётся не только у Ваймака. Но и у монстров. Словно Кевин собрался не трахать мужчину, а жениться на дьяволе. И сатана тут был не один. Их было трое. Или больше. Каждый — с когтями, с опытом, с историей, которую никто не переживал до конца. С отцом… С отцом ещё можно было хоть как-то дышать. Хоть как-то... договариваться. Он рвался к Кевину не в глотку. Он не сверлил его взглядом, как Эндрю. У него хотя бы была модель поведения. Строгая, ломкая, но предсказуемая. С Эндрю — этот пиздец начинался с тишины. И в этой тишине ты мог умереть. Сету повезло, что его вообще допустили к этому сраному экзамену. Так он это называл — в полушутку, в полупанике, с той горечью в животе, которая не от еды — от того, что ты никогда не уверен, когда они в следующий раз выкинут тебя за дверь. Если бы не Аарон... Если бы не его взгляд, усталый, как с похмелья, и короткое — — Он норм. Если бы не это, Сета бы даже не пустили на порог. Даже не посмотрели бы. Потому что он — никто. Нарик, прошлое, головная боль. Груз. Мешок. Потенциальная угроза. Но Аарон был первым. Первым, кто одобрил. Не вслух. Не цветами. Просто — рядом. Просто — дружили. По-мужски. По-гнилому. По-человечески. И другие… Эти, чёртовы другие — они только потом. Потом допустили. Не сразу. Неохотно. Не из доверия, нет. А потому что Эндрю увидел. Случайность. Хуже — везение. Случайное, ебаное везение. Какого хуя Гордон опять оказался рядом с Аароном? Да потому что Аарону тогда было плохо. Очередная ломка. Очередной день, когда кожа становится огнём, а кровь хочет вытечь. И Сет — не сбежал. Не испугался. Остался. Держал его. Вытирал. Подставлял плечо, поднос, полотенце, стакан, веники — что угодно. И именно в этот момент… именно тогда, Эндрю зашёл. Без стука. Без предупреждения. Как смерть. Он увидел. Как Сет стоит рядом. Как держит. Как вытирает. Как не говорит ни слова, только всё делает. Без спектакля. Без слёз. Без героизма. Просто был там. И что-то — перещёлкнуло. С того дня взгляд Эндрю на него сменился. Не стал ласковым. Не стал дружеским. Но стал — допускающим. Как будто он сказал: — Ладно. Выживай. Посмотрим, насколько хватит. А это уже было дохуя. Для монстра — это был аванс. Это было почти благословение. Джостен его поматал так, что до сих пор внутри всё звенело. Как после аварии. Как после бури. Погонял. Прожевал. Выплюнул. — А потом, сука, подобрал обратно. Словно хотел сам следить, как та же гниль расползается уже под его контролем. Классика. Классический почерк монстров. Сет думал, что знает, что такое слежка. Что такое — паранойя. Что такое — чужой взгляд, как нож у позвоночника. Думал, блядь. Но Нил… Этот рыжий, блядь, этот сукин сын, оказался не просто параноиком. Он был системой наблюдения, встроенной в саму, сраную, реальность. Как будто воздух знал, когда ты врёшь. Как будто стены писали отчёты. Нил умел шпионить так, что ты сам начинал себе не доверять. Он не требовал признаний — ты сам себе их выплёвывал. Ты сам себя продавал, надеясь, что дешевле выйдет. Начал он с малого. С щёлочек. С фрагментов. Заметки. Номера на бутылках. Следы на подошвах. Остатки порошка под ногтями. Рваные квитанции. Чек из аптеки — 3:47 ночи. Посещение склада — в два часа. В два часа ночи, блядь. Кто туда ходит? Кто, кроме барыг, кроме проклятых крыс, что прячут товар, как будто от Бога? А потом — разговор. Без предупреждения. Без "можно", без даже взгляда-сигнала. Просто: — Ты всё ещё в этом? Холод по жопе. Сухо во рту. Голова гудит. Сет… не врал. Нахуя? Он был слишком уставшим. И слишком честным, когда честность — единственное, что тебя ещё не прибило к полу. — Нет. Не употребляю. — Но, да, я барыжу. Прямо. Без обёртки. Контракт. Деньги. Семья. Процедуры. Форма. Выживание — чужой кровью. Нил слушал. Пять минут. Молчал. Глядел. Не просто — в глаза. А будто в трусы. Наизнанку. Словно выискивал не кокаин, а остатки совести. И видел. А потом... Он пошёл дальше. Нил не Эндрю. Он не ломал тебя кулаками. Он ломал словами. Медленно. Методично. Точно. Он вываливал всё, как будто делает вскрытие. — Вот тут Сет прячет стыд. — Вот тут он хочет быть хорошим. — А вот здесь… он всё ещё человек. Даже в говне. И Эндрю, сука, слушал. С этими глазами, как два револьвера на предохранителе. С этой губой, прижатой до белого. С этой спиной — как будто под дулом. Но слушал. Всё. Каждую гниющую деталь. А Аарон… Аарон — всё это время успокаивал, гладил по плечу, втирая: — Надо просто поговорить. — Это разговор, Сет. — Он не убьёт. Блядь. Как же хотелось, чтобы кто-нибудь просто вытащил его из этого. Ники они пропустили. Просто — вычеркнули из списка экзаменаторов. Как будто он уже сам больше, чем экзамен. Как будто слишком личное. Слишком гнилое. Слишком ядовитое. Потому что, будь Ники в комнате — Сет бы взорвался. Реально. Просто бы взял стул и кинул в окно. Не потому что он его ненавидел — а потому что терпеть не мог, как тот его видел. Сквозь. Насквозь. До яиц. — Самый гейский гей на планете, — так про него говорил Сет. Язвительно. Грубо. Много раз. Смеялся. Плевал. Делал вид, что его коробит от одного взгляда на «этих». А сам потом дрочил в душевой с мыслями о Кевине. Гниль. Полная. Без права на искупление. Ники всегда знал. Даже в те дни, когда Сет думал, что прячется. Ники смотрел на него, как на потерянного пса, который лает, чтобы его не приласкали. С жалостью. С раздражением. С легким, гадким, мерзко-уверенным прищуром: — Ну-ну, псевдогомофоб. Завали мне сказки, я в твоих снах был чаще, чем ты сам. Так что, когда подошло время экзаменов, вся эта ёбаная комиссия из монстров, гнилая и прекрасная, единогласно решила — Ники — нет. Ники нельзя. Иначе — разъеб. Потому что либо Сет сорвётся и начнёт орать на "экзаменатора", либо Ники устроит спектакль, прямо на глазах у всех, раздевая Гордона не по одежде, а по косточкам. С гейской любовью и подколами. Блядь, шутками про фистинг. Промеж глаз, прям в душу. А Кевин… Кевин просто сказал: — Я возьму Ники на себя. Спокойно. Сдержанно. Твердо. И это прозвучало, как обещание. Как будто он возьмёт его за поводок, затащит на поводе за пределы экзаменационной зоны, и будет держать под контролем. Помогать с остальными? Нет. Кевин отказался. — Они должны проверить Сета настоящего. — Такого, какой он есть. — Не натянутого на шаблон. Он не стал затыкать Гордона. Он не стал учить, как отвечать. Он просто наблюдал. Как ты бросаешь своего лю бимого в яму со львами, и надеешься, что он вылезет — сожранный, но живой. И сейчас... Сейчас, когда Эндрю наконец-то одобрил его — не словами. Не взглядом. А этой ебучей тишиной, которая звучала громче, чем