Ждать

Когда в коридоре щелкнул замок, обозначая Пашино возвращение в квартиру, Лёша сразу поднялся, игнорируя калейдоскоп красных пятен перед глазами. В случае с Пашей лучше было сразу обозначить свое присутствие на его территории и сдаться ему на милость. Семёнов всегда был парнем горячим, и в любой потенциально опасной ситуации, где были под угрозой его близкие, сначала стрелял, а потом спрашивал. Не то чтобы Фома осуждал, но стрелял Паша лучше дешевых киллеров, которых к нему подослали. И было бы глупо выжить в покушении и быть застреленным лучшим другом. — Я сейчас все объясню! Разумеется, найти полуголого забинтованного друга в квартире со своей женой вряд ли было чьим-то пределом мечтаний, но Фома точно знал, что объяснять ему надо отнюдь не потенциальное рандеву. Взгляд Паши буквально сканировал все доступные поверхности тела, проникал под бинты и заползал под кожу, прикасался к нервам и заставлял напрягаться. И в этом взгляде не было ни грамма ревности, только беспокойство и готовность прямо здесь разорвать тех, кто посмел полезть и ранить. Вот только в маленькой квартирке некого было рвать. Момент уже прошел, но Паша загружался в свой защитный режим мгновенно и буквально накалялся от не находящей выхода нервной энергии. Обычно Фома мог бы составить ему компанию в коротком спарринге, чтобы сбросить напряжение, но правая рука сейчас будто горела, сквозь толстый слой неаккуратно намотанных бинтов уже проступила кровь. Он, конечно, пользуется рукой, стараясь не сильно заметно ее беречь, чтобы Паша не волновался еще сильнее, но перед глазами исправно вспыхивают фейерверки от любых резких движений, и в таком состоянии о каком-либо спарринге не может быть и речи. Впрочем, не то чтобы Пашу сейчас вышло бы отвлечь так просто. — Что случилось? — Семёнов смотрит в упор, не отводя взгляд, не моргая, будто прижимая к полу одним взглядом, и у Фомы напрочь вылетает из головы весь последовательный логичный рассказ. Будто ему дали ограниченное время на то, чтобы оправдать себя в глазах неумолимого суда, а он в панике забыл даже собственное имя. — Так вышло. Юля меня спасла, — Паша резко обернулся к жене с очень странным взглядом. Он не то злился за то, что она полезла в перестрелку и могла пострадать, не то за то, что не сохранила Фому в целости, — я пару дней у тебя перекантуюсь, мне сейчас в больницу нельзя, меня там достанут. Когда все уже сказано, у самого Лёши остается ощущение, что вся его речь прозвучала детским лепетом, и остается надеяться, что Паше этого будет достаточно. Паша ничего не говорит, и Фома принимает это за ответ. *** Остаток вечера прошел скомкано. После того, как за Назаровым закрылась дверь, почти сразу Юля ушла спать пораньше, утомленная нервами прошедшего дня и, возможно, слегка обиженная на то, что Паша не допустил ее до обсуждения произошедшего. Дверь спальни закрылась с оглушительным щелчком, но Паша будто вообще не заметил этого, снова сосредоточив все свое внимание на Фоме, заставляя его чувствовать себя, как в сетке прицела. Паша считывает каждое движение, каждый мелкий жест, каждый вздох, от него не ускользает ничего, и это почти приятно, но Фома чувствует, что Паша волнуется. Хочется его успокоить, погладить по плечу и пообещать, что все будет хорошо, потому что оно будет, пуля в плече — лишь мелкая царапина, бывало и хуже. Но Паша не поверит словам, никогда не верит. Поэтому Фома даже не пытается сопротивляться, когда его усаживают на табуретку в кухне, а затем аккуратно снимают плохо намотанные бинты. — Ты что, пулю не достал? Совсем идиот? — вопрос был явно риторический, взгляд Паши очень точно отражал его собственное мнение по данному вопросу, но Фома все же посчитал нужным объяснить. — Юля побоялась. А мне было… не до этого. — Не до этого ему было, — проворчал Семёнов, — хорошо хоть бинт намотать время нашлось. — Не мог же я пачкать тебе мебель, — улыбнулся Фома, наблюдая, как Паша вытаскивает из аптечки шприц, ампулу, иглу с ниткой и пинцет, а из кухонного шкафа — бутылку водки. Когда Паша начинает, становится не до