очень близкий друг

      Они дружили ещё со времён школы. Сначала это была и правда дружба: драка за последнюю жвачку, не желание отвечать у доски на литературе, частые посиделки друг у друга дома; родители могли забирать их со школы к себе домой словно в семье был ещё один ребёнок. Они грызлись, смеялись, ругались, вместе были практически всегда, скрывали слёзы друг от друга, потому что это для слабаков, но через три минуты утопали в слезах и соплях, без объятий, с чёрствым ощущением понимания. Их практически каждый день рождения сопровождали драки за задувание свечей. Затем драки за модные журналы, сказать честно Юнги они никогда не нравились, но определённо его душа откликалась на сумасшедше бешеное лицо его лучшего друга.              Они поступили не в один университет, нет. Их пути разошлись на время, сотканное из разговоров по телефону и быстрыми смс на парах или вечерней подработке: Хосок — бариста, Юнги в круглосуточном около его съёмной квартиры. Их связь определённо была не обычной. Она просто была и этого будто бы было достаточно. Всё началось вертеться, когда в их дружбу был подброшен катализатор в виде слёз Хосока, не как раньше в детстве или будучи подростками, когда он плакал из-за книги или дураков, которые дёргали за волосы, нет. Такие люди выросли и вместо дёрганья косичек они ловко манипулировали и дёргали за другие ниточки — сознание и душу. В тот момент Юнги и не думал ни о чём другом, валяясь в постели, отошедший резко ото сна после двенадцатичасовой смены, просто услышав такое красноречивое:              — Хён! — Хосок по ту сторону запыхтел, словно пытался сдержать неприятные мысли, обращаясь в глубокое детство, когда плакать друг перед другом было самым постыдным. Но сейчас это выглядело и чувстовалось слишком правильно.              И Юнги, тот самый хён дурак, поехал, нашёл и прижал к себе. На нём только старая потёртая куртка, которая всегда была с ним и пижамные штаны, словно он боялся куда-то опоздать, слишком торопился. И Хосок с чемоданом, как оказалось его выставил сосед, которого он так называл, Юнги не знает подробностей и почему-то стало обидно от этих незнаний. Так началась их жизнь вместе двое омег, пока что не сломленные, но с частичками отколовшихся душ, которые они, сами не зная, подарили друг другу ещё при первой встрече.              Их уютная квартира стала такой в тот момент, когда Хосок не впервые зашёл в эту квартиру, нет, а когда принёс кактус с университетской ярмарки.              — Это друг, — сказал он тогда и сквозь яростную улыбку виднелись ровненькие зубы. Растянутые губы в сердечко из-за арки купидона. Юнги ничего не сказал, не противился, не соглашался. Все хосоковы мысли воплощались в действия и Мин был точно не против. «Друг», которого он изредка поливал, потому что Хосок забывал, обосновывая «вообще-то, это кактус, даже если и друг». Такое приятное слово, которое Юнги грызло прямо изнутри. Он был знаком с его значением несмотря на то, что у Хосока было в три раза больше друзей и знакомых. Друг представляется в совсем другом плане. Хосок. Друг. Очень близкий друг. Слишком близкий для познания и мыслей Юнги. У Хосока были отношения, взять того же парня, который выставил его из квартиры ночью. Бред! И таких было не мало. А Юнги ничего такого к другим не ощущал.. ну, кроме как к Хосоку, пожалуй, поэтому его чувствам нашлось разумное объяснение в голове — очень близкий друг.              Кажется, и Хосок начал это чувствовать и это смущало, как подумал Юнги, опираясь на его реакции. Мин сам давно прошёл эти этапы смирения, осознания, негодования и наблюдал за эффектом тумана со стороны. Непонимание было из-за того, что обычное кофе с утра стало казаться Хосоку слишком чем-то необычным и каким-то.. совсем не с дружеским мотивом.              Нельзя сказать, что они были близки физически, не напивались и не осознавали свои неправильные чувства под другим углом, не боялись и не цеплялись за «Это просто дружба». Это были бутерброды Хосока по утрам, которые он делил с Юнги намеренно, потому что знал о его нелюбви к зелени, которую Хосок просто обожал; ланчбоксы, которые постоянно Чон забывал (специально), а Юнги приносил, ворча (не взаправду); их маленькую оранжерею, с которой они болтали часами и жаловались друг на друга (любя) и одно дождливое утро, в которое у Юнги был выходной, но он всё равно поднялся, потому что Хосок должен был присутствовать на репетиции обязательно и незамысловатый диалог, который решил всё за них:              — Дождь льёт как из ведра. Обед не забудь, потому что я планирую досыпать свою дозу сна и точно не повезу тебе под ливнем еду, — Юнги ворчал, накидывая капюшон дождевика Хосоку на голову, словно это было самое обычное дело, его прямое обязательство. И стало так тепло. Тепло не зависимо от дождя, от слов, которые Хосок прошептал.              — Я люблю тебя.              Юнги не остановился, не встал как каменный в ступор, просто заправил выпадшие соломенки волос обратно под капюшон и открыл дверь со словами: — Не задерживайся там.              Хосок кивнул. Забыл (специально) контейнер с едой, а Юнги со всей неохотой (неправда) поехал под ливнем к нему в студию, потому что уснуть так и не смог. Эти слова хоть внешне и не тронули, разрезали внутри полностью, перемешали и покрошили в мясо. Хоть он и не любил зелень, но по свежему запаху Хосока он скучал болезненно сильно. Их дом пах общим запахом, может и не сочетался он так невероятно хорошо и стопроцентно, эти ноты противоречия даже дополняли друг друга. Тёмные дуги неприятностей нависали над ними. Они знали, что любят друг друга. Пусть это было негласно и обсуждалось, не принималось, но это было вторично, до тех пор, пока не стало надоедать. Обед в студии, который приносил Юнги, вся труппа — дружная семья Хосока, которую он не смел называть коллегами, они смотрели на Юнги с улыбкой, иногда спрашивали о новых сборниках стихов, рассказов, по мелочам. Мин садился в своей душной толстой куртке с мехом на пол и смотрел, как Хосок ест, как он улыбается и смотрит на него в ответ, до того момента, пока кто-то не замечал и не начинал смеяться. Они превращали всё в шутку, потому что им вдвоём быть вместе совсем никак нельзя. Они хорошие люди для всех пока никто не знает, что они вообще-то пара. После такого заявления в большинстве случаев все друзья и знакомые просто в хорошем случае переставали общаться. Здесь они были друзьями. Друзья.              — Юнги. Он отличный друг, — на этих словах Хосок как-то неловко, но отворачивался от глаз юнги, которые так и кричали «скажи, ну скажи им правду. Перестань превращать нашу связь в пошлость. Хватит», — Очень близкий друг, — на этих словах голоса как принято затихали и начиналис шептания, на них Хосок кидал оправдание-нож, потому что эти слова резали души этой пары прямо в мясо, — И квар-квартиру снимать.. проще. Дешевле на двоих.              Точно, всё на двоих: плата за квартиру, продукты, кровать, одно время посещения душа и ну любовь тоже одна у двоих.              И это ранило. Абсолютно и глубоко, но всё по итогу становилось хорошо, всё налаживалось. До последнего времени. Возможно, начинало бесить, надоедать, переставать нравиться скрывать всё и вся. Дождь стучал, как и всю неделю по подоконнику. Хосока всё еще не было дома. Здесь, где можно было почувствовать уют и тепло, где они могли не прятаться совсем, а просто.. жить, как им хочется, как они могут и считают правильным. Тёмное небо будто плевало на землю каплями дождя. Здесь, в их убежище, где они могли не прятаться, становилось тяжелее дышать, особенно Юнги просто задыхался. Будто Хосок делал секрет из их отношений даже в квартире, на их островке.              Почему-то сейчас шёл дождь. В феврале. Прямо на день рождения Хосока. На его дне, на котором Чона просто не было. Он опаздывал, может, не хотел прийти, праздновал с друзьями из группы. Но в их квартире его не было. Словно испарился и его не существовало там либо никогда, либо уже очень давно. Юнги задул одну свечу, огонь на второй сдавил пальцами. Грозно, но за этой маской находилась лишь тоска, отчаяние, боль и толика отреченности. Той булочной, где папа покупал торты им на день рождения, уже давно не существовало, но Юнги умолял того дядюшку испечь ещё разок, за любые деньги, но тот лишь улыбнулся. Тёплой улыбкой, прошептал что-то про «эх, любовь..красивое же чувство», а Юнги ничего не мог ответить, потому что сейчас Хосока рядом не было, хотя время перевалило уже за час ночи, его день официально был закрыт и не проведён с парнем. Юнги надеялся, что до сих пор имел право так его называть, хоть и знал, наверное, что бессмысленно было это всё. Торт полетел в мусорку без агонии, зла и ненависти, просто словно надоевший интерьер, который хотелось поменять, как заплесневевший хлеб, как.. как ненужные чувства. Он схватил куртку, ключи и вышел. Оставаться в квартире, где пахло гарью перегоревших свечек совсем не хотелось.              Юнги бродил сначала по детской площадке, не уходя далеко от дома, думая, что Хосок вот-вот вернётся, что он объяснится, что.. оправданий больше он не смог придумать, потому что Хосок не появился через десять, пятнадцать и даже тридцать минут. На остановке Мин зяб минут сорок, возможно час. И чем дольше он находился, тем дальше отдалялся, сначала, когда он уходил от детских качелей —, на которых Юнги раскачивал Хосока, дрожащего от лихорадки панических атак, потому что так он вспоминал детство и было легко, — он оборачивался, а потом и вовсе не смотрел. Не надеялся, что кто-то одёрнет его за плечи и устроит такой шумный, но милый в своём проявлении заботы, скандал. Но никого не было. Время текло уже далеко за три часа ночи это точно, Юнги сориентировался по рассыпанным в отблеске реки звёздам. Он опёрся о защитные перила и смотрел куда-то далеко, сквозь тени ночи и не хотел поворачивать головы, — там, на железном пруте, почти на самом видном месте, висел большой замок, смехотворный своими размерами и Юнги не хотел видеть его, чтобы не вспоминать, но.. не смог. Просто бросил взгляд и сразу же поймал увядшее воспоминание:              – Сок, ты это зря. Завтра снесут этот замок. Твои надежды в прах разрушат.. снова.              Они стояли на мосту в рассветных лучах субботнего солнца. Машин практически не было, выходной. Они не спали почему-то, не было желания или во всём виноваты зацелованные губы Хосока, неважно. Важно то, что Юнги, прикурив сигарету, наблюдал со всем спокойствием тела, но грязной внутренней дрожью как тот, высунув язык изо рта, пытался зацепить прочнее красный большой замок прямо на перила ограждения. Это был их не первый замок, обычно их сносили на следующий день, но Чон упорствовал и от этого Юнги млел, гордился.              – Не! Этот они только пусть попробуют уберут. Не получится.              