любой крик, в которой не было ни одного "нет", ни одного "убей себя", ни одного "пошёл нахуй" — Сет вдохнул. Не поверхностно. Не через нос, заткнутый страхом и стыдом. А по-настоящему. Глубоко. До боли в рёбрах. Как будто до этого он дышал через мокрую тряпку. Через кровь под языком. Через свои же ебаные слёзы. Через ту самую грязь, в которой копошился с тех пор, как понял, что быть рядом с Кевином — значит быть под микроскопом его семьи. Этих, сука, монстров. Эндрю, Аарон, Ники, и даже, блядь, Ваймак. Каждый из них — как проверка. Как рентген. Как контрольный выстрел в грудь. И если ты встал — значит заслужил. Сейчас Сет почувствовал, как его тело — вот это тлеющее, пережжённое, истерзанное тело — сдаёт. Внутри что-то лопнуло. Не со звуком. С выдохом. Как будто струна лопнула, державшая его на грани. Он рухнул. Не театрально. Не на колени. А вбок, назад, в диван, в подушку — словно тело само выбрало, где ему умереть на секунду. Глухой звук. Вибрация по позвоночнику. Резкий выдох, как у собаки, которую отпустили. Подушка. Чужая. Не его. С запахом Аарона. Или Эндрю. А может, даже, прости Господи, Кевина. Терпкий. Мужской. С примесью крови, пота, сигарет и чая без сахара. Запах стаи. Запах тех, кто умеет убивать, но вместо этого — принимает. Он откинулся. Закрыл глаза. И всё. Словно вырвался из петли. Словно досчитал до десяти и оказался жив. Мышцы дёргались. Подрагивали. Ноги отказывались подчиняться. Пальцы всё ещё будто держали что-то — оружие, сигарету, или, возможно, горло собственной вины. Жгучее удовлетворение. Чудовищное, грязное, как после хорошей драки. Он выжил. Он, блядь, прошёл. И первым желанием было — поцеловать Кевина. Сильно. На все деньги. На похуй кто смотрит. Прямо при них. При этих волках. При их прищуренных, приученных к боли глазах. Чтобы все знали: — Этот сукин сын теперь мой. Слышите, монстры? Он мой. Не ваш. Не Эндрю. Не Аарона. Мой. И пусть бы Аарон не смотрел больше так. С этим ебаным выражением: "Ты всё проебёшь." Пусть бы замолчал. Но, как только Сет вспомнил про Аарона — где-то в солнечном сплетении взорвался приступ. Зубы стиснулись. Пульс участился. Агрессия захлестнула. Грязно. Без предупреждения. Его друг. Долбаный лучший друг. Который валил его на экзамене больше, чем даже сам Эндрю. Было обидно. Блядь, больно. Он хотел, чтоб Аарон был на его стороне. Чтоб сказал "Сет — свой". А тот сыпал фактами, упрёками, сдавал его с потрохами. Но Сет не мог злиться. Не имел права. Потому что Аарон — как и Эндрю, как и Ваймак, как и Нил, и даже сраный Ники — все они просто переживали за Кевина. Каждый из них любил Кевина по-своему. По-монстрячьи. По-невыносимому. И каждый хотел для него только лучшего. Конечно, у Сета не было лямов. Никаких, блядь, миллионов. Ни в чемодане, ни в офшоре, ни в подвале под ванной. Он не прятал пачки под матрасом, не возил героин в кишках через границу, не держал бизнес по отмывке — он был не из тех гангстеров, что в дорогих костюмах. Он был из тех, кто спал в том, в чём ходил, и засыпал там, где упал. И всё же выжил. У него не было Cadillac. Ни Мазерати, ни вообще машины, которая не пыталась бы умереть на первой же яме. Он не ввозил тачки из Майами, не выбирал между кожаным салоном и вентиляцией сидений. Максимум — знал, как вызвать эвакуатор, когда двигатель заклинило от проклятий. Он не покупал элитный алкоголь. Он не разбирался в винных нотах, не крутил бокал, не говорил "вкус мха и тлена". Его бокалы были пластиковыми, а вкус — чистый спирт и сожаление. Не было у него тура на Канары. Никаких Мальдив. Тем более — Рима, этого ебаного глянцевого города, куда Кевин так хотел — не за фото, а за атмосферой. Он мечтал там пить капучино и тренироваться в грязном дворе, на фоне истории и страсти. Сет не мог это ему дать. Не тогда. Не сейчас. У него не было новых татуировок. Старые — да. Шрамы — да. Потёртые, замазанные, сделанные на похмелье, смывающиеся слёзы, набитые в кожу. Никаких новых — он не украшал себя, он прятал. Не было и гитары. Электрогитара, на которой он когда-то рвал струны и жил — давно была продана за порошок, а остатки музыки он выкурил через сломанную трубку, давно. Но он имел друга. Не по словарю. Не по милым фоткам с обнимашками. Не по одному "я рядом", когда всё давно уже проебано. Он имел лучшего друга во всех смыслах, всех извращённых, грязных, разложенных по позам и стонам смыслов. Имел. В постели — на скомканных простынях, где сперма въедалась в ткань, а пальцы оставляли синяки от хватки. В ванной — на холодной плитке, в луже воды и лубриканта, с пеной у рта и мыльной пеной на члене. На коленях — когда Кевин тянул его за волосы и трахал глотку до рвотных спазмов, до слёз, до рыданий. На спине — с ногами, сведёнными к груди, когда мир сужался до одного звука: "ещё". На боку — где можно было прижаться, всхлипывая, и всё равно чувствовать, как Сет медленно входит — без пощады, но с заботой. Имел. В крике — когда перегруженное тело просило остановиться, но не могло вырваться. В дрожи — когда оргазм проходил через позвоночник, как разряд тока. В слезах — тупых, настоящих, детских — когда ничего не надо объяснять, просто быть рядом. И Сет позволял себя иметь в ответ. Потому что это не была игра. Это была война на выживание. С лаской, как ножом по горлу. С привязанностью, которая рвала кишечник. И этот друг — не сраный хмырь с района. Не барыга, что кидает со скидкой. Не истерик из рехаба, мечтающий о великом будущем. Это был Кевин. Кевин, сука, Дэй. Король. Идол. Сын ебучего Экси. Он знал, как держать клюшку — но держал Сета крепче. Знал, как выносить игроков с корта — но не выносил Сета из своей жизни. Он мог резать словами. Говорить "ты — ошибка". "Ты позор." "Ты не заслуживаешь." Но когда Сет блевал от нервов — именно он держал его за затылок. Медленно. Твёрдо. Молча. Он мог сказать «заткнись» — но никогда не уходил, когда Сет был на грани. Когда хотелось выколоть себе глаза от стыда. Когда всё внутри горело и гнило. Сет имел Кевина. В рот. В зад. В сердце. И, чёрт побери — это был его капитал. Его лямы. Его Мазерати. Его Рим. Он трахал Кевина. И Кевин трахал его. Не просто в тело. В боль. В прошлое. В память. В стыд. Во всё то, от чего нормальные люди бегут, а они — вцепились зубами. С осознанием. С уважением. С яростью. С унижением, которое лечит. С любовью — если кто-то рискнёт это так назвать. И после — никто не спрашивал "ты мой?" Потому что было ясно по синякам. По утренним синеватым следам на шее. По похмельному запаху под одеялом. По сперме, не вытертой с живота. По пальцам, до сих пор вжимавшимся в бёдра.

