Вечером, всё меняется

Тихий треск догорающих свечей, тяжелое дыхание, шепот шелковых простыней – в этих стенах, где даже воздух пропитан властью, можно было быть разным. Николай знал это лучше всех. Жесткость, холодный расчет, неумолимость – без этого он не удержал бы империю. Но здесь, в полумраке спальни, где тени скользили по обнаженной коже, он мог позволить себе иное. Он лежал под Бенкендорфом, губы полуоткрыты, глаза затуманены – чем-то порочным. Он обожал это. Обожал, когда Бенкендорф сбрасывал маску непоколебимого шефа Жандармов и становился просто тем, кто умел заставить его стонать, извиваться, терять контроль. — Расслабься — голос Александра звучал низко, почти ласково, но в нем чувствовалась власть — Ты же любишь, когда я тебя контролирую — шепотом, губы почти касались уха. Здесь не было ни императора, ни шефа жандармов – только жар, боль, безумное наслаждение и власть, которая не требовала жесткости. Потому что здесь Николай хотел подчиняться. И Бенкендорф с наслаждением давал ему это. Его губы скользнули по шее Николая, оставляя влажный след, который тут же охлаждался на вечернем воздухе. Он чувствовал, как под пальцами пульсирует жилка на горле, как учащенно бьется сердце — быстрее, чем на параде, быстрее, чем в бою. — Ну? — прошептал Коля, и голос его звучал хрипло, будто сдавленный желанием – Когда ты уже продолжишь – прохрипел он жаждя уже больше, чем просто ласки. Бенкендорф усмехнулся. Он любил этот момент — когда власть менялась местами, когда самодержец всей России лежал под ним, покорный и ждущий. — Нетерпение не красит императора, — проворчал он, отстранился, дотянулся до тумбочки и взял небольшую баночку с маслом. Открыв её, он налил немного на пальцы, растирая между ними, пока жидкость не стала тёплой. Николай следил за каждым его движением, губы слегка приоткрыты, дыхание учащённое. — Готовься — прошептал Александр, его пальцы, смазанные благоухающим розовым маслом, скользнули ниже, к запретной зоне, вызывая резкий вдох и непроизвольное движение таза у лежащего монарха. – Ты так прекрасен в своей покорности – прошептал Александр, наблюдая, как алый румянец заливает обычно бледную грудь Николая. Его собственные пальцы дрожали от возбуждения, когда он начал подготовку - сначала один палец, входящий с лёгким сопротивлением, затем второй, встречающий уже меньшее сопротивление. Николай закусил нижнюю губу, оставив на ней следы зубов. Его ноги непроизвольно раздвинулись шире, а пальцы вцепились в шелковые простыни, когда Александр нашёл ту самую точку внутри. – А-ах! Чёрт возьми... – сорвалось с губ императора, его тело выгнулось дугой. Бенкендорф ухмыльнулся, усиливая давление – Тебе нравится, когда я делаю вот так? – Его пальцы двигались с хирургической точностью, растягивая, готовя, одновременно причиняя и удовольствие, и лёгкую боль. Когда третий палец вошёл, Николай застонал по-настоящему - низко, хрипло, по-звериному. Его член напрягся до боли, капля влаги блестела на кончике. – Готов принять меня, Ваше Величество? – дразнил Александр, медленно вынимая пальцы и смазывая себя маслом. В ответ Николай лишь резко дёрнул головой, его глаза горели в полумраке комнаты. Момент проникновения заставил обоих застыть. Александр чувствовал каждую мышцу, каждую складку горячего тела под собой. Николай дышал часто и прерывисто, его ноги обвились вокруг талии Бенкендорфа. – Д-двигайся... пожалуйста... – прошептал император, и в этом "пожалуйста" скрывалась мольба Александр почувствовал, как что-то внутри него оборвалось при этом звуке. Его пальцы впились в бёдра императора, оставляя синяки на безупречно белой коже, когда он начал двигаться - сначала медленно, чувствуя каждую складку, каждую дрожь горячего тела под собой. – Прекрасен – прошептал он, наблюдая, как лицо Николая искажается от удовольствия. Бенкендорф начал с медленных, размеренных