И он улыбнулся ярко, когда закрепил этот чёртов замок, подёргав пару раз, словно это было дело всей его жизни. Юнги не чувствовал даже как лёгкие заполняются дымом, потому что всё его внимание тянулось к нему.. с лёгким румянцем, растрёпанными волосами, такому вот вандалу мостов, но его, родному. Он даже не почувствовал, как сигарету резко выдернули.              — Идиот, – прошипел Юнги, но трепет его сердца нужно было слушать. Он постепенно окрашивал внутренности, а потом и перешёл учащённым пульсом снаружи прямо от артерий к вискам и ярёмным венам.              — Чтобы знали, что.. знали хотя бы так, что моя любовь. Наша с тобой любовь она огромная. Почти как этот здоровенный замок, но умноженный на двадцать, — в его словах была грусть и такая вселенская тоска, что Юнги стало слишком тяжело.              — Ну тогда, чтобы знали, — он выхватил ключ, от него воняло железом даже на расстоянии тридцати сантиметров, но было всё равно. Он присел на корточки, Хосок сделал тоже самое, наблюдая, и начал царапать прямо на замке их инициалы, — Чтобы.. знали, — когда всё закончилось и рассвет стал ещё ярче, а мимо них промчалась парочка машин, растрепав ветром кудри Хосока. Юнги протянул ему ключ, — Куда? Твоя же.. гарантия любви, — в усмешку бросил Мин, чувствуя как на пальцах остался железный, плотный металлический запах.              — Вот так? То есть я хранитель, да?              — Не. Это твоя гарантия. Откроешь, когда меня разлюбишь, — со смешком прохмыкал старший, раздавив бычок от вновь выкуренной сигареты. В глазах Хосока красовался вопрос, но он лишь пропыхтел:              — Значит так, да? — и Юнги кивнул. Он знал, может, Хосок не догадывался и не видел как сильно, но Юнги любил.. слишком глубоко. И никакие ключи с гарантиями ему были не нужны. Этот ключ для Хосока был как право выбора, что.. если и произойдёт что-то, то Юнги ну поймёт. Не осудит. Но единственное, что Хосок сделал это швырнул его молниеносно прямо вниз, в реку, которая отблеском луча поглотила металл жадно, — Чтобы не сомневался! Со дна будешь доставать, если такое случится. Понял, меня? Выброшу прямо с моста и будешь там рыскать!              Это всё было весело. Юнги тогда поймал убегающего Хосока и, прижав к металлу, посмотрев в янтарные глаза, липко и влажно поцеловал. Словно это было самое важное и неотложное дело их жизни и данного времени.              Юнги вернулся домой ближе к утру. Телевизор работал, как и стиральная машина, Хосок делал вид, что всё в порядке, что всё хорошо и занимался бытовыми делами, но он терпеть их не мог и точно бы не стал маяться ими в шесть-восемь часов утра выходного дня. И Юнги не ошибся совсем это было прикрытие словно всё отлично, хорошо, так и должно быть, но омега был нервным и дёрганым, он облокотился о косяк, пока Мин пытался распутать шнурки будто нарочно чересчур долго.              — И где ты был? — в его голосе была собрана вся сомнительная печаль и показная грубость, дерзость, но это всё затмевал маленький нюанс - его грубость была насквозь пропитана отчаянием и высохшими мутными слезами. Их не было видно, но они были, — Где ты.. ты вообще видел время? Ты мог ответить на звонок? Точно! Извини, ты же.. не берёшь телефон, когда решаешь уйти из дома.. куда, Юнги? Куда ты уходил?              Юнги хотел было пройти в глубину квартиру, лечь на кровать, переползти на диван, если с кровати его вышвырнут. Но младший не дал этого сделать, он столкнул его с намечавшегося маршрута, преграждая путь и чувствуя как у Мина подкашиваются ноги, вероятно из-за усталости.              — Почему ты уходишь от ответа? От меня? Почему?              — Пропусти, — он не соизволил поднять глаз, потому что знал, что от слезливых глаз Хосока он точно растает, что он начнёт бормотать извинения, что.. он не хотел больше этого. Он не хотел пряток.              — А почему? Где ты был?              — А ты? Где ты был? Где ты был, пока я ждал тебя. На твой же праздник ждал. Как идиот сидел здесь. Где?              — Я был с друзьями. Они позвали меня в бар, — вся его уверенность пропала, и он чувствовал себя отвратительно, потому что почёсывал руку резкими жгучими движениями.              — А я вот ждал. Сидел и ждал. А почему меня не пригласили? Я же твой этот.. самый близкий друг, Хосок! — через его громкие слова голосило отчаяние и раненая боль, которую он не мог отпустить и отгрести.              — Да ты.. ты не понимаешь меня!              — Конечно! Это я не хочу тебя понимать! Всегда!              — Успокойся! — это была единственная защита, но даже этого слова Хосок не мог себе в принципе позволить, потому что разрушал и крушил их отношения. Долгие, терпкие, просто их. И он решал, что может быть палачом.              Юнги, кажется, и правда успокоился, улёгся на кровать под слой толстого одеяла и сжался прямо в грязной одежде, пропахшей сталью и противным ржавым железом, тучным утренним воздухом и отчаянием. Он пытался согреться, но не получалось даже под таким слоем ткани и одежды. Он почувствовал не как прогнулась кровать, нет, он ощутил полностью этот прилив запаха и теплоты, которая резко окутала. Чертовски приятно. Почувствовал руку, тёплую, которая накрыла так нежно и ласково и один поцелуй, единственный прямо в шею, где начинался позвоночник и, кажется, заканчивалось терпение и гордость Юнги. Потому что рядом была теплота.              Мин не помнил, сколько проспал и почему стало так чертовски жарко, даже если одеяла больше не чувствовалось, а были лишь влажные чёткие отпечатки губ сначала невесомости в область шеи, а потом начали спускаться всё ниже и ниже, прямо на грудь и живот. С губами параллельно работали и руки: на одну Хосок опирался, а другой резко и быстро пытался расстегнуть ремень, который давил Юнги на живот из-за неудобного положения сна.              — Сок.. — прошептал он и это не было как предупреждение, отталкивание или упрёк. Это было что-то сонное, ленивое, но понятное. Это было словно что-то из прошлого. Родное какое-то.              — Тебе нравится? — голос его заикался и срывался, словно захлёбываясь. И Юнги закивал на этот глупый, совсем ненужный будто бы вопрос. Его руки свинцовые до этого потянулись прямо к бёдрам. Его омега.. - чёрт! - был голым и тело его практически кричало и хотело. Хосок не был тем, кто решает проблемы сексом, просто они изголодались друг по другу, просто им нужна была эта перезарядка, расслабление.              — Конечно! Конечно нравится, Сок! — и бёдра Хосока задвигались в такт старшего просто чтобы найти ритм, который мог бы избить их ровное дыхание до изнеможения. Руки Хосока вцепились в каркас полки, которая обрамляла кровать, и он протяжно простонал, когда почувствовал.. это. Словно огонь разливается внутри него. Он застонал, пропыхтел или начал изнывать, но Юнги чувствовал, как его сердце теплеет, как он любит, за что Хосок был и должен был быть всегда его. Не только за это, но и за красивые руки, за привлекательную родинку над губой, которую Юнги не мог не поцеловать, приподнимаясь, напрягая пресс изо всех сил, а тот только сильнее простонал и, кажется, заикаясь начал плакать, соскальзывая потными пальцами с деревянного каркаса полки; Юнги любил за шум, за то, что Хосок делает мир вокруг ярким и громким, дарил ощущение свободы. Юнги сильнее прижал его к себе, когда руки всё же соскочили и Хосок уткнулся лицом прямо в грудь своего омеги, застонав от нового угла, с которым начал делать движения, двигая бёдрами, чувствуя, как пот оседает на лопатках и сразу же смазывается о простыни; как Хосок пытался будто бы вгрызться зубами в грудь, как руки, брошенные по бокам, Мин прижал к телу плотно, как нарастал подступающий оргазм.              — Тише, зайка, — простонал Юнги, смотря на то, как стучат зубы, а потом со скрипом смыкается челюсть от удовольствия. Как Мин продолжал целовать его запотевший лоб, который Чон всё ближе и ближе пытался подставить. Смотрел и чувствовал своего омегу и не знал, что его жизнь..              Телефон прозвенел звонко где-то в простынях, запутавшихся от их трения. Хосок протянул руку, как только услышал свой рингтон, такой противный для Юнги, который пытался остановить его, но строгое «Юнги!» ограничило его. Хосок сдул чёлку со лба, соскользнул к Юнги на бёдра и ответил.              — Да! Привет! Нет, не мешаешь конечно.., — и Юнги чувствовал себя почему-то (нет. Он знал в основном почему) унизительно и слишком устало. Устало от того, что в какой раз не смог не повестись на эти пряди волос, которые бликовали в раннем утреннем солнце, на глаза словно медовые, на руки, на стоны. На этого человека в общем. Остатки диалога Юнги услышал уже к концу. В момент прощания— ..Нет, конечно! Блин. Это гениально! Ты что.. завтра, да, завтра попробуем. Хорошо, до завтра. И пока.              Хосок остановился от смеха, наверное, кто-то рассмешил его хорошей шуткой, но Юнги уже знал кто это. Его руки на бёдрах младшего омеги показались такими чужими, Хосок искренне смеющийся с человеком, который мог вывести его на смех просто через разговор, и всё это показалось таким неправильным — смех, блеск от чужих слов, приоритет выбора в сторону не партнёра, а кого, тренера? Всё это словно добило. Хосок, который весёлый, всё ещё сидел на нём, опуская руки к щекам Юнги словно ничего не произошло, такой же красивый Хосок как и пару минут назад, показался Мину совершенно.. уродливым (не в плане внешней красоты), противным и невыносимым будто они смеялись над ним там, в разговоре.              Юнги почувствовал, как не может дышать и был бы рад, если бы это действительно было так, но мозг продолжал делать свою работу на пятёрочку. Помимо того, чтобы задавать ритм дыхания, мозг ещё соображал о том, что эти игры в прятки порядком надоели, что Хосок, наверное, уже давно не его партнёр, не его омега и самое больное и неприятное — не его человек вовсе.              Он высвободился, поднялся и протёр лицо потными ладонями, стало только хуже, тошнота прибавилась ко всему. Радостный Хосок помрачнел словно понял, но продолжил сидеть на кровати голый в лучах солнечного света, будто бы ожидая.              — Это он всегда. Это всегда он, — словно ещё для самого себя повторил Юнги, куда-то в глубину своего тела и сознания, — Даже когда мы занимаемся сексом.. он всё равно здесь и он всегда в приоритете. Погоди, Хосок, — задумчиво проговорил Юнги словно он был пятилетним ребёнком, впервые увидевшим радугу или какое-то необъяснимое явление, — Потому что он альфа? Потому что он удобный, а я твой парень в обществе четырёх стен? Это так ты видишь всю эту ситуацию?              — Ты не понимаешь! — взорвался Хосок, набирая обороты, подскочил с кровати и столкнулся лицом к лицу со своим парнем, — Всё! Они всё увидят! Они осудят и.. могу сказать "пока-пока!" моей карьере! Я пытаюсь.. но ты не даёшь мне пространство, ты.. ты меня душишь! И всё может рухнуть из-за твоих глупостей в голове!              — Хорошо, — он почесал глаза, потому что слёзы поступали, но он хотел держаться. Он хотел выстоять этот непростой разговор, — Если это.. ну, глупости в моей голове, то зачем тебе это всё? Что-то здесь есть наше, а не фасад для пряток? Мы вообще существуем? Я знаю цену, ты платить её не готов. Но зачем ты всё это держишь, если для тебя это позор? Я для тебя позор! Я твой позор!              — Это не так!              — Нет, это так! Ты показываешь, что это так и это.. это.              Юнги не смог договорить, не сдержал обещание перед самим собой не плакать, не стал рыдать, но плотные будто бы густые слёзы покатились по его лицу, и он удивлённо вытер их, отворачиваясь обратно к окну, а потом ослеплённый светом схватил из шкафа свою спортивную сумку. Мир был жесток ко всем и всему, что отличается будь это любовь, друзья, внешность или взгляды на жизнь, но единственное, что понял Юнги — это то, что Хосок был не готов отстаивать это их "мы" и это ранило сильнее ножа. Сумка, наполовину собранная стояла на кровати и зияла как чёрная дыра, бездна, где совсем недавно им было хорошо и тепло. Он потянулся за ноутбуком, не видел, что делает Хосок, но был уверен, что тот стоял в шоке и не знал, как быть. Единственное, что он услышал, когда сматывал зарядный шнур это:              — Я тебя.. люблю.              Слова повисли в воздухе. Юнги не реагировал и даже не замер от этих влажных слов, понятно было, что тот плакал, его голос дрожал надрывом. Это были даже не слова утверждения, просто мольба. Последняя надежда, якорь. Чем Хосок мог зацепиться и попытаться. Мин слышал, его костяшки на пластике побелели резко, слышал каждый слог и вдох, каждый всхлип, но он больше не мог в это верить. Даже если любовь была, слова о ней вонзились осколками или даже ножом в сердце после этой ссоры. Так что он, пересилив себя, даже не обернулся, не бросился на коленях, не прижал к себе, а продолжил тихо собирать вещи. Он хотел не этих слов, он хотел подтверждения тому, что они могли быть, что Хосок хочет чтобы они были. Но Юнги продолжил складывать вещи, слишком медленно, слишком методично и аккуратно. Этот уход аккуратный и молчаливый становился приговором, и он пугал слишком сильно. Это всё становилось слишком реально.               ..рушилась.              По-настоящему. Это спокойствие, это.. всё это взорвало в Хосоке последние силы, сорвало все предохранители и он мог делать единственное, что подсказывал делать разум в критической ситуации — вспыхнуть ослепительной яростью, гневом, болью и желанием отомстить за эту самую боль и горечь, поэтому он крикнул изо всех сил, собрав их в толстый жгут своей воли, откинув гордость и любовь, кажется, тоже:              — И проваливай! Уходи! Забирай все свои шмотки! — его голос хриплый и алчный сорвался на визгливый крик отчаяния и боли, который он не мог унять внутри из-за бьющегося сердца, — Забирай свои тупейшие книжки! Знаешь, что? — Юнги даже не дрогнул, продолжая собирать вещи, кажется, в бездонную сумку, — Я найду себе лучше! Я найду себе альфу! Мне и не надо идти далеко, прямо завтра пересплю с тренером! Он.. клеится давно, но у меня же парень! Какой парень? — слова острые, грязные, лишённые всякого смысла вгрызались в плоть Юнги чётко и противно. Хосок вырвал сумку из-под его носа, потому что хотел, чтобы Юнги обратил внимание! Чтобы он закричал, чтобы он.. чтобы он сделал хоть что-то! — Как ты можешь и мог меня удовлетворить? Ты просто.. извращение. Ты, блять, извращенец, Мин Юнги!              — Повтори, — его руки оторвались от очередной очень важной вещи, и он смог пересилить себя, посмотрев прямо в глаза такие заплаканные и совсем озверевшие, — Повтори, что только что сказал.              — Что? Что ты извращенец? Что ты ненормальный? Мне это тебе повторить?              — Я огорчу тебя. Но тогда я не один извращенец в нашей паре. Мы жили вместе, спали, десять минут назад я тебя трахал так что..              — Это не так! — перебил его Хосок с противной тошной улыбкой, словно у него в кармане был самый весомый аргумент или козырь, — Ты меня любишь! Это любовь! А я тебя.. по правде и не любил никогда! Ты был дурацким интересом, а любовь.. это глупо, Юнги! Ты просто эксперимент! — выкрикнул он, голос хриплый от надрыва, искажённый до неузнаваемости. Слёзы текли ручьями, но в глазах горел только адский огонь разрушения. Запах паники, боли, отчаяния Хосока кричал громче слов. Это была попытка выжечь одну боль другой, унизить, чтобы оправдать собственный страх и унижение от ухода. Но... разбитое сердце Юнги почему-то не хотелось слушать здравый смысл. Сердце слушало осколки, которые вбивались в грудь как гвозди, и не только в грудь, ещё в горло, потому что резко запершило от подступившей истерики и слёз. Несмотря на эту ссору, до этих слов, Мин почему-то верил в их уникальность, уникальность их любви, не извращение, а.. уникальность. Но всё, последний гвоздь в гроб был забит. Он почему-то всё ещё стоял, хоть и чувствовал, как внутри рухнуло практически всё. И Хосок это увидел — прямую спину и покатившиеся вновь слезинки, но никакой радости это не принесло, даже малейшей положительной эмоции, ему стало наоборот только хуже. Юнги не мог отмереть, глаза, обычно такие выразительные, даже в гневе или печали, помутнели. Стали плоскими, пустыми, как замёрзшие озёра под зимним небом. Весь шум — стук дождя в окно, собственное бешеное сердцебиение прерывистое дыхание Хосока — ушёл куда-то далеко, заглушенный оглушительным звоном в ушах. Он открыл рот. Должен был что-то крикнуть, выплюнуть ответный яд, разорвать этого человека, который только что уничтожил всё, что у них было. Но ничего не вышло. Ни звука. Только холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод, который шёл изнутри. Это было так чудовищно нелепо так явно вырвано из самой глубины боли и ярости, что даже в его оцепенении Юнги почти усмехнулся бы. Почти. Но удар пришёлся не в разум, a прямо в душу. B самое незащищённое место, которое доверяло, верило, боготворило этого человека.              Он развернулся медленно, будто под водой. Шаг. Ещё шаг, но теперь мимо Хосока, который, казалось только сейчас начал осознавать чудовищность вылетевших из него слов. Мин не стал брать сумку, которую так тщательно и аккуратно собирал, нет. Схватил только рюкзак и пару ключей от квартиры, что подарили родители, но в которую Юнги никогда не стучал, чисто из принципов, потому что его отношения с другим омегой родители не приняли совсем.              — Куда ты? — голос Хосока сорвался на визгливый шёпот, полный внезапно нахлынувшей паники. Он сделал шаг вперёд, рука инстинктивно потянулась, чтобы схватить, остановить. Юнги не обернулся. Не ответил. Его движения были механическими лишёнными всякой эмоции. Он наклонился к вешалке, снял свою старую, потертую куртку, стряхнул с неё невидимые пылинки. Надел. Потом сел на табурет у двери и начал завязывать шнурки на кроссовках. Тщательно, медленно, аккуратно словно продолжал тот ритуал с сумкой. Юнги встал, шнурки были завязаны. Он поправил воротник куртки словно не хотел уходить вовсе, словно он пытался отсрочить момент, боясь не попрощаться со старым домом, который в момент стал чужим. Его лицо оставалось каменной маской. Он взглянул на Хосока один единственный раз, а затем ручка двери щёлкнула, но не поддалась, Юнги и забыл, что Хосок боялся до ужаса и всегда закрывался на три оборота, он усмехнулся, крутанул ключ ещё раз, оставил его на табуретке и.. ушёл. В тёмный, промозглый подъезд, который теперь больше олицетворял состояние души, словно наказывая себя.              Хосок остался стоять посреди опустевшего коридора их квартиры. В тишине, нарушаемой только его прерывистым дыханием и бешеным стуком сердца. Он смотрел на закрытую дверь. На место, где только что стоял Юнги. Прошагав на дрожащих ногах пару метров в глубину гостиной, наверное, от осознания и прошедшего шока в опустевшей квартире, Хосок рухнул на колени, захлёбываясь рыданиями, выкрикивая проклятия в пустоту, в стены. Он выплеснул весь яд, всю боль, добил то, что еще теплилось, и теперь его окружала только тишина, пахнущая бумагой, апельсинами... и невыносимым запахом его собственной окончательной потери.              Юнги прислонился лбом к мокрой стене подъезда, шершавая поверхность оцарапала кожу. Он упёрся так, надеясь, что холодная твёрдость сможет впитать или хотя бы охладить его жар тела. Лифт не работал, но он даже не помнил, как спустился по лестнице с восьмого этажа, не упав на подкосившихся ногах. Через пятнадцать минут он уже стоял перед безликой дверью его новой-старой квартиры, куда он клялся не приходить никогда, но родители были слишком горды, чтобы забрать ключи у своего чада. Теперь эта нора была его новым домом. Паутина, сгустки пыли и ледяная тишина, оседающий запах прямо в нос и неприятные пустые стены. Не было фотографий с их совместных путешествий, не было фото из школы (их первого совместного), не было.. ну ничего и не было, все самые оптимальные бытовые предметы, которые Юнги хотел бы променять на уют и теплоту, но было невозможно. Он вцепился в колени, усаживаясь к стене, сгорбившись, и слёзы снова закапали на куртку, проникая бешеными ручьями прямо к шее и ниже. Он шмыгнул и попытался вытереться, но бесполезно, они снова и снова набирались с поразительной яростной скоростью. Из рюкзака торчала бутылка, за которой он потянулся, открутил крышку, жадно начал глотать, от шевеления портфель пошатнулся и упал на бок, из маленького дополнительного кармашка вылетел блокнот. Юнги взял его, зная, что это. Блокнот с виду совсем обычный с чёрным лакированным покрытием, а на первой странице словно оглавление, была надпись, — корявым почерком, несмотря на то, что Юнги был писателем с каллиграфией он не дружил, — "блокнот историй Мин Юнги", а чуть ниже подпись размашистым красивым почерком, идеальным как положено самым правильным и лучшим омегам, было выведено "моему гению от Чон(Мин) Хосока".              Желудок скрутило, но Юнги сдержал позыв, вырвав листок, нашёл зажигалку и хотел поджечь, уже щёлкнул колёсико, но не смог, заплакал ещё сильнее, свернул листок и, положив в гладкий файл, как самое ценное и последнее, что осталось, засунул в нагрудный внутренний карман, боясь потерять. Это было словно напоминание о том, кем он был, потому что такие простые омеги как Юнги не пишут лучших историй. Это вздор.              В опустевшей квартире воздух застыл, время будто остановилось и единственное, что торопилось и как-то двигалось дальше это сбитое плоское дыхание Хосока, еле слышимое. Глаза обычно яркие были опухшими и словно вздутыми. Ярость выдохлась, как только Юнги ушёл, и она заменялась чувством непреодолимого стыда, горечи и страха. Хосок покачал головой, потому что знал, что солгал, он сделал это нарочно, но тем не менее даже такие слова после осознания причинили стократную боль и Хосоку тоже. Все слова, что он сказал, были ложью и такой плохой, что ему захотелось блевать от самого себя. Он не знал кого-то лучше Юнги, просто не мог вспомнить, потому что в его представлении таких людей не было. Но самое страшное было осознание того, что все его хоть и лживые слова попали точно прямиком в цель, было видно, это отразилось в прямой спине Юнги, в пустых глазах, в безразличии. Он увидел, как слова сделали его просто омегой, биологическим нонсенсом, ошибкой, извращением. Как Юнги просто перестал быть для них. Он остался один.              