Кевин одевался и подбирал одежду так что к нему катили фрикки.

Кевин, сука, не выходил из общежития — он вылезал. Как ебучее порно-божество, с ощущением, что камера крутится вокруг него, и каждый шаг — будто пинок по чьей-то несостоявшейся дрочке. Он не шёл — он вилял. Бёдрами. Так, что хотелось вцепиться зубами, оставить следы, и втащить его в ближайший чулан трахаться стоя, до судорог в икроножных. Каждое движение — как пощёчина, как укус, как вызов. Вот он — давай, сука, смотри. Вот тебе хуй в лицо, всем нормам, всем ублюдочным правилам. Пальметто трещало по швам. Каждый раз, когда он проходил — треск был слышен даже тем, кто в наушниках. Даже тем, кто пытался отгородиться от реальности. Фрики — эти мрази с одышкой на душе, перетянутые бинтами по запястьям, переедающие антидепрессанты и переслушивающие мёртвых поэтов — они не дышали, когда он шёл. Они текли. Тупо, беспомощно, в сопли и в трусы. Он был не из их породы. Они были гнилые внутри, обсасывающие свои травмы, плачущие под пледом и дрочащие на иллюзии близости. Им на всех было похуй — кроме своих тараканов. Но Кевин — это было другое. Это было жёсткое, дерзкое, великолепное “ебитесь”, обернутое в форму, натянутое на мышцы, затянутое в пот, идущий по позвоночнику. Он не был “одним из”. И если кто-то пытался это сказать — Сет, не задумываясь, разбивал бы ему ебальник о ближайший шкафчик. С мясом, с кровью, с хрустом. Потому что такие слова — преступление. Кевин — это не "человек". Это бренд. Это, нахуй, концепт. Это как получить по лицу сперматозоидом от Бога. Категория. Ниже которой — никто. Выше которой — не существует. Он был слишком чист для их грязи, и слишком грязен — для их высосанных из пальца идеалов. И в этом, блядь, была его правда. Его сила. Его запах. Его вкус. Его контроль. Кевин шагал по кампусу, как по подиуму. Не просто шёл — дрался за каждый взгляд, каждый затянувшийся выдох, каждый член, что встал в ответ. Походка, сука, как будто его только что жёстко, больно, с рыком ебали — а он вылез из душа, вытерся одним полотенцем, натянул одежду, но всё ещё хотел. Хотел, чтобы его снова прижали к стене, прикусили соски через футболку, засунули пальцы в рот и трахнули до крика. Он шёл так, будто требовал: "Посмотри, сука. Смотри, как меня хочется." И никто не мог спорить. Он не носил откровенное. Он делал одежду откровенной. Даже в мешковатой футболке — она липла к телу от его жара. Проклёвывались очертания ключиц, грудных мышц, живота, будто выгравированного потом. А брюки… Блядь, эти брюки. Свежие, плотные джинсы с низкой посадкой, что сползали с бёдер, оголяя линию, где таз плавно сходит к паху. Ту самую линию, на которую хочешь сползти языком, вцепиться зубами, вдохнуть пот и соль, и не отпускать, пока не выстрелит тебе в глотку. Каждый шаг — натяжение ткани по его заднице. Да, блядь, он знал, что у него идеальный задний рельеф. И эти джинсы — не защита, а трап для взглядов. Он не скрывал. Он заманивал. Когда ветер гулял по кампусу — футболка поднималась, обнажая кожу. Живую. Горячую. Проклято неприличную. С дорожкой волос от пупка вниз, намекающей на то, что там, внутри, у него в штанах — не просто член, а оружие массового возбуждения. И бёдра. Бёдра, сука, у него были такие, что можно было сдохнуть. Каждое движение — будто трахается воздух. Не с кем-то. С тобой. С твоим мозгом. С твоим стояком. Он знал, что возбуждает. Он это чувствовал кожей. Он пользовался этим. Проходя мимо, он не смотрел в глаза — он насиловал воображение. Один проход по коридору — и студенты шли менять бельё. Один заворот за угол — и кто-то глотал слюну, прижавшись к стене. Кевин не флиртовал. Он доминировал. Плотью. Походкой. Он не трогал никого — а казалось, будто уже трахнул всех. Один фрик мастурбировал на него. Он дрочил на Кевина. Реально. Стоя. Посреди кампуса. Между рядами. В ебаной толпе. Под дыхание, под шаги, под то, как Кевин проходил, как в клипе, с неподъёмной походкой, с телом, которое просилось в рот. Парень сжался у стены. Штаны спущены наполовину. Хуй в руке. Слёзы на глазах — не от стыда, а от перевозбуждения. Дрожал. Сопел. Тёрся. И смотрел. Жадно. На Кевина. На эти проклятые джинсы. На выступающие тазовые кости. Он не сдержался. Брызнул. Прямо на стену. Со стоном, как будто ебали его самого. Звук смачный, прерывистый, мерзко-мокрый. На штанах осталась лужица. На кафеле — след. И на губах — блядская улыбка. Но недолго. Потому что у Эндрю был день. И Эндрю видел. И Эндрю не прощает. Ни похоти. Ни мерзости. Ни прикосновений к своему. Уже через пару часов — в тёмном вонючем туалете в подвале библиотеки — он впечатал ублюдка лицом в кафель. С треском. С мясом. Со звуком, от которого унитазы замолкают. Он держал его за волосы. Тянул назад. Хуячил лбом об плитку, пока кровь не поползла в умывальник. Пока не затряслись колени. Пока у придурка из штанов не вывалилась недомастурбированная эрекция. Мокрая. Жалкая. Ненужная. А Кевин… Кевин, сука, прошёл мимо. Смотрел в сторону. Даже бровью не повёл. Ни на хлюпающее мясо. Ни на Эндрю, залитого чужой кровью. Ни на того уёбка, который ради него выстрелил — без согласия. Прошёл. Как будто это не его проблема. Как будто Эндрю — не человек, а фильтр от грязи. Как будто он охранник сокровища, которое даже не оглядывается. И Эндрю… Разобрался. Без слов. Без пафоса. Как всегда. Засунул уроду лицо в унитаз. Прижал рукой. Вытер об его щёку свою ладонь, мокрую от крови. Посмотрел в зеркало. Спокоен. Ровен. Опасен. И вышел. Без объяснений. Без благодарности. Без даже намёка на то, что это для кого-то. Кроме него. Кроме Кевина.

У него был стиль движений самый дикий.

