Не заслуживаю

Турнир Трех волшебников начнется через несколько дней. Другие школы готовятся поддерживать своих чемпионов, каждый в Хогвартсе уже успел чуть ли не вылизать выбранного Кубком Огня будущего «героя» и победителя. Каждый, но не Эйгон, который прямо сейчас сидит в одиночестве собственной комнаты, ослабив слизеринский галстук. Хотел бы он наслаждаться тишиной, да собственные мысли этого сделать не позволяют. Тихий голос матери звучит, как приговор. Бестолочь, ответила она ему после вопроса «ты любишь меня?». — Спасибо, мам, — с горечью произнес Таргариен, съезжая по стене ниже. И снова «бестолочь», но уже в письме, потому что даже не попытался забросить свое имя в Кубок Огня. Эйгон сжал пергамент в кулаке, чувствуя, как края бумаги впиваются в ладонь. Он швырнул письмо в камин, где огонь жадно поглотил слова, написанные изящным, холодным почерком. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив его резкие черты — высокие скулы, бледную кожу, фиолетовые глаза, которые теперь горели не мистическим огнём Таргариенов, а обычной, человеческой злостью. «Почему она всегда так?». Он зажмурился, пытаясь заглушить голос матери в голове. Но он звучал, как эхо, повторяя одно и то же: «Ты должен быть сильнее. Ты должен быть достоин». Достоин чего? Её любви? Или просто её внимания? Да какого черта он, будучи родным сыном должен выпрашивать внимание матери всеми силами! Почему Рейнира дает внимание и любовь своим детям просто поэтому что они существуют?! Дети Рейниры. О, эти темноволосые бастарды, идеальные во всем. Особенно Джейкерис. Мамина умничка, как насмехался над ним Таргариен. У Эйгона от этой мысли аж челюсти свело. Херов Веларион. Комната, обычно такая холодная и строгая, сейчас казалась ему камерой пыток — тихой, безмолвной, но неумолимо сжимающей его сердце. Он взглянул на зеркало, висевшее, напротив. Отражение смотрело на него пустым, почти чужим взглядом. Фиолетовые глаза, которые должны были сверкать величием его рода, теперь были тусклыми, словно затянутыми пеплом. «Бестолочь». Слово жгло сильнее, чем пламя в камине. А где-то там, за стенами Хогвартса, он — Джейкерис Веларион — блистал, как всегда. Этот золотой мальчик из Гриффиндора с красивыми и мягкими кудрями, темными, как самый крепкий кофе. Даже Кубок Огня, казалось, светился ярче в его присутствии. Все смотрели на него с восхищением, даже Рейнира. А Алисента, его мать, никогда не находила для Эйгона ни доброго слова, ни тёплого взгляда. — Почему не ты? — шептали ему тени голосом матери, заставив скривиться. Потому что он недостаточно хорош. Потому что он — не Джейкерис. Потому что он не любимчик. Потому что он сплошное разочарование с ужасной успеваемостью, прогулами и пристрастию к алкоголю. «Как низко ты пал, Эйгон», — подумал он, прикрыв глаза. Делал все чтобы заглушать голос матери, забыться или хотя бы чтобы заметили, но не для осуждения, а, чтобы беспокоились. Чтобы почувствовать себя нужным хоть немного. Эйгон резко встал, ногти впились в ладони. Он ненавидел это чувство — эту гнилую, разъедающую зависть, которая ползла по жилам, как яд. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог её подавить. Он сидел здесь. Один. Ненужный. Где-то в глубине души, в самом тёмном уголке, жила другая мысль — страшная, стыдная: «Я хочу быть на его месте». «Я хочу, чтобы моя мать смотрела на меня так же, как Рейнира смотрит на своих детей». Но этого не будет. Никогда. И от этого больше всего хотелось сжечь всё дотла. — Херов Веларион, — прошипел он сквозь зубы, представляя, как тот улыбается, как все восхищаются им, как мать гордится им... Эта чертова улыбка. Эйгон обреченно прикрыл глаза, чувствуя, как попал в плен собственных чувств. Непонятных и слишком светлых для него. Улыбка Джейкериса, наверное, самое лучшее что видел и он, Эйгон, не заслуживает получать ее в свой адрес. Но он получает и теряется от этого. Племянник слишком добр к нему. Слишком заботлив. Слишком... близок. Эйгон сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, оставляя на ладонях красные полумесяцы. — Хер-о-ов Веларион, — проскрежетал он, растягивая слово, словно пытаясь его разорвать. Но даже злость не могла заглушить то, что пряталось глубже. Он помнил. Помнил, как Джейкерис подошёл к нему после очередного провального зельеварения, когда профессор унизил его перед всеми одногруппниками в коридоре. — Не слушай его, дядя. Ты лучше, чем он говорит, — голос Джейкериса тогда был тихим, но тёплым, как летний ветер. И эти чертовы карие глаза смотрели на него без тени насмешки — только с... чем-то, от чего Эйгону становилось не по себе. — Заткнись, — тогда огрызнулся он, но Джейкерис только улыбнулся. Эта чертова улыбка. И вот теперь, сидя в своей комнате, Эйгон снова видел её перед собой. Видел, как Джейкерис смеётся, запрокинув голову, как его тёмные кудри падают на лоб, как он ловко ловит снитч на тренировках, а потом оборачивается — ищет его взгляд. — Почему? — прошептал Эйгон, прикрыв глаза. Почему этот мальчишка, этот идеальный, любимый всеми Джейкерис, смотрит на него? На недостойного. На бестолочь. Но хуже всего было то, что Эйгон ждал этого взгляда. Ждал, ненавидя себя за эту слабость. Он встал, шатаясь, будто пьяный, хотя не притрагивался к алкоголю уже два дня. «Если бы он сейчас был здесь...». Эйгон резко отшатнулся, как будто обжёгшись об собственные мысли. — Нет... — прошипел он. Но сердце бешено колотилось, предательски отзываясь на одну лишь мысль. Если бы Джейкерис стоял перед ним, со своей дурацкой улыбкой, с этими глазами, полными... чего? Эйгон не знал. И это сводило его с ума. Он схватился за голову, сжимая виски пальцами, словно пытаясь выдавить эти мысли. — Прекрати... Но они не уходили. Вместо этого перед глазами всплыло воспоминание о теплом прикосновении руки к его плечу и тихий, низкий голос, который Эйгон хочет проклинать день и ночь, как и Рейниру за то, что родила этого мальчишку: «Дядя, ты в порядке?» Эйгон застонал, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Чёрт... Он не должен так реагировать. Не должен хотеть, чтобы это повторилось. Но тело не слушалось, а губы желали. Кровь гудела в жилах, сердце бешено стучало, а в голове крутилось только одно: «Джейкерис...» Эйгон понял, что он пропал. Потерялся в этом всем. Если Рейнира узнает... Если его мать узнает... «Бестолочь» покажется ласковым словом, а привычные пощечины — мягким прикосновением к щеке. — Боги, — прошептал Эйгон, накрыв глаза рукой, — почему вы не позволили мне сдохнуть тогда? Люди молятся Семерым. Молятся единому богу. Молятся часто и не всегда богам. Но молитвы никто никогда не слышит. Их не желают слышать ни боги, ни люди. Молитва — слабость. Вера — молчание. Поэтому Эйгон молча верит, что все это закончится. Слезно молит чтобы одиночество так сильно не душило. Эйгон сидел на краю кровати, его пальцы судорожно впивались в край матраса, словно он боялся, что его унесёт — в пропасть, в небытие, в эту тихую, ледяную пустоту, которая уже давно поселилась у него в груди. Одиночество. Оно не было громким. Оно не кричало, не рвало его на части. Оно просто... было. Как холодный туман, обволакивающий