Стыд горько и терпко обжёг всё внутри не впервые, но сейчас это было сильнее всего заметно. Тело содрогнулось, ком подлетел к горлу, Хосок подскочил, почти упал, голова начала кружиться, но он опёрся рукой о стену, добежать до ванной, чтобы его вырвало буквально ничем, спазмом желудка. Он поднял голову, в отражении был он, но смотреть было противно. В тишине квартиры зазвонил телефон неприятным пиликаньем, Хосок узнал рингтон - его тренер. Он не стал брать трубку и если честно хотел разбить телефон вдребезги о стену, хотел проклясть этого альфу, но понял, и слишком поздно, что во всём виноват только он сам. Прошло около пятнадцати минут может немного больше, как спазмы резко прекратились вместе с рыданиями, слёзы текли, но по инерции. Он должен был его вернуть.. Любой ценой, должен был.              Хосок вскочил, не обратил внимание на головокружение, пробежал мимо пустого дивана, пустоты их квартиры, напялил куртку, которая ещё отголоском хранила в себе запах Юнги, впитавшийся за все эти годы, он побежал, но вернулся почти сразу же, забыв обувь. Закрыл дверь на один оборот ключа, скважина не отпускала его, как бы Хосок не дёргал, потом второй - точно также, он со злостью и отчаянием крутанул ключ ещё раз и дёрнул, так что чуть не отлетел к соседней стене, оказавшись без опоры. Он выглядел как беспризорник, как сбегающий ото всех бед мира мальчишка, у которого теперь не было дома, хотя он и существовал. Он пришёл туда, зная, что нигде больше его быть точно не может. Глаза поднялись на уровень этажа квартиры Юнги, он набрал номер квартиры дрожащими пальцами холодными и закостеневшими, его лицо искажалось от рыданий. Никто не открыл. Тогда он решил действовать решительнее, он собрал все оставшиеся после рыданий силы и закричал громко-громко, зная, что Юнги точно услышит:              — Юнги! Ты меня слышишь? Дай знак, что хотя бы слышишь! Прости меня, пожалуйста! Прости! — он опёрся руками о колени, сгибаясь, потому что внутри начало щипать, а горло драло словно он проглотил десять иголок. Не было никакого ответа, никакого знака, не было абсолютно ничего. Только взволнованные соседи, которым он мешал своим громким присутствием. Кто-то вышел, начал кричать на него, но Хосок словно не слышал, продолжал, не обращая внимания, — Юнги! Пожалуйста, поехали домой!              — Эй, хватит здесь орать! Нечего устраивать здесь сцены! — Хосок почувствовал, как его схватили за руку, грубо и с усилием, пытаясь оттащить дальше от подъезда, сопротивления Хосока и даже плач был как-то неинтересен.              — Да, блять! Отвали от меня! Отстань! — он попытался вырваться изо всех сил, но не получалось, дёрнувшись, он потерял равновесие и упал прямо на твёрдый и мокрый тротуар, заплакав ещё сильнее, но отцепившись от этих грязных рук.              Он встал и побежал куда-то, словно боясь не успеть, но не понимая, куда и зачем он торопился. Его одежда была мокрой и грязной точь-в-точь, как и душа, и его прошлые слова. Он почувствовал резкий удар сердца, словно оно не могло завестись и просто шумело на последнем издыхании, а потом ничего. Оно остановилось словно было не его, будто чувствовал чужое сердце. А затем, спустя мгновение, оно завелось, продолжило биться с утроенной бешеной силой. Он добежал до первой скамьи, где мог усесться, провёл по ней рукой, не для того, чтобы очистить, а просто проверяя что ещё чувствует реальность, достал телефон из кармана, куда всё же положил наспех, надеясь на сообщение или звонок, но ничего. Позвонив ещё раз шесть и отправив сообщения, он в отчаянии, заплакал снова, но быстро вытер лицо будто не имел права на эти слёзы. Юнги словно исчез, не было ни малейшего присутствия, его вовсе не существовало, как будто Хосок придумал себе его, нарисовал в фантазиях, но нет, галерея была полна совместными фото и видео. От ужаса и безнадёги он выключил телефон, схватился руками за голову, когда слёзы снова побежали, уткнулся лицом в ладони, жадно глотая воздух.              Потом словно окаменел, посмотрел на руки, шлёпнул ногой по земле — всё выглядело настоящим. Набрал номер Юнги, ещё раз и ещё. В ответ пустота, а потом голос, его голос на автоответчике:              Если вы не можете дозвониться, значит я занят. Любимый, если не можешь дозвониться ты, то напиши смс        Начались звонки друзьям: Чимин - друг Хосока:              — Привет, — издалека, мягким голосом будто ничего не произошло, но поздний час выдавал его со всеми потрохами - что-то произошло.              — Хён, такой час, что-то случилось? — Чимин зевал, значит Юнги у него как точно не было, как максимум он мог лишь позвонить.              — Нет, ничего. Извини, ошибся.              Отключился, набрал Намджуну - другу Юнги. Хосок был лучшим другом Юнги, а после того как они начали встречаться Юнги, так и не смог найти себе нового лучшего друга. Оставался лишь Намджун, просто друг, чётко и сердито, но ему Юнги мог довериться.              — Юнги не у тебя? — без церемоний, без предисловий, категорический вопрос по делу. Сухо, — Он ушёл и не сказал куда и надолго ли.              — Нет, не звонил уже дня два точно. Что-то случилось?              Хосок не ответил. Не знал что говорить. Правда жгла неприятно и немыслимо. На этом их общие и самые важные друзья закончились. Хосок укусил губу ещё раз. Пролистал список контактов, вернулся к Чимину. Тот взял трубку на третьем гудке:              — Он ушёл! Не знаю даже где его искать. Нет даже в старой квартире.. Чимин, я столько ему сказал. Скажи, что он у тебя, правда, я не поеду, просто хочу знать, что он в безопасности, — он конечно же солгал, зная себя, выявив, что знает где Юнги, он бы бросился со всех ног к нему, вымаливал бы прощение или же просто сидел у двери как преданный пёс, который отверг хозяина, но приполз обратно.              — Подожди, подожди. По порядку, давай..              — Он у тебя? Юнги у тебя?              В ответ услышал сдавленное между выдохом очернявшее "нет", Хосок захлебнулся в слезах снова, новым потоком и заскулил в трубку. Чимин наспех проговорил, что приедет, не получив внятного ответа на "где ты сейчас?" сказал, что найдёт по геолокации.              Жаль, что с Юнги так не могло пройти.       

      

***

             Чимин приехал быстро, не больше пятнадцати минут, для Хосока они и вовсе показались одной секундой. Время усилило свой бег, обычно происходило наоборот, нет? Когда теряешь кого-то и пытаешься найти, время подло начинает медлить, но тут обратное. Приехали также быстро. Хосок удивился бы как быстро и ловко они оказались в его квартире. У Чимина пахло какой-то выпечкой. Он дал ему комплект одежды, что-то типа пижамы, не стал стелить на диване, понимая, что нужна поддержка, и улёгся вместе с ним на кровати, прижавшись. Хосок дышал ровно, но загнано, как зверёк чудом сбежавший из капкана, но.. на что надеялся? Обычно по кровавому следу собаки-ищейки находили подбитую добычу. А кто преследовал Хосока? Пока что никто. Или Хосок не понимал. Чимин хоть и испуганный и пытавшийся помочь ему всё же быстро уснул, - точно, завтра же пятница, или уже сегодня..              Хосок высвободился из объятий, ощущая на душе мёртвым самым тяжким грузом огромное бремя. Его лицо осунулось, он точно знал, и он зашуршал в направлении ванной, ухватив с собой телефон, надеясь на что-то. Закрыл дверь, уселся на крышку унитаза, по телу пробежала дрожь и он, сглотнув горький ком, включил телефон: сообщение от Намджуна, пропущенный от него же, уведомление из инстаграмма, новая публикация в танцевальном блоге, пинтерест и ютуб прислали пару уведомлений. Ни одного от него. По его телу снова прошлись мурашки, поднимаясь от ног прямо к шее. Он сглотнул, на часах была уже поздняя ночь, но ему было наплевать словно время потеряло свою ценность. В какой-то степени это было именно так. Он открыл телефонную книгу, пролистал в практически конец и его палец завис над именем, такой недосягаемый контакт. Он вдохнул и показалось, что от дыхания повеяло холодом, прикусил губу и перекатил ступню с пятки на носок, словно боясь этой дрожи в теле. Пошли гудки, его пробрала дрожь. На звонок ответили быстро, он прошептал первым:              — Алло? — несчастное слово, просто потому что не знал, что сказать, даже если звонил, но ему было необходимо.              — Да? Кто это?              — Дядюшка! Это я.. это Хосок! — он вытер нос от соплей и попытался звучать более вежливо и непринуждённо, чем был, — Здравствуйте!              — Хосок? О, Господи, Хосок! Как ты? Что-то случилось? Подожди, я отойду на кухню.              — Нет, точнее.. да. Не со мной, — послышался шорох тапочек по кафелю, щелчок торшера - знак, что можно было продолжить, — Юнги..              — Хосок..              — Я знаю! Да, я знаю, но.. выслушайте! Всего минута, одна минута, пожалуйста, — на том конце слышно было лишь молчание, Хосок продолжил, — Юнги.. он исчез. Понимаете? Его нигде нет.. я подумал, может он..              — Подумал, что он пришёл сюда? — смешок. Хосоку от него стало плохо и не по себе, — Хосок, дорогой. Пойми, что даже если ему будет плохо, он никогда не придёт к нам, а если и придёт, то я не впущу его..              — Пожалуйста! Пожалуйста, не надо. Я вас прошу, прошу очень сильно.. пожалуйста, если он придёт, — если всё же придёт! Можете не пускать его, пожалуйста, но позвоните мне. Я вас прошу! Очень сильно! Умоляю вас! Я всё..              — Хосок, — это было как отрезвление, глоток свежести. Его сопли, слюни и истерика прекратились одним вдохом. Он слушал и не надеялся на что-то хорошее, — Я знаю, ты хороший мальчик, но..              — Нет, — жалобно протянул он, словно зная вперед ответ, и он ему точно не нравился, — Нет, пожалуйста.              — Ты хороший омега, но.. ты зря связался с Юнги. Я говорю с тобой ещё и вообще взял трубку, потому что думаю, что ты.. можешь исправить свою жизнь. Найди кого-то.. правильного, дорогой.              Хосок застонал, снова роняя слёзы, это был очередной провал.              — Пожалуйста. Если он вернётся, позвонит или.. вы увидите его, то наберите мне. Пожалуйста, — словно в подтверждении своих слов он завершил одной фразой: — Я его люблю.              — Не дурачься, Хосок. Юнги втянул тебя в это, и у тебя пока что есть выбор. Пока что. И обещать я тебе не стану. А если будешь звонить с такими.. просьбами, то помни, что твои родители наши соседи. Не думаю, что ты хочешь, чтобы они.. знали. Верно?              Хосок кивнул словно себе, выкатившись в реальность и остолбенев:              — Верно. Извините.              — Вот и хорошо, Хосок-и. Не переживай. Доброй ночи, дорогой.              — Доб..— гудки.              