У него был стиль. Движения — как у хищника, которому плевать, кто наблюдает. Не важно — коридор кампуса, танцпол, или ебучая коробка Экси — Кевин двигался, будто трахался со всем, чего касался. В игре — он закручивал корпус так, что позвоночник будто выходил за пределы анатомии. На танцполе — его бёдра работали как отдельная порода искусства. И Сет… Сет не просто смотрел — втягивал взглядом, как дым, как наркотик, как член в глотку. Иногда, в клубе, когда Кевин просто терялся в бите, Сет сжимал себя через джинсы — тихо, зло, чтобы не кончить стоя. Он знал: это тело уже было на нём. Под ним. В нём. Он знал, как оно вкусно выгибается. Как пульсирует, когда пальцы уходят внутрь. Как Кевин дрожит, когда язык касается бедренной складки. А в постели… На трезвяк Кевин был жёстким, голодным, почти агрессивным. Он всасывал в себя, будто пытался оставить Сета без души. Сжимал. Тянул на себя. Толкал обратно. И когда садился сверху — садился медленно, с хрустом позвоночника и руганью сквозь зубы, то делал это не просто как партнёр — как владелец. — Глубже, сука, — шептал он, выгибаясь, прикусив губу. — Держи меня. И Сет держал. За талию. За волосы. За жизнь. Плотно. Грубо. С потом на ладонях. С дрожащими мышцами, когда Кевин начинал работать тазом — по кругу, вверх, вниз, и снова сжаться, сжаться, до боли. Он всасывал его член глубже, чем, казалось, возможно. Анус пульсировал, обтягивал, трясся — будто внутри были токи. Будто он не хотел отпускать. И не отпускал. Кевин кончал не громко. Он выдыхал. Стонал коротко. И вжимался в Сета, как будто хотел исчезнуть под кожей. А потом разворачивался и прижимался лбом к его груди. С закрытыми глазами. Влажный, тяжёлый, обессиленный. И всё это, Господи, всё это — даже не на алкоголе. Он такой трезвый. Он такой настоящий. Такой ебуче красивый, что у Сета начинался второй стояк — уже просто от факта, что он держит в руках Кевина. В пьяном виде он был чуть мягче. На пару процентов. Но, чёрт возьми, этого хватало, чтобы всё ощущалось по-другому. Кевин, накуренный или навеселе, терял эту свою металлическую жесткость. Он всё ещё трахал как будто жизнь зависела от темпа, но теперь — в паузах между толчками, он мог прикусить плечо, провести пальцами по животу, сказать “останься” — не командой, а будто просьбой. Сет чувствовал эти пару процентов разницы телом. Когда Кевин бухой полз к нему на коленях, с растёкшимся взглядом, в футболке, которая уже не скрывала, как он возбуждён, Сет знал — это будет другая ночь. — Трахни меня. Сильно, — говорил Кевин, — но не бросай потом, ладно?.. Скорее всего, утром он скажет, что ничего не помнит. Скорее всего, это ложь. Но Сет соглашался. Он не был пидором, но, блядь, ради Кевина — был всем, чем надо. Он вжимал его в матрас. Кевин сам разводил ноги. Без стыда. Без понтов. Сам прижимал член Сета к себе, сам проглатывал его с хрипом, как будто хотел распороть себе кишки. Глотал стоны. Слюни текли по подбородку. И когда Сет дергал его на себя за лодыжки, Кевин смеялся — тихо, захлёбываясь — будто это всё, чего он когда-либо хотел. — Глубже, блядь… Иногда они падали в душ после — не разговаривая, просто обнимаясь, с членами вялыми, но всё ещё чувствительными. Капли били по спинам. Кевин прятал лицо в ключицу. Сет знал: сейчас он не тот надменный игрок из зала. Сейчас он — просто человек, дрожащий в тёплой воде. И всё это — из-за пары процентов мягкости. Из-за того, что Кевин наконец позволял быть к нему ближе, чем в игру.

Кевин был сексуален на все вкусы.

Не просто сексуален — он ебал взглядом, походкой, тем, как прикусывал край стакана, когда пил. Даже когда молчал — вызывал эрекцию. Он был мокрой фантазией, гомоэротической ловушкой, и чьей-то идеей о богине в теле игрока. И все это всплыло, вспенилось и вылезло наружу в ту пятницу, когда основная команда сняла одну комнату, набилась туда как в грёбанный вагон метро и решила устроить вечер «Я никогда не…» Пока градус алкоголя рос, а у всех падала чувствительность к личному пространству, игра как-то незаметно скатилась в "Правду или действие". Ники, разумеется, начал. Он хотел жаркого. Он хотел грязи. Он хотел — Кевина. Он тянулся к нему с момента, когда тот только начал с ними играть. Сухой, напряжённый, с зажатой челюстью, но с такими, блядь, бедрами, что даже самые гетеросексуальные члены команды поглядывали исподтишка. Когда телефон Кевина оказался у Ники, экран мигнул и выдал уведомление. Instagram. Фотка. Пара сердечек. И — да, блядь, член. Цельный, коричневый, с венами и бликом вспышки на зализанной головке. Кевин посмотрел мельком. Выдохнул. И сказал: — В ЧС его. Без истерики. Без фейспалма. Без удивления. Просто — «ещё один». Ники залип. Пока кидал в бан, увидел остальные. Сотни. Половые органы. Мужские, женские, трансгендерные, непонятные. Крупным планом. С сообщениями. С признаниями. С предложениями. Сет заглянул через плечо. Медленно. Сначала — с ухмылкой. Потом — без. Реально охуел. Кевин пожал плечами. Спокойно. Как будто ему с детства кидали члены в личку. — Я не виноват, что они дрочат, — сказал он и откинулся назад на диван. Майка задралась. Полоска кожи над поясом. Там, где живот вгибается перед пахом. Сет сглотнул. Кто-то ещё — выдохнул, громче, чем стоило. Молчание в комнате разлилось густое. Потому что каждый подумал об одном и том же. "Что, если он бы ответил?" Что, если бы он выбрал кого-то из них? Что, если бы сейчас, прямо сейчас — распахнул ширинку, сел на кого-то из них и сказал "двигайся"? Казалось, что весь мир ебнулся. Реально. Без прикрас. Фанаты, подписчики, жаждущие… Стая. Сброд. Толпа с камерами вместо лиц. Тысячи глаз смотрели на Кевина, как на дырку. Как на объект, а не человека. Не игрока. Не стратега. Не королеву с кровью на руках и синяками под глазами — а просто тело. Мясо. Картинку, которую можно дрочить. Сет — он не справлялся. Он чувствовал отвращение, страх, боль, всё то, что Кевин будто бы вообще не чувствовал. Кевин просто шёл дальше. С безразличием в глазах и с таким видом, будто всё это нормально. Но, блядь, это не нормально. Сет хотел взять его за плечи, встряхнуть, заорать: "Ты понимаешь, что они с тобой делают?! Тебя жрут! Каждый день!" Кевин лишь отмахивался. Смотрел вперёд. Как будто он — не человек, а витрина. Как будто он был приучен к этому. Как к пытке. И тогда всё это — как кувалда — ударяло по Сету. Потому что если Кевин не чувствует, то он — Сет — чувствует за двоих. Каждую