всё внутри, делающий каждый вдох тяжелее предыдущего. Как пустота в желудке, которая не уходила, даже если он набивал его едой или алкоголем. Как ночи, когда он лежал без сна, глядя в потолок, и думал: «Если я исчезну, кто заметит?» Ответ был очевиден. Никто. Нет, это неправда. Один человек заметит. И от этой мысли Эйгону становилось ещё хуже. Он не хотел, чтобы Джейкерис видел его таким. Не хотел, чтобы тот знал, что его «великий дядя» — всего лишь сломанный, никому не нужный человек, который боится собственной тени, собственных мыслей, собственного... желания. Потому что, если Джейкерис узнает, если увидит эту гниль внутри, он отвернётся. Как все. Как мать. Если он узнает, то будет высмеивать. Назовет слабым, как любит это делать Эймонд, хотя сам чертов слабак и нытик, который не может простить Люцериса за ошибку, совершенную еще в детстве. Эймонд сам виноват, но продолжает плакаться мамочке какие бастарды Рейниры плохие и недостойные. Бастрады Рейниры оказавшиеся все в Гриффиндоре. Веселящиеся за своим общим столом прямо сейчас в Большом зале за ужином. Зависть стучит в груди вместо сердца, напоминая о себе, о том, что Эйгон хочет быть частью какой-то компании просто потому что существует. — Ты сейчас прожжешь дыру в том дурмстрангце, — тихо сказал ему Эймонд, насмешливо. — Мне не нравится этот волк, — пробубнил в кубок Эйгон. Криган Старк так мило беседует с Джейкерисом, что аж тошно становится. В Большом зале полно места, но он решил присесть именно рядом Джейсом. Будто Эйгану назло. Чертов Хогвартс со своим Турниром. — Или ты ревнуешь? — усмехнулся Эймонд, наклоняясь ближе к брату. — Я не знал, что ты так плохо видишь одним глазом, — хотел насмешливо, но вышло грубо. Эймонд лишь хмыкнул, потягивая свой тыквеный сок. Даже упоминание Эйгона о его «комплексе» не смогли ни разозлить, ни задеть из-за картины перед ним. Задевает тут только Эйгона собственная ревность. — О, так оно и есть, — протянул он, довольный. — Ты ревнуешь. Эйгон резко повернулся к брату, глаза сверкнули фиолетовым огнём. — Заткнись. Но Эймонд не собирался отступать. Плевать ему как это все может звучать и выглядеть для других слизеринцев за их столом. Хотя, им интереснее гости: суровые северяне и красивые южане. — Почему бы просто не подойти и не увести своего племянника? — он кивнул в сторону Джейкериса, который сейчас что-то оживлённо обсуждал с Криганом. — Он не мой, — прошипел Эйгон, сжимая кубок так, что тот чуть не треснул. — Очевидно, — фыркнул Эймонд, — но ты ведёшь себя так, будто он должен принадлежать только тебе. Эймонд, ты чертовски прав, но мысли о том, что он ничтожество и что не заслуживает такого как Джейкерис разрывают его на части, убивают так медленно и болезненно, разрывая нутро. — Я сказал, заткнись. Эймонд поднял руки, мол «сдаюсь», но усмешка не сходила с его лица. — Как скажешь, братец. Но если ты не сделаешь что-то с этим, — он кивнул в сторону Джейкериса, — то скоро Криган займёт твоё место. Эйгон не ответил. Он лишь бросил последний взгляд на Джейкериса, который сейчас смеялся над какой-то шуткой Старка, а тот был так доволен этим. Его смех. Его улыбка. Всё это — не для него. Гнев и что-то ещё, более тёмное и неуловимое, сковали его грудь. Огонь дракона казался не таким горячим, как это чувство. — Чёрт с ним, — пробормотал Эйгон, разворачиваясь к выходу нормально не поужинав. Пусть развлекается с кем хочет. И как хочет. Эйгона это волновать не должно, но почему-то волнует! То Криган Старк из Дурмстранга, то Бейла Таргариен ошиваются рядом с Джейсом и льнут к нему. Эйгон шагал