шуток. Это больно. В смысле, намного, намного больнее, чем просто ходить с застрявшей внутри пулей, и Лёша изо всех сил сжимает зубы, стараясь не издать ни звука. Хватит и того, что его явно сдает тяжелое неровное дыхание. Действия обезболивающего не хватает, водка обжигает и внутри, и снаружи. Паша промывает рану, отдавая бутылку назад, но Фома не может больше пить. На голодный желудок и так вырубает сильнее, чем обычно, и немного тошнит, не то от боли, не то от сорокаградусного обезболивающего. Пуля засела слишком глубоко, и Фома буквально чувствует, как тихо матерящийся Паша ковыряется в его плече. Когда пуля наконец покатилась по столу, оставляя грязный кровавый след, а Паша взялся зашивать рану, Фома не может сказать точно, прошло ли пять минут или пять часов. Сознание уплывает, путая мысли и ощущения. Тошнота пока не усиливалась, и это можно было считать везением. — Ты как, нормально? — Паша отрезал нитку и принялся накладывать повязку. — Надеюсь, рука не отнимется, доктор, — попытался пошутить Фома больше для того, чтобы просто как-то отреагировать. Паша ничего не ответил, но, видимо, его устроило и то, что, несмотря на холодный пот и мелкую дрожь, его пациент все еще в сознании. Повязка на руке получилась очень аккуратная, не толстая и не пережимала, но давила, как надо. Фома в своем мутном состоянии внезапно зацепился за мысль о том, что руки у Паши не дрожат. Ни когда он стреляет, ни когда бинтует пулевое ранение, ни когда отточенными движениями раскладывает старенький диван в гостиной. Фома с этим диваном хорошо знаком — чай не впервой ночевать здесь. И не впервой Паша молча раскладывает постель и укладывается рядом. Фома знает, что если Юля спросит, то найдется куча причин: Паша не хочет будить Юлю своей возней, Паша хочет убедиться, что Фома в порядке, Паша хочет знать, что Фома под защитой во сне и киллеру придется сначала пройти через него. Фома за много лет знал все ответы, хотя сам никогда не задавал глупых вопросов. Ему было достаточно того, что Паша просто засыпал рядом и — осознанно или нет — обнимал его крепким теплым весом, заземляя и удерживая от случайных рывков. Сам Паша всегда спал спокойно, однако просыпаясь по первому шороху в случае опасности. Поэтому, выключая свет, он не говорит лишних вещей вроде «разбуди, если что-то будет нужно». Он просто спит рядом, тихо дыша в макушку и оберегая от всего и сразу. И это ощущение тепла и безопасности расслабляет достаточно, чтобы у Фомы получилось закрыть глаза и провалиться в мутное подобие сна. Срывает его посреди ночи. Фома не уверен, сколько часов (минут?) удалось поспать. Зато теперь он точно уверен, что анальгетики с водкой были плохой идеей, но какой смысл сожалеть об уже сделанном? Вырваться из кошмара удается с трудом, и он даже не сразу понимает, что его никто не душит, а просто проснувшийся Паша удерживает в объятиях, чтобы он не задел раненую руку. Это было приятно, но Паша не должен был страдать из-за его дел и промахов. Рука болела, тошнота усиливалась, в голове шумело так, что казалось, этот шум должен слышать весь район. А Паше нужно было утром вставать на службу. — Паш, — Фома аккуратно похлопал левой ладонью по удобно расположенному под ней плечу, намекая отпустить. — Тебе на работу утром, я пойду на кухню. — Куда ты пойдешь? — отозвался Паша, чуть сонно дыша куда-то ему в висок. — Не дури, Лёх… — Мне надо, отпусти, — бороться сил не было, тошнота усиливалась, будто накатывая волнами, добавляя красок омерзительному состоянию. Постель Фома все же покинул, но не в одиночестве, как рассчитывал. Паша мгновенно подхватился, едва поняв, что происходит, и не отходил дальше пары шагов, то принося воды, то влажное прохладное полотенце. Спустя полчаса, когда к нарастающей боли в руке добавилась головная боль и мерзкое ощущение вывернутого желудка, Фома чувствовал себя совершенно выжатым, прижимаясь щекой к холодному кафелю на стенке ванной. Сидеть на полу было холодно, но подняться сил не было. Глаза закрывались, но Фома даже не пытался надеяться на сон, и просто хотел, чтобы