руку, что тянется к нему. Каждый взгляд, что раздевал его. Каждый ебучий комментарий. Как будто это Сета трахали через экран. Как будто это его выворачивали наизнанку — без смазки, без уважения, без стыда. Как будто его выложили в сторис. Изнасилованного, в пятнах слюней, и добавили сердечко. Он горел. Внутри. В гневе. В похоти. В зависти. От того, что не он может трогать Кевина. От того, что не он может владеть им. От того, что этим правом распоряжается весь чёртов мир — кроме него. Он не знал, как Кевин это выдерживает. Как он не сходит с ума. Или уже сошёл — просто никто не заметил. Кевина смотрели, как вебкам-модель. Как дрочащую на камеру красотку, которой сыпятся сердечки за каждое движение бёдрами, за каждый кадр, где просвечивается рельеф под майкой. Но Кевин знал себе цену. Его нельзя было купить. Он не был на распродаже. Он мог и молчать, но в его взгляде, в каждом отрывистом движении, в каждой сухой реплике — сквозила ярость королевы, которую приняли за шлюху. Он был, безусловно, прекрасен. Пугающе прекрасен. Сексуален так, что у людей сводило горло и вены. На все вкусы — и это была беда. Он шёл — и слепых обращало в зрячих. Педиков — в влюблённых, натуралов — в мечущихся, порядочных — в грязных, ссученных дрочеров. И весь этот пиздец знал Сет. — Как люди могут быть такими кончеными? — выдохнул он как-то, в голос, как будто хотел очиститься от этого ощущения — липкого, как сперма на чужом телефоне, грязного, как шкурки бананов в мусорке после оргии. Эндрю тогда даже не повернулся. Он просто бросил — сухо, без интонации, как нож на стол: — Не люди. Нелюди. И всё встало на свои места. Это был не просто мир. Это был вольер. Стая. Хищники, нюхающие экраны, ловящие свет с камеры, вбивающие в поиске его имя с добавкой «wet» или «leaked». Не фанаты — нелюди. Сет это чувствовал кожей. С каждой новой фотографией, которую Кевин выкладывал в сеть, ему становилось хуже. Физически. Как будто часть Кевина отдавалась этим сволочам. И Кевин позволял. Терпел. Молчал. Словно не замечал. Но тело говорило другое. Сжатые челюсти. Дёргающийся веко. Ладони, которые ломали ручки Хруст шеи после сна. Он держался. Он молчал. Но он задыхался. А Сет — чувствовал это. Каждую каплю. Каждую занозу. Как будто его самого раз за разом поднимали на хуй. Цифровой. Бессмысленный. Публичный. Он хотел ударить весь мир. Зажать Кевина. Сорвать с него телефон. Разбить. Сжечь. Забрать его в подвал, в лес, в чёртов бункер — туда, где не будет никого, кроме них. И трахать его там — до потери речи, до синяков, до честности.

Кевин много бухал, но был всегда шикарен

Сколько бы ни вливал в себя — бутылку, две, полную, ебучую пятилитровую канистру вина — он всё равно выглядел как грёбаный бренд. Как дорогая, упоротая богемная зараза, от которой воняет мятным перегаром и лавандой из шампуня. Кофта на нём — какая-то шёлковая, пропитанная алкоголем до нитки, прилипала к груди, как в клипах, где танцуют в воде. Только Кевин не танцевал. Он шёл. Нет, шёл — это слабо сказано. Он плыл. Он разрезал воздух, как скальпель кожу, как грех — причастие, как хуй — невинность. Растрепанные волосы, где-то сбившиеся в клочья, липли к вискам, на лбу — капли, может, пот, может, что-то ещё. От него шёл пар, даже когда было холодно. Он был горячим куском похоти, упакованным в тело спортсмена. Дыхание сбивалось. Лёгкое, хриплое, словно после траха или бега, или после истерики в сортире с пальцами в горле. Веки тяжёлые. Глаза мутные, залитые промилле. Взгляд — ни на ком. И в то же время — на всех сразу. Он не шёл — он заявлял о себе каждой клеткой кожи: «Я пьян, но я всё ещё лучше всех вас, ублюдков.» И был, блядь, прав. Даже в этом состоянии, даже когда по губе стекала не то слюна, не то тёплый алкоголь, даже когда еле держался на ногах, он выглядел как грёбаная порнография, воплощённая в мышцы, шрамы, синие вены и этот мерзкий, божественный надлом. Кевин выглядел как выебанная звезда. Как шлюха с Олимпа, только не та, что молчит и терпит, а та, что выбирает, кому сдохнуть под ней. Он был красивым в разрухе. Прекрасным в грехе. Идеальным — в ебаном, грязном изнеможении. Сет смотрел на него, и внутри что-то кипело. Не стояк — ярость. Не похоть — бешенство. Не любовь — охуевшая от невозможности тяга. Он хотел разбить ему бутылку об голову. А потом поцеловать. А потом трахнуть. А потом удержать. А потом оттолкнуть. А потом трахнуть снова. Потому что Кевин — это не человек. Кевин — это зависимость. Это ломка. Это сладкий яд. Это то, что убивает медленно, красиво, по кругу.

Он матерился грязно.

Он матерился. Не как школьник, который услышал «блядь» в подворотне. Грязно. Зло. Метко. Резал фразами, как будто соскребал кожу. Врезал словами, как клюшкой в висок. Кевин Дэй знал цену словам — и если уж открывал рот, значит, там будет что-то, от чего захочется врезать в стену или трахнуть. Аарон — он был другим. У него маты были, как стоны. Как признание в любви. Он смаковал. Впитывал. И с Кейтлин — они реально играли в это, соревновались, кто грязнее, кто ниже опустится, кто поразит другого словом в печень. Сет помнил, как Аарон записывал фразы Кевина в ебучий блокнот. Как будто это была его Тора, священное Писание грязи. Эндрю, сука, вообще помнил всё. Если бы Сет спросил, тот мог бы выдать список всех ситуаций, когда Кевин слетал с катушек, швырял бутылку в стену и рычал что-то вроде: "пошёл ты нахуй, ублюдок с лицом из презерватива". Редко. Но метко. У Кевина грязь была отточенной. Как его броски. Как его взгляд, когда он пьян и раздет до пояса, и стоит на пороге твоей комнаты, запыхавшийся, с глазами, как у хищника. Сет не был как Аарон. Он не вписывал слова в блокноты. Он просто запоминал телом. Как от фразы Кевина всё внутри сжимается в горящий ком. Как ноги теряют устойчивость. Как спина выгибается, даже если ты сидишь. Как будто на уровне позвоночника вспыхивает огонь. Матерился ли Кевин в постели? Да. Тихо. Глухо. В ухо. Когда в него входили пальцы, а потом язык, а потом всё тело. Это было похоже на насмешку. На тупую, издевательскую, с еле слышным смешком в стороне. Эндрю и Аарон. Близнецы. Один — нож, другой — бинт. Один выжег себе чувства кислотой. Второй завернул свои в марлю, спрятал под халатом и притворился, что у него их никогда не было. Но в итоге — оба выбрали рыжих. Блядь. Кейтлин и Нил. Разные. Совершенно. Но до зубовного скрежета похожие. Рыжие с теми глазами, в которых горит не просто огонь — горит ад. И любой Миньярд — идеальное топливо. Руки, которые могут приласкать так, что ты готов плакать. И задушить так, что захочется сказать "спасибо". А Кевин… Кевин, сука, был не из их мира. И при этом — слишком их. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком "тоже семья". С Аароном было просто. Он отрицал до судорог. Смеялся. Блевал от мысли. — Друг, — говорил. — Просто игрок. — Алкаш. Придурок. Плачущая шлюха в мужской форме. Он мог оскорбить, пошутить, оттолкнуть. Всё — кроме признания. Потому что Аарон — трус. Он никогда бы сам не понял, если бы Эндрю не глянул на него однажды как на идиота и не сказал: — Ты в него уебался. Смирись. А Эндрю… Эндрю не говорил зря. Он не говорил много. Но когда открывал рот — становилось тихо. И Сет охуел. Прямо телом. Прямо до судорог. Прямо до тошноты. — Он нужен, — сказал Эндрю однажды. Без запятых. Без "наверное". Просто: факт. Выстрел. Разрыв. И тогда Сет понял: все, кроме Кевина, давно в курсе. И началась паника. Голова заболела — от злости. Пальцы дрожали — от желания что-то разбить. Спина горела — как будто его держат за шею и давят вниз. Он понял: если он не поговорит с Эндрю — он потеряет Кевина. И не потому что Эндрю хочет забрать. Нет. Потому что это семья. И если семья не скажет "можно", значит, нельзя. Он шёл не за разрешением. Он шёл — за благословением. С лицом, как у пса, которого били, а он всё равно вернулся. Потому что хозяин там. Потому что любовь там. Потому что Кевин — это всё. Аарон тащил его из ярости. Тащил, держал, успокаивал. Сидел рядом, вжимал в грудь. Шептал в ухо: — Он не выберет их. Он твой. Он уже с тобой. Успокойся. Не взрывайся. Не покажи слабость. Как будто Сет не к Эндрю шёл. А на казнь. На вскрытие. На исповедь. На то, что после — уже не человек. Но он пошёл. И всё потому, что Кевин стоил этого. Даже если придётся проглотить боль. Даже если придётся вытерпеть взгляд Эндрю. Даже если в груди будет тлеть только одно: страх. И ревность. И любовь. Если Джостен — принял. Через сжатые зубы, через обиду, но принял — то от Эндрю Сет шугался. Реально шугался. Как перед ударом. Потому что Кевин нравился Эндрю давно. До Нила. До всей этой драмы. Тихо, едко, почти свято. Но Эндрю молчал. Как всегда. Он ждал. Держал себя в узде. Он подходил. Слушал, как Кевин дышит после тренировки. Запоминал его голос, тон, движения. Следил взглядом за пальцами, когда тот крутил бутылку. Ждал у двери, когда тот выходил из душа. Ничего не нарушал. Даже не дышал рядом. Разрешал себе одно касание — когда пальцы задели руку Кевина, и тот отдёрнулся, как от ожога. И всё. Точка. Тишина. Невозможность. А потом — Сет. Сет, ёбаный со шрамами под глазами. Сет, который вечно орёт. Сет, который матерится в лифте и жрёт лапшу прямо из пачки. И вот он — подходит к Эндрю и говорит: — Мы с Кевином вместе. Просто так. Без подготовки. Как выстрел в упор. И Эндрю… Он не двинулся. Не выдал ничего лицом. Но внутри всё рвануло. Как, сука? Как ты вообще посмел? Ты? Ты? Ты, который годами обсирал всех, кто был рядом с Дэем? Ты, который ржал, когда тот рвал себе голос на тренировках? Ты, который называл его «принцессой» за кофе с корицей? И он тебя выбрал? Боги, как же хотелось сломать что-нибудь. Сета. Или зеркало. Или свою ебучую грудную клетку где всё стучало — "НЕ СПРАВЕДЛИВО. НЕ СПРАВЕДЛИВО. НЕ СПРАВЕДЛИВО." Эндрю не говорил. Несколько дней. Просто курил. Просто ходил по кругу. Просто ждал, что Кевин передумает. А потом, конечно, разговор. Не избежать. Не переждать. Слишком поздно. — Что он в тебе нашёл? Голос — ледяной. Словно Эндрю не спрашивает, а рвёт ногтями кожу с лица собеседника. А Сет… Он не огрызнулся. Не полез с кулаками. Он просто вздохнул. — Ничего, — сказал он. Глухо. Без понтов. — Я сам не знаю. И это — это было хуже всего. Потому что не было победы. Не было логики. Не было аргумента. Была только любовь, которая не выбрала Эндрю. Снова. И это была проёбанная война, в которой он даже не успел встать в строй. Сет, конечно, влетел в осуждение. Не то чтобы это было неожиданно — монстры не принимали просто так. Особенно таких, как он. Особенно тех, кто тянул к себе Кевина, как будто имел на это, сука, право. Первое время все смотрели так, будто он вломился в чужой дом и насрал посреди гостиной. Комментарии были жёсткими — и в лицо, и за спиной. И Сет их слышал. Каждый. Но Кевин… Кевин держал его рядом. Не просто терпел — ставил рядом с собой, как будто говорил всем им: "он здесь потому, что я так хочу". Это было личное. Для Кевина — принципиально. Или принимаете его, или нахуй идёте. И монстры сдались. Не сразу. Неохотно. Через силу. Через скрежет зубов. Потому что Сет был не Нил. Не их звезда, не их надежда, не часть их святой троицы. Он был груб. Простой. Необработанный. В нём не было ни блеска, ни легенды, ни трагедии — только злость, усталость и зависимость от человека, который рядом. Кевина тоже осуждали. Не в лицо — не настолько тупые. Но Сет видел это. Видел взгляды. Видел, как новенькие поджимали губы, когда Кевин проходил мимо, как будто он предал какое-то великое пророчество. Они хотели видеть его с Эндрю. Они, блядь, были уверены, что Кевин "должен" быть с Эндрю и Нилом. Словно он не человек, а чья-то фанатская фантазия, обязанная воплощаться по сценарию. Эндрю не говорил. Он никогда не говорит, если не нужно. Но Сет знал. Чувствовал каждой, сука, клеткой — Эндрю не понимал. Не то чтобы он злился. Это было другое. Глубже. Непонимание. Беспомощное, тяжёлое, острое. Почему Сет? Почему он, а не тот, кто годами молчал, подходил, ждал, соблюдал, пытался быть рядом? Сет знал: Эндрю хотел Кевина. Может, не вслух. Может, не руками. Но достаточно было взгляда. Тишины. Сжатой челюсти. И в этом была вся ирония. Эндрю осуждал его — но хотел бы быть на его месте. Как и половина, если не больше, этого чёртового университета. Кевин был трофеем. Живым, дышащим, упрямым и невозможным. И теперь этот трофей — рядом с Сетом. И все они — глотают слюну и молчат. Потому что знали: Кевин не просто выбрал. Кевин принадлежит сам себе. А значит — Сету тоже. И это было хуже, чем пощёчина. Это была победа, которую они не могли оспорить. Когда Кевину было херово — а это бывало часто, чаще, чем он позволял себе признать — Сет был рядом. Не как жилетка. Не как мать Тереза. Не как сраный спасатель, который придёт, когда ты зовёшь. А как пульс. Плоть. Инстинкт. Он был тем, кого Кевин