по коридорам Хогвартса, кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, будто внутри него бился не человек, а зверь, загнанный в клетку. «Он не мой», — повторял он про себя, но от этого становилось только хуже. Почему это его так бесит? Почему он не может просто забыть? Но забыть — значит признать, что Джейкерис ему не принадлежит. А Эйгон… Эйгон уже давно, тайно, в самых тёмных уголках души, хотел, чтобы он принадлежал. — Чёрт! — он резко ударил кулаком по каменной стене, но боль не принесла облегчения. Нет, он найдет способ забыть, отвлечься. Так, как делал всегда: сбежит от себя самого в похоти, разврате и вине. Нужно только найти с кем, а это не будет проблемой для молодого семикурсника, красивого с драконьей кровью в жилах. Эйгон шёл по коридорам Хогвартса, не обращая внимания на любопытные взгляды студентов, которые поспешно расступались перед ним. Его фигура, высокая и подтянутая, в идеально сидящем слизеринской мантии, всегда привлекала внимание. Но сейчас в его глазах горело что-то опасное — не драконья ярость, а человеческая, жгучая потребность забыться. Он знал, куда идти. В Хогвартсе всегда находились те, кто не прочь провести время с Эйгоном Таргариеном. Девушки из других школ, зачарованные его загадочностью, фиолетовыми глазами и холодной красотой. Им нравилось, что он опасен, что от него веет угрозой — но они не знали, что внутри он просто пустой. Сегодня ему было всё равно, кто окажется рядом. Главное — чтобы это помогло заглушить голоса в голове. Он свернул в один из укромных коридоров, где обычно собирались те, кто искал уединения. И почти сразу же наткнулся на неё. Девушка из Шармбатона: высокая, стройная, с каштановыми волосами, собранными в косу. Её карие глаза расширились, когда она увидела его, но в них не было страха — только любопытство и… интерес. — Эйгон Таргариен, — произнесла она, слегка наклоняя голову, а её акцент придавал словам лёгкую музыкальность. — Я слышала о тебе. — Надеюсь, хорошее, — ответил он, останавливаясь перед ней. Его голос звучал низко, почти шёпотом, но в нём чувствовалась заинтересованность, но к сожалению, для нее совершенно неискренняя, а только чтобы поймать на крючок. Она улыбнулась, чуть прикусив нижнюю губу. — Разное. Но мне нравится составлять собственное мнение. Эйгон почувствовал, как в жилах разливается тепло. Вот оно. Просто, понятно, без лишних слов. — Тогда давай познакомимся ближе, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Девушка не отступила. Наоборот, её глаза блеснули азартом. — Меня зовут Клианта Тирелл. — Красивое имя, — провёл пальцем по её запястью, чувствуя, как её пульс участился. Клианта засмеялась тихо, словно они делились секретом. — Ты именно такой, как я представляла. — А какой? — Опасный. Как и подобает дракону. Эйгон усмехнулся. Если бы она знала, насколько он слаб на самом деле. Но сейчас это не имело значения. Он наклонился, приблизив губы к её уху: — Хочешь узнать, насколько? Клианта задержала дыхание, затем кивнула. Эйгон взял её за руку и потянул за собой в Тайную комнату, которую нашел случайно пару лет назад.

***

Клианта спала рядом, её каштановые волосы рассыпались по подушке. Она была красива. Умела целоваться. Но… Это не помогло. Не помогло и вино. Голоса не умолкли. Пустота не исчезла. А где-то там, в Большом зале, Джейкерис всё так же смеялся с Криганом Старком. Пока Эйгон представлял, что целует его, а не какую-то Тирелл. Эйгон закрыл глаза. — Чёрт… — прошептал он. И понял, что ничто не сможет заглушить то, что он чувствует, хоть снова вены вскрывай в пьяном бреду.