утро уже наступило и можно было не мучиться в тщетной надежде хоть немного подремать. Давненько у него не случалось таких херовых ночей. — Не-не-не, давай назад, пойдем, — Паша, однако, был твердо намерен не дать ему отрубиться на холодном кафеле, забрал из ванной и буквально на себе затащил в постель. На грани сна и обморока, Фома еще успел почувствовать мягкое прикосновение губ ко лбу. *** На следующий день Юля уехала ночевать к сыну и родителям, и Фома может только догадываться, в чем была причина. Впрочем, не то чтобы его этот вопрос сильно занимал. Они с Пашей поспали хорошо, если часа три прошлой ночью, после чего Фома остался в постели с легкой лихорадкой, пластинкой анальгетиков на стуле рядом и Пашиным очень строгим приказом не ходить дальше туалета. С учетом того, что Пашины приказы не обсуждались и не нарушались, день в постели сотворил чудеса. К приходу с работы Паши Фома уже почти чувствовал себя человеком и даже смог поесть что-то серьезнее оставленных утром для него бутербродов. Они ужинают быстрой яичницей — Пашиным кулинарным шедевром — и снова оказываются в кровати, потому что Фома еще не настолько здоров, насколько ему бы хотелось, а Паша спал в лучшем случае четыре часа прошлой ночью и то не подряд: у него сероватый цвет лица и темные круги под глазами. Юли нет, но Паша даже не смотрит в сторону закрытой двери в спальню. Фома не задает глупых вопросов. Потому что у Паши есть созданная по глупости в юности семья. Потому что Фома тогда сидел, а пришедший из армии Паша метался и выл от одиночества. Потому что Юля была единственным, что связывало Пашу с Фомой, а у Паши была квартира, и вообще он был хорошим вариантом. Потому что брак в восемнадцать — это глупость, такая же, как сесть по малолетке за разбой. Потому что сейчас у Паши есть сын, которого нужно содержать и воспитывать хотя бы до совершеннолетия. Потому что Фома построил криминальную карьеру, но до сих пор нет никаких гарантий, что завтра его не закроют или не грохнут в темном переулке. Потому что они оба понимают, что сейчас не время. Они упустили свой поезд десяток лет назад, и теперь оставалось только ждать следующий. Но, сколько придется ждать, непонятно, и доживут ли они оба до этого дня — тоже вопрос спорный, поэтому иногда они оба малодушно пытаются украсть у судьбы то, на что не хватило времени. Не хватило прикосновений, не хватило близости, не хватило откровений. Фома хочет, чтобы Паша был с ним рядом. Работал, защищал, что угодно. Просто рядом. Паша хочет, чтобы Фома был в безопасности. И пока он не уйдет из криминала, этого никогда не будет. Они не могут сойтись и не могут отпустить друг друга, поэтому просто живут, как могут. Ждут. Не говорят об этом вслух и ничего друг другу не обещают. Постель успела остыть, и после холодного пола в кухне, в ней неприятно зябко. Несмотря на то, что они даже поели, Фома все равно чувствует пробирающую дрожь, а потом почти сразу успокаивающее тепло. Паша ложится рядом и аккуратно притягивает его к себе за талию, укладывая на себя сверху, удобно устраивая травмированную руку на своей груди. Лёша против воли задумывается, обнимает ли он так же Юлю, когда они спят в одной кровати. Мысль противная и совершенно ненужная, потому что он не имеет на нее права. Но Паша каким-то шестым чувством всегда ощущает его напряжение, даже в темноте с закрытыми глазами. — Больно? И Лёша не знает, что ему ответить. Потому что черт с ней, с простреленной рукой. С этим можно жить, особенно на анальгетиках. А вот каждый день смотреть на того, кого упустил, думать о том, как он обнимает в постели другую, и улыбаться ей — вот это больно. Поэтому он даже не чувствует, что лжет, когда на Пашин вопрос отвечает коротким и хриплым: — Да. А в следующий момент плечо обжигает поцелуй. И еще один. И выше. Это не мягкое касание губами лба, у Фомы уже нет лихорадки, и он остро воспринимает каждое прикосновение к чувствительной коже. Губы у Паши горячие и слегка обветренные, и это лишь добавляет остроты происходящему. Ощущения ввинчиваются в тело, даже тупая боль