знал наощупь. Тем, кто не требовал слов. Кто молчал, пока у Кевина внутри всё трещало по швам, кто просто присутствовал — тёплый, грубый, потный, настоящий. Когда ссорился с Эндрю — жестко, без рукопожатий, без права на извинения — он валился к Сету. Молчал. Дышал через зубы. Пил слишком много и слишком быстро. И Сет молча ставил перед ним стакан воды. Или, наоборот, тянул за волосы, заставляя выблевать всё говно, что скопилось в нём за день. Когда очередная девчонка хлопала дверью, когда бывший ёбырь выкладывал фото с новым ухажёром, когда сердце — стальное, казалось бы — начинало гнить изнутри, Сет не спрашивал: «Ты в порядке?» Он спрашивал: — Ты хочешь, чтобы я тебя выебал? Прямо. Глухо. Без сюсюканья. Кевин чаще всего не отвечал. Просто смотрел. Как будто выбирал — жить или умереть. И Сет понимал. Разворачивал его. Толкал на кровать. Срывал с него одежду. Медленно, с хрустом, с жаждой. Кевин тогда не был королём Экси. Не был профи, богом, сыном амбиций. Он был телом. Скованным. Пульсирующим. Мягким, но злым. Пахнущим потом, алкоголем, мятой тканью и несбывшейся жизнью. И Сет входил в него не сразу. Сначала вгрызался в кожу, выматывал языком, выдавливал всё из груди — и боль, и стыд, и злость. А потом — глубоко. Грубо. С усилием, от которого дрожала кровать, и, чёрт возьми, сам воздух. Это была не просто близость. Это был способ выжить. Кевин дрожал. Сет стонал. Никто не просил прощения. Никто не говорил "люблю". Им это не нужно было. У них была жаркая тишина, мясо в синяках, ногти, вгрызшиеся в спину, и молния, прошивающая позвоночник, каждый раз, когда Кевин терял дыхание, и шептал: — Быстрее. Кевина иногда было не понять. Он мог выйти из комнаты с видом, будто только что дрался или трахался — и всё равно пахнуть дорогим гелем, сигаретным дымом и жаром чужой кожи. Он умел быть панком, мог за полдня превратиться в пафосного выпускника элитного колледжа, потом — в тренера по боксу, а вечером — снова в нервного задохлика, который не знает, куда девать руки. То он в рваном худи, с подведёнными глазами, как будто сбежал с панк-концерта. То — в рубашке, расстёгнутой на две пуговицы слишком низко, с кожаным браслетом на запястье и голосом, словно ему снова прислали фото члена в директ. Сет ржал, но не вслух. Потому что Кевин был опасно красив в любой роли, и каждый этот образ — блядь, цеплял. Иногда казалось, что у него биполярка. Реально. Мог зайти в комнату — молча, весь в чёрном, в воздухе запах железа и алкоголя. А потом, сука, обернуться с этой его ленивой ухмылкой, выдохнуть прямо в ухо: — Привет, я соскучился, но ты можешь не отвечать. И Сета выбивало. Он привык к этому стилю: Кевин сначала шлёт его нахуй, потом приходит сосать прощения. Или просто ложится рядом и засыпает, не спросив, можно ли. Вжимается спиной. Дышит так, будто всё внутри выжжено. Иногда Кевин уходил. Иногда возвращался. Иногда хотел, чтобы его взяли грубо, больно, чтобы прочистить голову. Иногда — просто молчал и смотрел, как Сет курит, как будто от дыма станет легче. Сет знал, когда стоит прижать его к стене, когда — дать выговориться, а когда — провести рукой по животу под футболкой и услышать короткий, оборванный вдох. Слушать, как хрипло Кевин выдыхает «ещё», хотя губы трясутся. Он был сложный. Охуенно сложный. И его стоило иметь. Чувство юмора у Кевина — это, сука, как поле с минами. Никогда не знаешь, где рванёт. Он мог врубить музыку на всю машину, засмеяться в голос, как будто всё внутри него было не болью, а чистым весельем, и — блядь — заорать на полном серьёзе: — I’m in love with the coco! Прямо из окна, прямо при копах. Эндрю тогда сидел за рулём, с лицом, будто его только что укусили за горло. Щека дёрнулась, пальцы легли на руль слишком крепко, и только он один знал, сколько сил ему стоило не вмазать Кевину под дых . Кевин не боялся. Ни полиции, ни последствий, ни того, что кто-то свернёт ему шею. Он жил будто на спор. На грани. Всегда. Как будто тестировал — сколько ещё можно взять у этого мира, пока тот не рухнет. И никто уже не удивлялся. Даже Эндрю. Даже Аарон. Даже Сет, который в первый раз чуть не разорвался от злости. Теперь — просто принимали. Если рядом был Эндрю — он и разруливал. Холодно. Сухо. Без эмоций. Бумаги, штрафы, разговоры. Как будто это не было его проблемой. А потом садился в машину, молча доставал сигарету, и смотрел вперёд, будто и не было всей этой истерики. Кевин смеялся. Он знал, что Эндрю вытянет. Что его покрывают. Что он может, чёрт возьми, быть собой — потому что есть кому вытирать за ним грязь. А может, ему просто похуй было. На всё. На закон, на репутацию, на страх. И в этом было что-то жутко притягательное. Каждый раз, когда орала сирена, Эндрю резко тормозил машину. Глаза его — холодные, как лёд, пронзали Кевина взглядом, который мог бы выжечь дырку в стальном сиденье. Он будто пытался прочесть в каждом движении, в каждом дрожании бедер этот вызов, эту чертову наглость, что не давала покоя. Но, блядь, хватало одного только игривого ёрзанья этих дьявольских бедер. Как будто Кевин сидел не на кресле, а на самом настоящем, горячем члене, который раздирал его изнутри и одновременно пленял. И в этот момент — в самой дыре между злобой и желанием — Эндрю охотно отпускал всю жестокость. Сидя в убогом участке, где вокруг висела вонь пота, дешевого виски и несвежих страхов, когда Ваймак опаздывал на час, он даже не думал крушить лицо Кевина об бетонные стены. Потому что эти бедра — эти проклятые, чёртовски притягательные бедра — были для него как чертово проклятие и спасение одновременно. Он терпел этот позор, эту боль, потому что под кайфом и злобой скрывалось то, что он не хотел терять. Сет часто смеялся и называл Кевина "феей с болота". Не потому что тот был каким-то воздушным или наивным — нет, скорее наоборот. Потому что в нём, под всей этой чванливой походкой и вылизанной одеждой, под надменной маской и манерами академического призрака, что бродит между спортзалом и лекциями, было что-то ведьминское. Лесное. Злое. Как будто он вылез из какого-то дерьмового, гнилого мира и притворился нормальным — но в любой момент мог сорваться. Феей. С рогами. С ядом под языком. Малефисента, блядь. Только в кедах и с бутылкой "Джека" под мышкой. И всё равно — Кевин был алмазом. Грязным, обоссанным, обломанным временем, фанатами, отцом, Эндрю, командой, им самим — алмазом. Таким, который просто забыли поднять с помойки. Не потому