***

Холодный лунный свет падал на Астрономическую башню, окрашивая каменные стены в мертвенно-синий оттенок. Эйгон сидел на подоконнике, зажав между пальцев почти пустую бутылку огненного виски. Голова гудела, но мысли, вопреки ожиданиям, не притупились — они жгли изнутри, ясные и острые, как лезвие. Так уже было когда-то. Алкоголь уже доводил Эйгона до края пропасти, из которой смогла вытащить его Хелейна. Нет, не вытащить. Его младшая сестра спасла ему жизнь, нарушив закон о том, что до семнадцати лет колдовать вне Хогвартса нельзя. Эйгон помнит, как она тогда дрожала и плакала, как всеми силами пыталась произносить и выводить заклинания правильно лишь бы спасти своему никчемному брату жизнь, лишь бы остановить кровь из вскрытой осколком от бутылки огневиски вены. В тот вечер он страшно напился, зная, что мать и Эймонд не дома. Хотел сделать все по-тихому, но в гневе разбил бутылку и долго смотря на большой осколок, решился, пока обеспокоенный голос Хелейны щебетал что-то за дверью его комнаты. Матушка так и не узнала об этом инциденте. Она бы волновалась. Первое время, а после этого устроила разнос. «Бестолочь». «Недостойный». «Он смеётся с другими». Он резко опрокинул остатки виски в горло, но даже алкоголь не мог заглушить голос, который звучал в его голове уже который час: «Ты боишься. Боишься, что он увидит, какой ты на самом деле». — Заткнись… — прошипел Эйгон, сжимая бутылку так, что стекло затрещало. Тишину внезапно нарушил скрип двери. — Я знал, что найду тебя здесь. Голос был низким, тёплым, слишком знакомым. Эйгон медленно повернул голову, смотря на него уставшим, пьяным взглядом. Таким безразличным и пустым. Джейкерис стоял в дверном проёме, залитый лунным светом. Его тёмные кудри были слегка растрёпаны, будто он перед этим бежал, а в руках он держал… — Это что? — хрипло спросил Эйгон, прищурившись. — Ты не поужинал, — Джейкерис шагнул ближе, протягивая свёрток. — Домовые эльфы сказали, что ты не приходил. Эйгон не шевельнулся. Он уставился на свёрток, словно тот был заговорён. — Зачем? Джейкерис слегка нахмурился. — Потому что ты голоден. — Не о том спрашиваю, — Эйгон резко встал, шатаясь, виски ударило в голову, но он проигнорировал это. — Зачем ты всё время приходишь? Зачем смотришь? Зачем приносишь эту хрень, будто я какой-то слабак, который сам о себе позаботиться не может?! «Я ведь и впрямь слабак, неспособный позаботиться о себе». Джейкерис не отступил. Его карие глаза, обычно такие мягкие, сейчас стали твёрдыми. — Потому что ты мне небезразличен. Эйгон застыл словно от заклятия, почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Врёшь, — прошептал он. — Нет. — Врёшь! — он рванул вперед, схватив Джейкериса за воротник мантии. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Эйгон чувствовал его дыхание — ровное, спокойное, не такое, как его собственное, сбитое и пьяное. — Ты… ты просто… «Боишься сказать правду, верно? Посчитаешь, что она заденет меня. Ты слишком добрый для этого гребаного мира, Джейс». Джейкерис не пытался вырваться. Он просто смотрел. Прямо в его фиолетовые глаза. — Я не Эймонд, — тихо сказал он. — И не Алиснта. Мне не нужны твои маски. Эйгон дрожал. Его пальцы впивались в ткань гриффиндорской мантии, но он не мог заставить себя отпустить. «Я ненавижу тебя, Рейнира. Ненавижу за то, что получала все внимание отца. Ненавижу за то, что считаешься отрадой