Сначала он услышал, как телефон издал новый звук: приложения присылали ему уведомления, потом свою икоту и голос, сорвавшийся плач, которым Хосок, наверное, хотел разгромить ванную, жизнь, родителей Юнги. Неважно. Он начал топать ногами, швырнул телефон в дверь, он на удивление не разлетелся. Он был слабаком и чёртовым лжецом! Юнги испарился и никому до этого не было дела, даже родителям. Он не долго провалялся в такой истерике, потому что в дверь постучали резко и интенсивно. Ой, хосок разбудил Чимина. Еле как открыл дверь и упал прямо в его руки, всё ещё трясясь в конвульсиях.              — Что такое, дорогой? Что случилось? — от этого обращения всё внутри Хосока сжалось, и он заплакал сильнее, пытаясь выползти из объятий и утыкаясь лицом в мягкую подушку, потом отбросил её словно был не достоин.              — До Юнги.. его родителям нет дела до него. Он сказал, что.. ему всё равно. Всё равно, что Юнги пропал! Ему всё равно! Просто потому что его сын любит меня.. меня. Это из-за меня!              — Нет, нет, нет, хён. Не правда. Этот придурок всегда был чёртовым мудилой. Юнги просто.. высказал своё, а им не понравилось. Тут нет твоей вины, хён. Правда, прошу не плачь.              Может быть так оно и было. Но Хосок был виноват. Виноват в одном точно: Хосок был трусом. И пока Юнги защищал их, отстаивал, ломал отношения со всеми, Хосок жил своей прежней жизнью, не зная ничего из этого.              — Я ничего не сказал, Чимин. Я просто.. согласился. Снова.              Времена университета. За пару дней до Рождества.              — Ну, а что если я им не понравлюсь? — его голос был дрожащим, почти отчаянным. Юнги собирал вещи, самые необходимые и почему-то его сумка была совсем маленькой. Будто он что-то предвещал.              — Хосок.. ты идиот? Они буквально.. мы же росли вместе. Были всегда! Они любят тебя больше, чем меня, — но Хосок словно не принял слова близко. Тогда Юнги сел напротив него, на колени, неуклюже и совсем не романтично, просто чтобы быть на одном уровне глазами. Даже если Юнги и был собран внешне, то глаза, Хосок знал, что глаза Юнги никогда не обманывают. Внутри него был страх, наверное, такой же как в Хосоке, только позже он поймёт почему так, — Ты слушай меня и слушай очень внимательно, омега. Ты и я команда. Мы вместе. Я всегда рядом, я всегда тебя защищу, я не дам тебя в обиду. Это вечное обещание, его нельзя чем-то сломать, растворить или забыть со временем. Это всегда. И я лучше умру, чем тебя кто-то обидит, ясно?              Он кивнул, позже они пошли на автобус. Ехать до родного города было долго, часа три, но без пересадок. Перед отправлением Юнги устроил свою небольшую сумку на ногах, хосоков чемодан стоял в проходе между местами, автобус был почти пуст, вероятно, студенты уехали ещё раньше, а им почему-то не нравились дневные рейсы, ну Хосоку, потому что укачивало сильнее. Юнги всегда размещал его около окна, там прохладнее. Они уселись почти на самые дальние места. Хосок со смущением, но привычкой, наблюдал как Юнги застёгивает на его запястье браслет от тошноты, разгрызая с громким хрустом мятный леденец, которые Чон ел в поездке тоннами, со скрипом зубов, очень увлечённый занятием. Двери с шумом закрылись. Хосок пристроился на его плече, Юнги ткнул его в бок и другой почему-то улыбнулся, леденец звенел о зубы. Мин завернул не до конца растаявшую конфету парня в обёртку и поцеловал нежно. Вкус был мятным. Куртку свою подложил Хосоку под голову и уморённый терзаниями Чон уснул. А Юнги не смел пошевелиться, лишь наблюдая как по окну бежит конденсат из-за жары салона с контрастом холода улицы будто слёзы. Как иронично, что всё это мозг Юнги интерпретировал правильно, позже это покажется предсказанием.              Их городок был не таким большим как Сеул, совсем нет, но это придавало какую-то отдушину, было приятно вернуться. И пока Юнги тащил чемодан Хосока, гремя колёсиками о неровный асфальт, а Хосок нёс его маленькую дорожную сумку, шагая впереди Юнги к нему лицом, вымеряя шаги и иногда спотыкаясь из-за камней и небольших ямок, он всё равно что-то увлечённо, с улыбкой говорил: о музыке, танцах, вчерашнем макаронном воскресенье, первом и последнем в его жизни нинтендо. И тогда Юнги понял, что это самое ценное. Он остановился, чтобы притянуть его к себе ближе, Хосок замер, а сердце, кажется, перестало стучать так бурно, переходя на личный только их ритм. Юнги снял с себя шапку, смотря на красные уши его омеги, который вечно моднился и был иконой стиля даже в их захудалом городишке.              — Ну нет, Юнги! Я не хочу шапку! Это не круто и вообще испортит причёску мою! — портить было нечего, ветер растрепал его небрежно накрученные локоны. Если бы Хосок увидел, то упал бы в обморок, а Юнги видел, но даже таким (тем более таким) он был самым любимым. Потому что настоящий.              — Цыц! — шапка съехала на бок, Чон возмущённо её поправил, но, цокнув, не снял. Юнги посмотрел вниз, схватил его совсем холодные промёрзшие ладони и начал греть, дыша на них горячим воздухом, растирая бережно. Горячий пар оседал мокрой сеткой на пальцах и ладонях, — В карманы прячь. Быстро, — и Хосок спрятал, замедляя шаг, выравниваясь с Юнги. Ручка сумки, зажатая между карманом и рукой, неприятно билась о бедро. Но Хосоку было неважно. Он продолжил о чём-то болтать, и чем дольше они шли и быстрее подходили к домам, тем сильнее уши Юнги горели от холода. Или от счастья.              Дома их родителей были практически соседними, разделённые одним домом между. Хосок после приветствия быстро бросил подарки под ёлку, ужаснулся своему отражению и неумолимо следил за временем, оно текло медленно. Родители заметили, что он был как на иголках, тряся ногами и перебирая ткань штанов в руках. Наконец-то часы показали без пяти минут шесть, и он больше не мог ждать назначенного времени, схватил небольшой свёрток (подарок папам Юнги), когда он обулся и оделся на часах уже было без двух минут. В пятьдесят девять минут шестого он стоял на пороге дома Юнги и думал, что сказать. «Я парень вашего сына. Спасибо». Или говорить спасибо было бы глупо? А может..              Крик. И это был не крик его невероятной идеи в голове и даже не крик праздничного счастья, а крик злости, боли, отчаяния, почти что звонкого рычания. Сердце громко забилось в бешеном ритме, он постучал громко пару раз, не зная, что делает и зачем. Дверь открыл не Юнги, он стоял чуть подальше, тяжело дыша. Мистер Мин, отец Юнги, пока папа громко кричал с сыном, с горящими глазами и сжатый челюстью от гнева. Хосок машинально спрятал руки с подарком за спину, глядя на разворочавшейся ужас.              — Хосок? — буднично произнёс голос, пока крики не прекращались. Его глаза метнулись к Юнги, не обращая внимание на вопрос, а когда Юнги, его Юнки, заметил от внезапного холода по рукам, что перед открытой дверью там стоит Хосок он лишь.. покачал головой, словно предупреждал, отгораживая. «Ничего не говори. Ничего не делай». Юнги с вызовом поднял лицо:              — И что ты сделаешь? Поставишь меня в угол? Сдашь в психушку? Или убьёшь? Что? Это моя жизнь, неужели тебе просто не порадоваться за меня, чёрт возьми! — Хосок впервые увидел и обомлел, как новое чудо света, но корявое и чересчур трагично уродливое, — слёзы Юнги. Они текли истеричными каплями по щекам, его зубы не стучали и губы держались в одной единой хмурой полосе; это были слезы досады, разочарования и несправедливости, — Я люблю, кого хочу, папа! Точка!              Отец Юнги, кажется, что-то прошептал Хосоку, потому что дверь начала закрываться. Словно его выдернул его омега поцелуями из кошмара в реальность. Но это был не кошмар, точнее это был он, но на яву. Он простоял так, может, минуту и ринулся домой.              Он забежал в прихожую, с его, точнее шапки Юнги, падал снег, а какой осел на макушке быстро таял. Его лёгкие горели не только от холода, но и дыхания будто он бежал от стаи собак.              — Боже.. Юнги. Там Юнги. Они его убьют, — прошептал он обеспокоенному папе, который сновал перед ним туда-сюда, а потом закричал, — Папа, они убьют Юнги! Идём скорее.. эти.. люди, они его сейчас там прикончат!              — Хосок. Послушай, подожди.              — Пап, нечего ждать, идём! — он пытался ухватиться за его руку своими холодными, но пульсирующими руками, как за последнюю соломинку.              — Детка, лучше.. не вмешиваться. Хорошо? Папа Юнги только что звонил. Очень взволнованный. Боже, какой кошмар, — он защебетал себе под нос как молитву от сглаза, — Лучше сейчас не лезть туда. Юнги.. тебе лучше не лезть к Юнги. Вообще.              — Но, пап, ты..не понимаешь? Я видел.. — он затрясся в истерике как маленький ребёнок, хватая за руку старшего, словно пытаясь вразумить, — Они на него кричали. Боже, мистер Мин не в себе!              — Это Юнги не в себе! — крикнул спокойный голос папы, обрубая все истерики Хосока, но быстро смягчился, — Я.. понимаю. Вы с Юнги друзья. Но таких друзей лучше.. избегать. Они больные. Такие люди больные, Сок-а.              Хосок не мог даже залепетать, раскрывая рот как рыба. И в моменте ему стало так стыдно: за себя, потому что решил не вмешиваться даже раньше, чем ему сказал немым запретом Юнги, за своих родителей, которые обесценивали жизнь лишь потому что Юнги любил таких же как он. Таких как Хосок, только Хосока, честно говоря. А Хосок любил Юнги. И в его голове пронеслась мысль, что, наверное, родители, не раздумывая убьют его, если узнают, что Хосок такой же..ненормальный. он быстро одёрнул руку. На улице послышался шум. Хосок прижался лицом к холодному окну, потёр рукавом свитера себе маленькое окошко, которое служило как телевизор, но представляло ужасную передачу. Родителей Юнги не было видно, но слышно было крик даже так, в другом закрытом доме, но был Юнги. Он стоял там, на тротуаре, припорошённом снегом и улыбался совсем не победной улыбкой, а отчаянной с толикой грусти и несправедливости. На нём была его домашняя одежда и он был босиком. Глаза Хосока расширились, дыхание замедлилось. Его родители сзади что-то шептали. Юнги шёл сюда.              — Хосок..              Было единственное, что сказал папа, когда в дверь постучали. Это был Юнги. Хосок рванул быстрее, чем родители успели опомниться, открыл дверь. Да, это был его Юнги. Он вскрикнул.              — Юнги! О.. Господи!              — Здравствуйте, — Юнги поклонился и на его лице Заиграла улыбка. Даже в таком состоянии, когда его лицо было ледяным от слёз.              — Юнги. Заходи. Пап, поставь чайник.. ванная.. вещи.. тёплые сухие..              — Хосок.. — и Хосок обернулся на своё имя к родителям, они сидели на диване рядом, слишком напряжённые. Сжимая подлокотник и явно были не.. рады идеям сына.              — О, я понял, что вам.. позвонил папа. Ну, на него похоже. Не переживайте я вас.. не стесню. Я пришёл на пару минут, к Хосоку.              