в руке отходит на задний план, все мрачные мысли и вовсе испаряются, как не было. Резко становится теплее, и очень хочется прижаться сильнее, обнять в ответ, прикоснуться… но Паша мгновенно реагирует на движение и перехватывает забинтованную руку железной хваткой, не давая пошевелиться. — Давай сегодня без рук, хорошо? Не то чтобы это было реальным вопросом. Не тогда, когда горячий шепот льется прямо в ухо и от этого полуприказного тона по позвоночнику стекает возбуждение. Фома понимает, что они оба не в лучшей форме, но не может отказать в близости ни Паше, ни себе. Особенно сейчас, когда у них, наконец-то появился момент наедине. Поэтому он просто кивает и полностью отдается во власть Пашиных губ, стараясь не шевелиться. Паша все еще держит его в крепком объятии, не давая двинуться, и мягкие поцелуи настолько контрастируют с жесткой хваткой, что Фома загорается еще сильнее. Мало кто знает его таким, но Паша вообще сам по себе мягкий. Вспыльчивый по пустякам, да, но первый в конфликт без причины никогда не полезет. Лёша не отрицает, что, вероятно, смотрит на него сквозь розовые очки, но для него Паша именно такой. У них нет сил на полноценный секс, и даже на долгие ласки. Поцелуи становятся настойчивее, перемежаясь укусами, Фома чувствует, как зубы ощутимо смыкаются на горле, и едва не пропускает момент, когда Пашина рука оказывается в его трусах. Они лежат вплотную, возбуждение под таблетками и болью не очень убедительное, а оргазм, который Паша из него выжимает скорее мучительный, чем в удовольствие. Но в голове становится блаженно пусто, напряжение выходит из тела, оставляя легкий зуд в шее и плечах и тупую боль в руке. Тело расслабляется. Фома изо всех сил борется со сном, когда бедром чувствует, что Паша совсем не возбужден. — Слишком устал, — поясняет он, поправляя на них одеяло. И Фома не может принимать это на свой счет, потому что это не первое его ранение, которое они переживают вместе. Он знает Пашу, а Паша знает его. И это нормально. Просто нужно подождать другого раза. Спать в сыром белье — то еще удовольствие, но вылезать из-под одеяла никто из них не готов. Поэтому Паша просто стягивает с Фомы трусы, вытирает его ими же и сбрасывает с дивана на пол, прежде чем снова лечь рядом и обнять, поглаживая влажную поясницу. Лёша не знает, что Паша думает обо всем этом. О них, о Юле, которая, не то действительно не замечает, не то намеренно игнорирует слона в комнате. Но спрашивать он не собирается. Потому что это неважно, до тех пор, пока он может вот так вот лежать на Пашиной груди, чувствуя его целиком и полностью. Между ними только один слой Пашиного белья, и перед тем, как глаза окончательно закроются, в голове у Фомы мелькает абсурдная мысль, что утром ему придется украсть у Паши трусы. *** У Паши выходной, поэтому им обоим удается выспаться, прежде чем принять душ, разобраться с перевязкой и выйти в коридор. Никаких вопросов, никакой неловкости. Иногда Фоме кажется, что они давно переступили какую-то грань стеснения, и их отношения прочно существуют в тишине громких поступков. Глухонемым отсутствие слов не мешает, Фоме, в целом, тоже, пока Паша рядом. — Спасибо тебе, Паш, большое. И Юле от меня отдельное спасибо передай. «Спасибо за то, что уехала и не мешала». Паша уколол ему обезбол, чтобы рука выдержала то, что он собирается сделать, но надевание пуховика все равно ощущается определенной степени подвигом. Как он втискивался в водолазку, даже вспоминать было больно, но оно стоило того. Водолазка была Пашина, но в ней Фома чувствовал себя лучше, чем в собственной одежде. Графитово-серая, из тонкой шерсти она будто мягко обнимала со всех сторон. А еще скрывала высоким горлом все недвусмысленные синяки на шее. — Береги себя, — попросил Паша, аккуратно сжимая пальцы его левой руки на прощание. — Все будет нормально, — пообещал Фома. — Они знают, что я ранен в правое плечо, наверняка кто-то слил. Но они не знают одной вещи, — он улыбнулся, — я — левша. Паша криво улыбается в ответ, и не говорит, что будет ждать. Но они оба знают, что будет.