и жемчужиной нашего сраного дома Дракона. Ненавижу за то, что не была мне старшей сестрой и называла полубратом. Ненавижу за то, что родила такого прекрасного сына как Джейкерис». — Ты не знаешь, какой я на самом деле… — почти прошипел Эйгон. — Знаю. — Нет! — Эйгон толкнул его, отшатнувшись. — Ты видишь только то, что хочешь видеть! Ты не знаешь, что во мне гниль, что я… Голос сорвался. «Что я простой кусок дерьма. Слабый. Никчемный. Ни на что не способный. Всегда сбегающий от проблем и самого себя. Я — разочарование дома Таргаринов». Мать часто говорила, что Семеро отвернулись от нее в день, когда родился Эйгон. Ругалась, называла позором такой большой и великой семьи Волшебного мира. Единственной семьи способной оседлать драконов. Джейкерис выпрямился, поправил мантию, но не ушёл. — Я видел тебя пьяным. Видел злым. Видел сломанным, — он сделал шаг вперёд. — И всё равно пришёл. Эйгон застыл. — Почему? — обреченно спросил Таргариен, чувствуя то, как щиплет глаза от слез. Он недостоин этих слов. Недостоин такого хорошего отношения к себе. Недостоин внимания. Джейкерис медленно поднял руку и коснулся его щеки. — Потому что я выбираю тебя. И в этот момент Эйгон сломался. Он схватил Джейкериса за запястье, но не чтобы оттолкнуть — чтобы прижать его ладонь крепче, прикрыв глаза. — Ты… идиот… — его голос дрожал. Джейкерис улыбнулся. Этой самой улыбкой. — Твой идиот. И Эйгон обхватив его лицо, поцеловал. Смазано. Отчаянно. Так просяще. Как будто это был последний шанс. Как будто завтра Турнир, и один из них может не вернуться. Джейкерис ответил ему без напора, только притянул к себе за плечи и Эйгону этого было достаточно чтобы потеряться окончательно, почувствовать, что умирает и ему нравится это. — Соблазнил малолетку, какой кошмар, — довольно произнес Эйгон ему в губы. Джейс только усмехнулся, широко улыбнувшись. — Мне шестнадцать, — напомнил он Таргариену. — А мне восемнадцать! — И что? — Джейкерис приподнял бровь, его пальцы осторожно скользнули по челюсти Эйгона, заставляя того содрогнуться. — Разница не такая уж большая. Эйгон застонал, чувствуя, как его разум медленно тонет в этом прикосновении, в этом тепле, которого он так долго избегал. — Ты не понимаешь… — он попытался отстраниться, но Джейкерис не отпускал. — Я понимаю, — голос Джейкериса был твёрдым, но нежным. — Я понимаю, что ты боишься. Что ты думаешь, будто не заслуживаешь этого. Но ты ошибаешься. — Перестань… — Нет. — Джейкерис… — Я не уйду, — Джейкерис прижал лоб к его, заставляя Эйгона открыть глаза. — Ни сейчас, ни после. И в этот момент что-то внутри Эйгона сжалось, хотело закричать о том, чтобы Джейс открыл глаза. Чтобы он понял, что Эйгон не тот, кто заслуживает этого золотого мальчика с мягкими темными кудряшками. Он не знал, что это — страх, надежда или просто усталость от бесконечной борьбы с самим собой. Но он больше не мог сопротивляться. — Чёрт с тобой, — прошептал он, целуя Джейкериса снова, уже не сдерживаясь. Их губы встретились в поцелуе, который был одновременно и отчаянным, и нежным. Эйгон чувствовал, как его сердце бьётся так сильно, что, кажется, готово вырваться из груди. Он не знал, как они объяснят это всем — Рейнире, Алисенте, всему Хогвартсу. Он не знал, что будет завтра, но сейчас, в лунном свете Астрономической башни, с губами Джейкериса на своих, он впервые за долгое время почувствовал себя кому-то нужным.