движений - каждый толчок был обдуманным, выверенным до миллиметра. Он входил глубоко, почти до основания, затем почти полностью выходил, заставляя Николая скучать по его теплу в эти краткие мгновения разлуки. – Чувствуешь? – прошептал он, наблюдая, как лицо императора искажается от противоречивых ощущений. – Каждый сантиметр... Затем ритм начал меняться. Александр ускорился, его бедра задвигались чаще, но все еще сохраняя ту же глубину. Теперь Николай не успевал даже перевести дыхание между толчками - как только он пытался вдохнуть полной грудью, следующее проникновение выбивало воздух из его легких. – А-ах!.. Ты... ты... – слова терялись в хриплых стонах. Бенкендорф внезапно изменил угол - теперь при каждом движении его член скользил по тому самому чувствительному месту внутри. Николай взвыл, его тело выгнулось дугой, ноги судорожно сжали талию Александра. – Вот он... - прошептал Бенкендорф, не сбавляя темпа – Твой слабый пунктик... Он начал серию коротких, резких толчков - неглубоких, но невероятно точных, бьющих в одну и ту же точку с хирургической точностью. Николай закусил губу до крови, его пальцы рвали простыни. – С-саша... п-прекрати... не могу.. – Но Александр лишь усмехнулся и снова сменил тактику - теперь это были медленные, размашистые движения, каждый толчок как будто растягивался на вечность. Он входил до конца, затем почти полностью выходил, заставляя Николая скулить от нетерпения. – Проси – приказал он, замирая на самом интересном месте. – П-пожалуйста... – голос императора звучал неслыханно покорно. И тут губы Николая накрыли губы Бенкендорфа. Это было больше похоже на столкновение, чем на поцелуй. Бенкендорф грубо прижал Николая к кровати, его пальцы впились в императорские волосы, держа голову в неподвижности. Александр не давал ему передышки — он захватил его нижнюю губу зубами, заставив императора вздрогнуть, а затем проник языком в горячую влагу рта. Николай попытался отстраниться, чтобы перевести дыхание, но Бенкендорф тут же последовал за ним, углубляя поцелуй. Их зубы стукались, дыхание смешивалось, слюна стекала по подбородку Николая. Александр чувствовал, как император теряет контроль — его пальцы судорожно цеплялись за плечи, тело выгибалось, стоны терялись где-то между их губами. В самый разгар поцелуя Бенкендорф резко толкнул бедрами, вонзаясь в Николая глубже, чем прежде. Император рванулся, пытаясь оторвать губы, чтобы вскрикнуть, но Александр не отпускал — он поглотил этот крик, превратив его в глухой стон, вибрирующий между их соединенными ртами. Только когда Николай начал слабеет, теряя сознание от нехватки воздуха, Бенкендорф наконец отпустил его. Ниточка слюны растянулась между их губами, когда они оторвались друг от друга. Николай тяжело дышал, его глаза были мутными от наслаждения, губы опухшие и покусанные. – Душишь... — прохрипел он, но в его голосе не было злости, только животная покорность. Александр усмехнулся и провел языком по его нижней губе, чувствуя, как Николай снова вздрогнул. – Но тебе нравится — прошептал он, прежде чем снова накрыть его губы своим ртом, на этот раз медленнее, слаще, но не менее властно, одновременно ускоряя движения бедер, чтобы Николай не забыл, кто сейчас главный. Ритм стал беспощадный - быстрый, глубокий, лишающий последних остатков разума. Его бедра хлестали по ягодицам Николая, каждый толчок сопровождался звонким шлепком и сдавленным стоном. – Вот так... – хрипел Александр, чувствуя, как его собственное напряжение достигает предела – ...вот так принимай меня всего... Последние несколько мощных толчков –и оба оказались объятиях друг друга, полностью потеряв счет времени и пространству. – Ты... чудовище...– прошептал он, но в голосе не было злости - только измождение и странное, непривычное спокойствие. Александр улыбнулся, целуя его мокрый лоб – Твой чудовище, Коля.