А Хосок выглядел растерянным и трудно дышал, обернувшись лишь половиной корпуса к людям, которые казались ему семьёй, которые сейчас были для него такими ненавистными.              — Пап..! Ты блин.. издеваешься? Ты вообще..              — Хосок.. — Юнги повернул его лицо к себе ледяными руками. Такими холодными, почти деревянными, — Успокойся. Я на минуту. Я.. переночую у Намджуна, он точно приехал. Завтра.. подумаю, что делать. Я на пару минут, — он достал из кармана небольшую коробку, красиво завёрнутую в праздничную бумагу, — Тебе. С Рождеством, Хосок.              — Да.. Юнги. Блин. Пап..! Ты сейчас.. правда..— но взрослые, кажется, не слушали или делали вид, что не при чём здесь. И Хосок расплакался сильно, принимая эту красивую сказочную коробку. Его Юнги. Руки были усеяны маленькими ниточками синих вен на красном фоне кистей и ладоней, а зубы были сжаты сильно. Но он улыбался.              — Сынок..              Но Хосок не слушал, он плакал, шмыгая носом, пока по его лицу текли истеричные слёзы несправедливости. Он дрожащими руками натянул Юнги на голову его же шапку, пряча под неё уши, опустился на корточки, смахивая пелену с глаз и начал обувать его в свои самые модные ботинки, пытаясь отсрочить момент, затягивая шнурки, накинул куртку. И разрыдался сильнее, бросаясь в объятья. Он понимал, что поступает неправильно, что он должен защитить Юнги.. что.. но он не мог. Он просто не мог. Юнги притянул его ближе к себе и обнял, несмотря на холодное тело, Хосок почувствовал такую теплоту, что растаял в этих холодных руках.              — Спасибо, Хосок. Не зря ты мой лучший друг, — но когда губы Юнги сравнялись с ушами омеги, он прошептал, — Я люблю тебя.              — И я тебя.. и ты мой. Ты мой лучший.. лучший.              Он промолчал как в прошлый раз. Помнил, как в его руках осталась коробка с подарком, Юнги взял не куртку, не ботинки, не деньги, он взял подарок Хосоку. Внутри осталась лишь щемящая пустота, отзывающаяся в перепонках звонкими ударами. Под крики Чимина он нацепил куртку, быстро обулся и сбежал вниз по лестнице так быстро, как только могли его ноги. Он должен был быть дома..в его голове несколько мыслей, и лишь одна верная: домой! Срочно домой! Вдруг.. вдруг он пришёл или..да, он точно пришёл. Но воодушевлённый своими же надеждами, он увидел только такую же пустую квартиру, их не было, может, половину суток, но Хосок ощущал, что в лёгких оседает пыль. Их разрушенное словами гнездо, которое теперь было просто набором подушек, одеял и лживых ядовитых слов.              — Он придёт. Он вернётся. Он.. всегда возвращается. Он всегда со мной. Рядом, — Хосок попытался уснуть, но было бесполезно и даже как-то стыдно сейчас лежать в холодной, но родной и мягкой постели. Словно он был предателем. Он звонил бесчисленное количество раз и когда гудок вроде бы затихал, появлялась надежда, но сразу же рушилась, когда слышался его автоответчик, а после звук. «Оставьте сообщение после сигнала..». Сигнал, — Юнги.. прости. Я не хотел. Прости, я не это имел в виду. Пожалуйста, прости. Я тебя очень люблю. Извини. Пожалуйста, возвращайся.. ты же.. ты знаешь, что я не могу спать один. Только..с тобой, только ты.              Это был отчаянные попытки вернуть всё назад, но они были тщетны. Ничего не происходило. Юнги исчез. Словно канул в воду. Словно он был просто придуманным для Хосока в его подсознание. Будто бы их любви не существовало в реальности.              На следующий день, когда он поднялся, а его ноги подкосились, глянув на кресло-мешок в углу гостиной, ему стало так тоскливо и понимание словно захлестнуло его. Юнги не просто пропал, он пытался стереть себя из их жизни. Не были в курсе ни друзья, которых Хосок снова обзвонил, его не видели в привычных для него местах, его не было нигде, совсем. Телефон также молчал, нервируя. Расклеивая листовки, порываясь на такой отчаянный шаг, которым он пытался что-то заглушить, на него смотрели с сожалением, косо, кто-то мог посмеяться. Но Хосоку было почему-то так чертовски плевать. Наклеив очередное объявление, он ловил себя на действии, — гладил существующую теперь только на бумаге для него улыбку. И говорил сам себе, убеждал: «вот его фото! Вот люди.. они сожалеют, смеются, ворчат. Значит Юнги был, он есть. Значит Хосок не сошёл с ума. Значит ему просто осталось его найти.              Но когда и в третий день телефон молчал, а Хосок изгрыз ногти под корень, его лживое спокойствие куда-то испарилось. Боль и тревога сдавили грудную клетку, он собирался, накидывая всё ту же куртку, с тяжёлым усложнённым дыханием. Ветер бил в лицо, но ему было всё равно даже когда он врывался к нему в рот, заполняя легкие и дышать было невозможно. Он шёл дальше, думая, «да, так и надо. Боже, обрушь на меня всю свою ярость, но пусть Юнги будет рядом». В мгновении он умолял бога, говорил про себя или вслух, что он больше не скажет никогда и ничего плохого, не посмеет, он не станет даже выходить из дома, но..верните Юнги домой. Ему наверняка страшно и одиноко.              Он с силой дёрнул ручку громоздкой двери, тяжело оттягивая её, чтобы проникнуть внутрь. Тишина буднего дня полицейского участка ударила его. Холодные взгляды, пыльные поверхности и запах антисептика, всё это смешалось, чтобы внутри горла Хосока образовался ком. Хосок подошёл к стойке, с силой сжимая холодный хрупкий пластик регистрационного окна. Внутри всё скрутилось в ледяной ком страха, но не перед этими людьми. Из-за отсутствия его человека.              — Пропал человек. Я хотел бы написать заявление, — эти слова, это действие опустили его уверенность окончательно в то, что Юнги хотел просто проучить, что он вернётся. Он понимал, что Юнги, наверняка, слишком хорошо прячется от него.. — Мин Юнги. Ему..двадцать пять лет. Писатель. Не выхо-выходит на связь. Уже четвёртые сутки. Его никто не видел, — он соврал, даже не красная и не испытывая чувства вины и раскаяния. Потому что на кону было слишком многое и самым желанным результатом была улыбка Юнги, ради которой он теперь мог пойти на всё. За стойкой, по ту сторону от Хосока, словно в своём другом, чистом и совсем не кривом мире сидел полицейский. Альфа, статный и, возможно, чуть старше самого Хосока. Но его лицо не выражало никаких человечких эмоций, лишь отточенная будто бы гримаса.              — Мин Юнги? Пропал значит? — он постучал рукой по столу, вздохнул, покрутил ручку в руке, Хосок реагировал на это как наркоман на дозу, вот сейчас он даст ему эту чёртову ручку, бумагу и они найдут Юнги, — А.. вы кто ему? Родственник? Муж?              — По-послушайте. Юнги.. его срочно нужно искать, он не из тех, кто может так пропасть. Тем более он омега, он..              — Омега? — это слово будто бы сработало эффектом красной тряпки и заинтересовало больше всего, — И часто ваш..омега так пропадает? По своему опыту скажу, что, да, часто. Все разыскиваемые, пропавшие омеги обычно «пропадают» по своей воли . Скоро вернётся.              — Подождите..нет. Юнги не такой, он..              — Так, молодой человек. Вы ему кто? — этот вопрос застал его врасплох. Он чувствовал себя голым из-за него и.. возможно, глупым. А кто он Юнги? — Супруг? Партнёр? Вы ему кто-о?              Хосок замер, из его лёгких вырвался весь оставшийся воздух. Кто..? Он был.. тем, кто любил Юнги больше всех на свете, его единственным пристанищем, его домом. Но для всех остальных для Мин Юнги Чон Хосок был не более чем обычным другом. Их любви по закону не было и никогда не могло быть, как минимум на территории этой страны. Их любовь жила в тени, в тайных объятьях, в четырёх стенах, в свидания и ужинах дома, потому что.. так как они это неправильно. Для мира они были просто друзья, руммейтами, не более.              — Я его.. друг, — он почувствовал как дрожь поднялась от колен к горлу, его былая уверенность улетучилась. Жар пробрал кости, увидел лицо полицейского и сердце сжалось, Хосок затараторил, — Но.. я его очень близкий.. о-очень близкий друг. Могу сказать точно: он не уезжал, никуда, не мог. Я знаю. Уверен. Чувствую. Пожалуйста, я вас прошу, начните искать его.              — Правила есть правила, — лицо за стеклом стало скучающим и с наигранным сожалением, — Я не могу составлять розыскные заявление от кого попало. Он, возможно, просто уехал. Если так переживаешь, пусть родители приедут. Разберёмся.              — Они.. далеко. Очень, — родители. Голос Хосока сорвался, — Они не знают. Пожалуйста.. вы просто не понимаете. Он не мог уехать от меня. Пожалуйста. Он не мог просто уехать! Не после всего! Он не мог! — Хосок сжал зубы, потому что не мог сказать больше, не мог вываливать их грязное бельё здесь, на виду у чужих альф. Он не мог разрушить их святилище этим..              — Извини, — полицейский развёл руками без какого-то выражение лица, словно отвязаться от назойливой мухи, которая билась о потолок в ночи, — Тогда никак. Приводи родителей, тогда.. может что-то будет.              Что-то внутри Хосока лопнуло. Тот самый ледяной комок страха и вины взорвался раскаленной лавой отчаяния и ярости. Тот самый неприятный гнойничок, после разрыва которого чувствуешь облегчение на секунду, а потом наступает боль. Он злился в большей степени на себя, но и на систему, на этот нелепый, жестокий мир, который отказывался видеть их связь даже сейчас, когда она возможно, была единственным шансом найти Юнги. Его Юнги.              — Я его омега! — крикнул он в тишину участка, отчего не только ухмылка с этого альфы слетела, но можно было услышать отъезжающий звук стула где-то внутри этой чёртовой комнаты. Хосок был для них хорошим шоу. Его крик был надрывным, утробным, срывающимся на хриплый визг. Его грудь так сильно заломило, что он почувствовал себя вновь живым, ткнул туда, прямо в область сердца, так сильно и этот жест словно снова завёл моторчик его еле стучащего сердца, — Это я его партнёр! Это я его омега! Это я! Никто другой! Он мой омега! Это я его ищу, никто другой, я! Я!              Тишина в участке повисла на долю секунды, звенящая. Потом грянул смех. Не злой, не агрессивный, а.. снисходительный. Нелепый. Полицейский за стойкой сначала просто выпучил глаза, его статная уверенность сменилась комическим недоумением. Потом его лицо расплылось в широкой, неловкой ухмылке. За его спиной пара других сотрудников, услышав крик, переглянулись и фыркнули. Один из них даже прикрыл рот рукой, но плечи его тряслись от сдерживаемого хихиканья.              — Омега? — полицейский произнёс слово с непередаваемой интонацией – смесью недоверия, насмешки и какого-то глупого веселья. Он оглядел Хосока – его запах, обычно чистый и нежный, теперь был искажен паникой, горечью, а главное болью. Его яростные крики не оправдывали потерянные глаза. Над их чувствами.. смеялись и Хосок впервые понял, что чувствовал Юнги на протяжении всего этого времени. У них не было ни колец, ни бумаг, ни общей страховки. Они были никем, потерянными в этом мире. Пазлами с неподходящим рисунком, которые трёхлетний ребёнок пытался соединить, ломая, — Два омеги? Экзотика, но..