что не заметили — а потому что испугались. Сет смотрел на него и понимал: если бы хоть один из девяти раз, когда на Кевина наставляли дуло, кто-то реально нажал на спуск — его бы не стало тоже. Не потому что они были влюблены, как в сопливом романе. А потому что это был его человек. Его в гнили. Его в огне. Его, когда тот блюёт в сортир и когда улыбается как звезда с обложки. Сет бы не справился. Никогда. Он бы разорвался. Выжрал всё спиртное в городе. Выпилил бы из себя все органы, что хоть раз прикасались к Кевину — руками, ртом, сердцем. А потом просто шагнул бы в пустоту. Именно поэтому он сидел с ним ночами, ждал, когда Кевин захочет говорить. Именно поэтому он терпел истерики, скандалы, молчание, брошенные стаканы, опрокинутые телефоны, пощёчины, крики. Потому что знал: внутри всего этого — та же самая фея. Его. С рогами, с болтом в сердце, с отравой вместо крови. Но живая. И ради этой жизни — он бы отдал свою. Не думая. Его лучший друг, блядь, любил танцевать, когда в бутылке оставались последние капли. Когда водка уже плавала в крови, а губы были влажными от смеха и гнева, Кевин превращался в нечто. Ни в человека. Ни в спортсмена. Ни в Дэя. Он становился движением. Пошлым, вязким, агрессивным. Танец у него шёл из глубины. Из боли. Из того гниющего гнева внутри, который никогда не выходил словами — только через пот, ритм и этот его, мать его, хруст бёдер. А Сет сидел. Смотрел. И в голове било громкое, оглушительное: "Твою мать." Он не хотел просто секса. Никогда не хотел просто тела. Сет умел обходиться без этого. Реально — сам с собой. Без Кевина. Без шоу. Без флекса. Только кулак, дыхание, и в башке — воспоминания, как тот двигается, как выдыхает через зубы, как иногда покусывает губу, когда увлечён битом. Сет — блядь — был мастером. Руками. Словами. Давлением. Он знал, как довести до предела, даже не касаясь. Но с Кевином всё было иначе. Слишком близко. Слишком горячо. Слишком личное. Иногда казалось, что достаточно просто взгляда — и всё. Срыв. Стон. Боль. Иногда Кевину было достаточно просто пройти мимо, держа бутылку в руке, а футболку — наполовину в джинсах, чтобы Сету приходилось отворачиваться. Не потому что стыдно. А потому что если не отвернётся — встанет. На глазах у всей комнаты. У друзей. У проклятых монстров. А когда они оставались вдвоём… Там уже не нужно было слов. Кевин знал. Сет знал. Границы стирались. Он трахал его взглядом. Он трахал его воспоминанием. Он трахал его голосом в телефоне. И всё, что оставалось Гордону — это наблюдать. Смотреть. Молчать. И знать, что именно он в этой паре — тот, кто слушает. Кто держит. Кто принимает каждый выдох, каждый шрам, каждую грёбаную истерику, что срывается с губ Кевина в час ночи. И иногда — только иногда — этого было достаточно. Пускай, блядь, подождёт весь ебучий мир. Потому что Эндрю ведёт Кевина в комнату — медленно, будто по минному полю, будто каждое движение — вздох из прошлого, шаг из будущего, боль из настоящего. И никто не говорит. Ни одного звука. Ни кашля, ни смеха. Только Кевин, держащийся за локоть Эндрю, чуть-чуть... слишком тесно. Слишком лично. Словно не ведут его, а выносят после чего-то важного. После признания. После ебучей правды, которую не каждый смог бы вынести. Он не говорит. Просто заходит. Чуть спотыкается. Чуть прикусывает губу, будто чтобы не сказать что-то важное. И взгляд. Прямо в глаза Сету. Не мимо. Не в стену. В него. В самую его суть. А Сет, сука, смотрит на руку. На тонкие пальцы, зацепившиеся за ткань куртки Эндрю, как будто от этого что-то зависело. Как будто без этой хватки он развалится. Всё в Сете застыло. В горле застряло что-то резкое. Мягкая паника, агрессивная. Как будто внутри всё стиснулось. Челюсть скрипит. Пальцы сжимаются, ногти в кожу. И мысль — мерзкая, липкая, удушающая: “Он ему признался.” И Кевин... принял. Вот он стоит. Живой. Красивый. Мятый. Пьяный. С еле видимым румянцем, с пересохшими губами, с глазами, которые всегда блестят, когда он врёт себе. А может, когда говорит правду. Хрен поймёшь. И рука. Эта сраная рука на локте Миньярда. Как гвоздь в гроб. Сет вдыхает резко. Так, что даже забивает в груди. А в голове крутится только одно: “Если он успел. Если Эндрю взял этот шанс — маленький, но ещё живой — если он выдавил из себя признание и Дэй это принял... то я...” Он не договаривает. Просто стискивает зубы. Хрустит суставами. Бьётся об мысль, как рыба об стекло. Аарон. Аарону пора, блядь, начинать его держать. Иначе — всё. Он разнесёт к хуям лицо Эндрю. Просто за то, что тот дышит рядом с Кевином. Но, к счастью, всё оказалось не так, как Сет себе нафантазировал. Не измена. Не предательство. Не срыв с последней ступеньки. Стоило Эндрю сделать полшага — не больше, просто подтолкнуть Кевина вперёд, положив ладонь между лопатками, как Дэй, будто по команде, распахнулся. Он шагнул к Сету, обнял, впился руками в плечи, будто боялся, что его сейчас утащат обратно, и уткнулся лицом в шею. Тепло дыхания обожгло кожу, губы дрожали, но не от холода — от напряжения, от ебучей, адской усталости. Сет стоял столбом. Просто — замер. Ноги сжались, сердце ебнуло в рёбра так, что он едва не застонал, пальцы инстинктивно сомкнулись на спине Кевина — крепко, без вопросов, как будто нужно было удержать и спасти. Кевин был… другим. Не пьяным. Не обдолбанным. Не сломанным. Он был… настоящий. Сет чувствовал это каждой клеткой, каждым участком кожи, который прижимался к нему. Дэй стал мягче. Настоящее «мягче», не пьяное, не по приколу — не игривое, не размытое. Он просто… наконец позволил себе быть собой. После одобрения Эндрю. После всего этого долбаного театра проверки. И это пугало больше, чем всё остальное. Сет сглотнул. В горле горело. Он вдохнул запах Кевина — алкоголь, сигареты, но под этим — кожа. Горячая. Человеческая. Родная. Он бы, к чёрту, пронёс его на руках хоть до ада, хоть обратно. Вытащил бы из любой ямы, прикрыл бы от пуль, если понадобится. Плевать, сколько крови. Плевать, сколько нужно будет сломать костей по пути. Он просто стоял, обнимал его, и впервые за долгое-долгое время — не хотел ничего менять. Кевин был с ним. Не для ночи. Не для укрытия. А вот так — с открытым сердцем. С беззащитным телом. С доверием, которое нельзя купить ни сексом, ни алкоголем, ни словами. И Сет, чёрт возьми, был готов построить под ним мир. Из любого говна. Из обломков. Из самого себя. Потому что Дэй, блядь, стоил этого. Стоил всего.