ладно. Просто не ори.              Хосок стоял, как оплёванный. Его крик, его отчаянное, святое признание – единственное, что у него было, единственная правда, которую он мог выкрикнуть в этом кошмаре – превратились в повод для смеха. В нелепую шутку. Его горе, его ужас – были всего лишь забавным недоразумением для этих людей в форме. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, хлынули потоком, жгучим и бесстыдным, катясь по щекам и капая на грязный пол у его ног.              — Он мой.              — Ну, давай, пиши уж заявление раз так кричишь — Хосоку протянули с усмешкой листок и дешёвую шариковую ручку, в которых он видел единственное утешение. Он взял, в глазах плыло, зубы стучали, — В графе «отношение к пропавшему» пиши тогда..«друг». Как там у вас..— не договорил, но его взгляд скользнул снова по Хосоку, и в уголках губ заплясали те же насмешливые искорки. Хосок чувствовал себя не отвоевавшим их право на любовь, а предателем связи.              Рука тряслась так сильно, что буквы плясали перед глазами. Он поднёс ручку к бумаге, к графе «Заявитель» – личные данные, контактная информация.. отношение к пропавшему, Слезы падали на бумагу, расплываясь мокрыми пятнами, разъедали её, словно пытаясь помешать Хосоку найти Юнги. Он всмотрелся в эту последнюю строчку, мог написать «друг» как и сказал этот мужчина. Это было, наверное, безопасно. Это было правдой для мира, то, что хотели услышать все. Но это было предательством. Бессовестным предательством той любви, которая была их воздухом, их всем, предательством Юнги, который где-то там, наверное, один, возможно, нуждался в Хосоке как Хосок всегда в нём. И Чон хотел защитить в ответ, теперь была его очередь защищать их от всего мира. Он не должен был писать, что Юнги его омега, так было нельзя, но ему было плевать на всё сейчас. Это была правда его души, его жизнь, даже если в этом участке их связь высмеяли и не считали действительной, думая словно это мимолетное детское увлечение. Хосок написал:              Заявитель: Чон Хосок.       Телефон: +82 2 318-2116       Отношение к пропавшему: Омега. Партнёр.              Он заполнил оставшиеся графы и протянул листок в надежде, но в последнее время всё вокруг него рушилось с невероятной силой. Все несущие стены упали, таща за собой как домино весь дом, обрушиваясь на фундамент. На лице полицейского появилась маска серьёзности.              — Не приму, — просто сказал он и это была контратака, против которой Хосок был бессилен. Он упёрся лбом в холодный подоконник и расплакался, почти захлёбываясь новыми жгучими слезами, а потом поднял глаза.              — Посмотрите, — он пошлёпал себя по карманам куртки, по джинсам, смахнул слёзы рукавом словно это было самое естественное движение. Достал из кармана свой кошелёк, открыл, в нём были купюры, звенела пара монет мелочи, дисконтные карты, но ещё и самое главное. Он повернул бумажник в сторону альфы прямо к стеклу, разделявшему мир на страх и безразличие, — Посмотрите. Это мы. Это я и Юнги. Это мой омега, — он показывал простую фотографию, где они с Юнги вместе. Их первое Рождество только вдвоём в качестве пары. Они счастливые, с красными щеками и.. улыбаются. Хосок вцепился в эту идею будто фото в кошельке могло заменить для них все юридические бумаги, кольца и подарить признание мира. Его глаза были такими поникшими, пальцы дрожали, вцепившись сильно в искусственную кожу, — Это мой человек. Я его партнёр. Я его защищаю. Я его спутник.              — Документы? Есть документы, утверждающие Ваши слова? Свидетельство о браке, страховка? — в его голосе не было ни капли сожаления, но куда-то испарилась и насмешка. Хосок лишь покачал головой, опустив её так низко, теряя последнюю надежду, которая выросла из ниоткуда, — Тогда и заявление недействительно, — сердце омеги сжалось также, как смялось его заявление. Резко, грубо, — Пишите, как есть.              И Хосок, наверное, сломался, потому что где-то там Юнги. И он в нём нуждается, возможно, меньше, чем Хосок в своём омеге, но всё же. Слёзы текли уродливыми ручьями, смешиваясь с чернилами на новом листе, но Хосоку было всё равно. Он выводил не так как прежде, а дрожащими каракулями:              Заявитель: Чон Хосок.       Телефон: +82 2 318-2116       Отношение к пропавшему: ОЧЕНЬ БЛИЗКИЙ ДРУГ.              Слово «близкий» он подчеркнул дважды, так сильно, что бумага порвалась. Каждая буква была кляксой отчаяния и стыда. Он дописал свои контакты, его подпись внизу была неразборчивой каракулей. Он молча протянул мокрый от слёз листок полицейскому. Тот взял его, брезгливо сморщив нос на мокрые пятна, бегло глянул и его лицо снова озарила противная насмешка.              — «Очень близкий друг», — он прочитал вслух с преувеличенной серьёзностью, и снова хихикнул кто-то из зала, — Ну ладно, заявление принято. Если что-то узнаем – позвоним, — альфа сунул листок в какую-то папку, явно не придавая ему значения, — Иди домой, парень Выспись. Наверняка объявится. На фотке-то красивый. Может.. ещё одного такого.. очень близкого друга завёл, а?              И рыдания Хосока вырвались неприличным, некрасивым хрипом, от осознания, что он не в силах отстоять их честь, их любовь и даже верность Юнги – самое непоколебимое и нерушимое знание Хосока на свете. Как аксиома. Он развернулся и пошёл к выходу, спотыкаясь, вышел на холодную улицу. Какой день без вестей, какой день адского кошмара. И единственное, что он смог сделать – это написать на мокром от слёз листе это унизительное прозвище, став посмешищем в глазах тех, кто должен был ему помочь.                     

***

             Его беспокойный, но от этого не менее кошмарный сон, в котором Хосок раз за разом видел опустошённые глаза, пронзил резкий долгий звук звонка. Он вздрогнул, сбросил одеяло, кажется, еще до того, как широко раскрыл глаза. Сердце колотилось как заведённый моторчик, а телефон на тумбочке дребезжал о поверхность словно живой, будто он танцевал в изливающейся мелодии.              «Это он! Боже, это Юнги!»              Он хотел сказать эти слова вслух, но его горло сжалось хрипов, поэтому он мог лишь подумать об этом, но это радовало не меньше. Мелодия телефона ему не снилась и это главное. Хосок схватил телефон слипшимися от пота из-за волнения пальцами и провел по экрану, не обращая внимание на надписи, цифры номера, всё сплылось в один ком пятном.              — Алло..— прошептал он, но внутри хотел закричать, отголоски стука его сердца нервно стучали в ушах и проносились хлынувшей горячей кровью по венам и артериям пульсацией.              — Чон Хосок? — голос знакомый. Не Юнги. О взглянул на время, третий час ночи. Но вспомнил, что должен ответить, угукнув, — Полицейский участок. По Вашему заявлению о пропаже, — тот участковый, точно. В этот раз его голос не сорил насмешкой и презрением, в нём слышалось усталое снисхождение. Хосок, не дыша, прижал телефон плотнее к уху, что экран замерцал. Он думал, что не дышал, но на самом деле его дыхание выдавало всё волнение и весь страх, — Найден, во второй городской, но возьмите..              Сердце Хосока замерло и снова затрепетало, он не дал договорить, не стал слушать дальше. Какое вообще это имело смысл?              — О, господи! Спасибо, спасибо, спасибо.. я поеду сейчас же, — от эмоций он начал делать поклоны, но понял слишком поздно, что его не видно, бросая слова благодарности. Полицейский пытался сказать что-то ещё, но какое это имело значение? Зачем Хосоку брать кого-то с собой? Там же его Юнги, и он вернёт его домой.              Даже слова о больнице не так сильно его расстроили.              — Юнги ранен. Чёрт, Юнги ранен, — он начал машинально вспоминать что-то, отрывки их жизни до этого случая, отогнал ненужные мысли, сунул в бумажник страховку Юнги, свою на всякий случай. Вспомнил, что у них одна группа крови на двоих. Он метнулся по комнате, натянув в спешке штаны и куртку, ринулся за дверь, но быстро вернулся, обув кроссовки на босую ногу, — Вторая городская. Прямо сейчас.              Таксист кивнул ему, этому нервному клиенту, наблюдая всю дорогу как на заднем сиденье парень мечется из стороны в сторону словно у него была ломка, он что-то бормотал, но Хосоку было всё равно на свой вид и представление в чужих глазах.              Через десять минут, подгоняемый хосоковым «быстрее», таксист высадил его у входа в приёмный покой. Вокруг была жуткая тишина. Хосок ворвался туда с дикими глазами и неровным дыханием как после марафона.              — Здравствуйте, — он снова поклонился, быстро выпрямившись, — Мин Юнги. Мне звонили. Он должен быть здесь..его.. недавно привезли. Я его.. близкий друг. С ним всё в порядке? С Юнги всё хорошо? Смотрите, — он задрал рукава до локтя, как одержимый, — Я могу быть донором. Мы совместимы по резус фактору.. и я очень здоровый. Я могу отдать ему почку, часть печени, лёгкое..что с ним? — его слова вылетали пулемётной очередью, и он схватил ладони врача своими дрожащими пальцами. Врач с усталым и каким-то печальным взглядом посмотрел за спину Хосока.              — Вы что, один? — Хосок кивнул, его глаза были безумными, но от этого не менее яркими. Врач тяжело вздохнул, не расцепляя их рук, — Успокойтесь, он не болен.              Хосок с громким вдохом сглотнул, а затем выдохнул тяжело, уставшие глаза врача скользнули по омеге. По растрёпанным волосам, помятой куртке и растерянному, но облегчённому виду словно с него сняли оковы, которые давили.              — Это хорошо.. Это очень хорошо! Это здорово, доктор! Где он? Как скоро я смогу его увидеть? Он отдыхает..? Ох, да, наверное.. да, но я подожду его здесь. Тогда я..              — Хосок, успокойтесь, — Хосок не заметил глубоко печального взгляда. Доктор покачал головой с глубокой тоской в глазах словно сейчас будет ругать своего самого любимого ребёнка, — Мин Юнги.. возможно, мёртв. Вас вызвали на опознание тела.              Хосок будто не расслышал, моргнул глупо, покачал головой и прикрыл одно ухо рукой. Он был похож на кротёнка, который не мог не только не видеть, но и потерял способность слышать и чувствовать. Эти слова прозвучали нереально, будто на другом языке. Врач, кажется, повторил это, потому что Хосок не слышал, он лишь видел, как губы другого шевелятся.              — Подождите, но..этого совсем не может быть. Юнги.. не может быть, подождите, — холодная скованнвя растерянность начала меняться паникой и, заметив это, доктор его остановил одной лишь фразой, в реальность которой, кажется, не верил сам, но не мог смотреть за этими мучительными потугами омеги собрать в голове правильные мысли:              — Возможно это не он, но.. поэтому вас вызвали. Вы готовы?              Хосок ничего не сказал, не кивнул, не качнулся, а пошёл за доктором, немного не удержав равновесие на ровном месте и чуть не упав. Они прошли приёмный покой, Хосок смотрел в открытые от жалюзи окна палат и видел там уже спящих людей. Он шёл как на автомате, чувствуя, что мозг хочет что-то донести, но не мог сообразить и понять, что именно. Палаты кончились, они спустили вниз по лестнице, становилось всё холоднее и Хосок поморщился, с каждым шагом холод пронизывал насквозь, пока не сделал деревянным тело. Прямо вовремя, они подошли к железной двери. Хосок снова качнул головой, словно около него пролетала назойливая муха, а уши были словно.. оглушены. «Что происходило? Что он тут делал?»              — Вы готовы?              Хосок даже не кивнул, он прошёл внутрь как в самые нежеланные гости и окинул место взглядом. Врач зажёг свет, лампы зашуршали и со стуком включились, освещая помещение, Хосок поднял голову вверх, изучая как сверкает маленький огонёк в лампе, треща.              — Хосок? Вы готовы? — Хосок вздрогнул от неожиданности и кивнул машинально, не понимая, чего от него хочет старик. Он огляделся по сторонам, пусто холодно и очень печально. Чон потрогал свою челюсть каменными ледяными пальцами просто потому что из-за чего-то его зубы были сжаты слишком плотно. От чего? Он.. не мог вспомнить, но почему-то была боль словно его ударили в челюсть, очень сильно и в грудь, в сердце. «Он упал?»              Доктор его снова окликнул, и Хосок обернулся, под синим пластиковым покрывалом лежало тело. Его сердце ярко и громко забилось, отчего Хосок прижал руку к груди сильнее, боясь, что оно разорвётся, но перестал об этом думать, взглянув туда.              — Это.. Юнги?              Хосок покачал головой, его зубы разжались, потому что начали стучать друг о друга, так что он не мог остановиться, дыхание начало сбиваться. Он смотрел своими глазами на тело, нежилого человека с мертвецки бледной кожей и спутавшимися волосами. Его уши заложило.              Это был Юнги.              — Нет. Это не Юнги. Нет, — из его глаз непонятно почему полились слёзы как речка из-за прорвавшейся плотины. Он покачал головой, из горла вырвался стон. Его тело бунтовало против него? Почему? Это был не Юнги, — Нет. Это не Юнги. У него не такой нос, волосы не такие, они светлые, его родинка, у него.. у него не было здесь родинки, — он ткнул в сторону маленькой точки, в область груди, словно боясь даже войти в это пространство. Его тело, его мозг и сознание поняли - это Юнги, это его Юнги, и начали оплакивать его раньше, чем Хосок понял осознанно, потому что его сердце, его душа не могли, не хотели увидеть в нем того, кто на самом деле там был. Его ворчливого, но его Юнги, — Посмотрите, посмотрите, — он вытащил дрожащими руками телефон, разблокировал экран, на нём появилось фото, он шмыгнул носом, смахнул упавшую слезинку с дисплея, — Смо-смо-смотрите. У него.. у него не такой нос, — он пытался показать, доказать, телефон выпал с громким ударом. Если бы Хосок полистал свою галерею, то обязательно и точно бы нашёл фото где красовалась бы такая же родинка, — Пожалуйста. Это не Юнги, — запротестовав больше сам для себя, прошептал Хосок, не находя сил поднять рук к залитым глазам. Но его остолбеневшее сердце и рассудок начали таять, понимая масштаб всей трагедии, — Это не он, — прошептал он слишком тихо, а врач поспешил накрыть тело, — Нет, — запротестовал Хосок с горьким плачем, решаясь прикоснуться. Тело на столе было холодным настолько, что Хосок содрогнулся рыданием, будто надеясь, что это злая шутка. Он увидел большой неаккуратный шов на его животе и его рыдания захрипели и стали внутриутробными, у них не получалось вылететь изо рта, они хоронились внутри, — О, Юнги..нет, — он убрал копну соломенных волос с оттенком речной тины подальше от закрытых глаз, опустился на колени рядом и заплакал сильнее, разрываясь рыданиями. Протянул руку к неживой застывшей кисти и ужаснулся. Холоднее чем в то Рождество. И он захлебнулся слезами, прежде чем обдать её горячим воздухом своего дыхания, пока врач не попытался его оттянуть, — Нет, пожалуйста. Нет, нет, нет, оставьте, пожалуйста. Я вас умоляю. Ему так.. холодно. Пожалуйста.              На входе послышался шелест, Хосок поднял заплаканные глаза. Родители Юнги. Папа юнги плакал, что-то щебетал и хотел подойти, но Хосок подал голос, прямо с пола, сидя как самый преданный пёс.              — Зачем вы здесь?              — Хосок, как зачем? Это наш сын, — Хосок усмехнулся бы, но его лицо могло только выплакивать слёзы и глупо моргать.              — Ваш сын? Он ваш сын после всего, что вы сделали? Правда? Почему он не был вашим сыном, когда.. дышал, — «когда был жив» он не мог произнести эти слова. Двое застыли, — Отвечайте! — истерично завизжал тот, — Если вы.. если вы, блять, посмеете хоть пальцем к нему прикоснуться. Только посмейте!              — Хосок, Успокойся.. ты не в себе. Нужно организовать похороны, что скажут соседи? Какое ты право имеешь мне тут указывать!              — Только посмейте, — Хосок поднялся на дрожащих ногах, пытаясь не упасть, еле удержался, всё ещё рыдая и стуча зубами, — Доктор это.. это я его партнёр. Это я. Я не какой-то друг, я его, — он вдохнул, надеясь, что голос не будет дрожать, но с рыдающими всхлипами произнёс, — Где мне нужно расписаться? Это он. Да.. это он.              Он на ватных ногах подошёл к бумагам, поставил свою роспись, закрепив к прочему свою подпись падающими на листы слезами.              

***

             Он раскрыл глаза, тяжело дышал, зрачки упёрлись в белый потолок. Хосок начал задыхаться. Это сон. Это просто плохой сон. Он упал на практике очередного танца, вымотался и потерял сознание. Юнги привёз его в больницу, он точно сидит около него. Он точно был рядом.              — Вы в порядке? — Хосок посмотрел на источник звука. Доктор, — Вы потеряли сознание.. после, — в носу стоял запах нашатыря. Хосок огляделся, приподнял голову. Стол. Нет, это был не страшный сон. Там лежал его Юнги, только теперь накрытый холодным пластиком. Врач помог ему подняться, выводя в коридор и усаживая на стул, — Родители.. мальчика ушли.              Хосок кивнул, смотря на свои грязные кроссовки. Холодно. Доктор зашуршал, достал пакет:              — Вещи, которые были при нём. Вам нужна помощь?              Хосок покачал головой. Осторожно, прикоснулся к пакету будто там могла быть бомба, развернул. Внутри лежал телефон, ещё работал, несмотря на то, что экран был усеян паутиной трещин; на обоях было его фото, Хосок здесь улыбался, нынешний Хосок тоже сделал у себя на лице подобие улыбки. Одежда, он прижал её к груди так крепко, закрыл глаза и вдохнул запах, представляя, что это настоящие объятья, не искусственные, даже если одежда отдавала тиной, он прикоснулся к ткани щекой. Доктор заговорил, растворив все его фантазии и забрав в реальность:              — Смерть наступила примерно пять дней назад. Он.. спрыгнул с моста. Его нашли рыбаки.              Хосок закивал, обречённый этими словами. Да, после того вечера. Когда Хосок пытался докричаться там, на улице, Юнги, вероятно, уже исполнял приговор, сам себе вынесенный. Тело Хосока заныло, и он попытался сдержать неконтролируемый стон. Возможно, если бы он побежал сразу, если бы он только не был.. если бы.. Хосок сжал с силой пакет и замер, внутри было что-то ещё, шуршало. Он аккуратно залез внутрь и обомлел, разрыдавшись навзрыд.              — Чёрт! Юнги.. — он захрипел и, не пытаясь смахнуть слёз, посмотрел на последнюю вещь как на реликвию, его плач стал ужасным с хрипами и бесконтрольным заиканием. Файл. Хосок прижал его так близко к груди и так крепко обнял, что от самого себя заболели рёбра. В этом файле лежал лист, размытыми от воды чернилами, там плясали буквы: «моему гению от Чон(Мин) Хосока», — Боже.. Юнги, пожалуйста, нет.              

***

      

      Воздух на улице был чистым. Он еле выполз в эту морозную свежесть, заставляя ноги идти, а они иногда всё ещё подкашивались. Хосок брёл долго, пока не вышел к мосту. Мимо проезжали десятки машин, время как раз после работы. Он всхлипнул, уселся прямо на бетон и, закутавшись в куртку, посмотрел в бок. Его лицо было опухшим и пекло, но было совершенно неважно. Он посмотрел, висел замок, большой красный, с их инициалами, и десятки других замков, возможно правильных, возможно, свадебных, с красивыми историями, прикоснулся. Холодный. От этого ощущения сердце бешено заколотилось словно наученное, будто к холоду он выработал рефлекс.              Звук телефона разрезал его мысли. Он ответил, не смотря на имя:              — Алло? — очень хрипло, словно он кричал всю ночь напролёт. Мимо него проходили люди, ехали машины.              — Сынок, с тобой всё в порядке. Какое счастье..              — Юнги мёртв, — тихо произнес он, зарываясь лицом в капюшон и заставляя произнести себя эти слова как отрезвляющие, к которым он должен был привыкнуть.              — Я знаю, дорогой. Такое горе. Мистер Мин мне сказал. Но знаешь.. в последнее время он вёл себя странно, связался, наверное, с плохой компанией.              — Пап, Юнги мёртв, — как для отрезвления с накипающей злостью проговорил он.              — Да, да.. но я же говорю. Он странный был.. но я понимаю. Тебе тяжело, ты его лучший друг.              — Пап! Он мёртв! Он мёртв из-за меня! Потому что я трус! Потому что я урод! — не обращая внимания на отголоски слов из динамика, он начал самый настоящий, жестокий и необходимый суд над собой, — Потому что я был трусом! У меня.. умер не просто лучший друг! Это мой Юнги! Это мой парень! Это мой человек! Мы с ним встречались! Я его люблю, пап! Я неправильный, это я! Я должен был умереть, кто угодно. Но не он! Это я! Это я!              Он задыхался, на той стороне повисло молчание, потом бормотание. Хосок разрыдался, не смог держаться из последних сил, и швырнул телефон прямо за перила, в реку. В его глазах была вся злость, но она перекрывалась невероятной болью и ощущением полного отчаяния и пустоты. Он закричал, ударил рукой по ограждениям, кричал от чувств и невероятной боли, продолжая лупить по железу.              Он больше не боялся, перестал думать, искать виноватых, потому что единственный виновник этого несправедливого кошмара был здесь, и он был жив. Он позволил боли быть, накатывая волнами, но от этого не становилось ничуть лучше, схватился за перила ещё крепче, почти повиснув от досады на них, холодный металл прижимался к груди, его тело содрогалось в тяжёлых мученических рыданиях, которые душили. Плакал не тихо, не пытаясь скрыть, а громко, со всей болью, отчаянно и безнадежно. И он кричал, кричал слова, которые, казалось, выпрыгивали из самых внутренностей и потаённых мест, к которым раньше он даже боялся притронуться.              — Юнги! Пожалуйста, прости меня! Я не боюсь тебя любить! Я никогда не боялся! Чёрт!              Его слова потерялись в шуме проезжающей вдалеке машины, в шелесте ветра. Но он выкрикивал их снова и снова, пока горло не стало резать, а глаза жечь.              

Любовь не должна пахнуть страхом,

Не должна прятаться в чулане среди

старых курток и оправданий. Она либо кричит с крыш, либо молчит навсегда.